Ворон не тронет вишню

Автобус вонял. Не тем дешёвым освежителем, которым водитель опрыскивал салон каждые три часа, а чем-то более въедливым — старым пластиком, нагретым батареями, чужим потом, засохшим в обивку сидений, и сладковатой вонью табака из водительской кабины. Вика сидела у окна, подтянув колени к груди, хотя места было достаточно. Просто так было удобнее — сжаться в комок, сделать себя меньше, чтобы никто не сел рядом. За десять часов дороги из Миннесоты в Северную Дакоту никто и не пытался. Она смотрела в окно, но не видела пейзажа. Бесконечные поля тянулись до горизонта, серые под низким небом, разрезанные редкими полосами сосновых лесов. Сентябрь в этих краях не пахнет золотом — он пахнет гнилой листвой, сыростью и чем-то обречённым. Дождь начинался и заканчивался четыре раза за последний час, оставляя на стекле разводы, похожие на чужие следы пальцев. Вика смотрела на них, переводила взгляд на мокрый асфальт, на редкие машины, которые обгоняли автобус с тупым упрямством, и ни о чём не думала. Это было главное умение, которое она освоила за шесть лет в Миннесоте: думать ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Не включать воспоминания на полную громкость. Держать их на фоне, как радио, которое работает, но ты не слушаешь. В наушниках шумел дождь. Не тот, что за окном — прерывистый, злой, с порывами ветра, — а записанный кем-то в студии: ровный, белый, стерильный. Вика скачала эту запись три года назад, когда поняла, что тишина в её комнате слишком громкая. Тишина в бабушкином доме была особенной — не пустой, а плотной, как вода. Она давила на уши. Шум дождя создавал иллюзию, что мир снаружи существует, просто он мокрый и далёкий, и тебя там нет. Сейчас она слушала запись, но не спала. Не могла. Горло сжималось от предвкушения, которое она отказывалась называть страхом. Страх — это когда есть что терять. А Вике Янг нечего было терять уже шесть лет. Она поправила рукав чёрного свитера — слишком большого, с вытянутыми манжетами, — и провела пальцами по шраму на левом запястье. Старая история, не глубокая, не опасная. Просто однажды в тринадцать лет ей захотелось убедиться, что она всё ещё чувствует боль. Оказалось, да. С тех пор она носила часы, чтобы не видеть. Часы сдохли ещё в прошлом году, но ремешок остался. Автобус замедлился. Вика подняла голову. Впереди, за очередным поворотом, показалась табличка. Деревянная, выцветшая до бледно-жёлтого, с трещиной посередине. Надпись чёрной краской, облупившейся настолько, что буквы читались с трудом: ROWA FALLS, POP. 2847 Буквы «N» не хватало, и «POP» выглядело как насмешка — будто город не гордился своим населением, а извинялся за него. — Роуэн-Фоллс, — объявил водитель, не поворачивая головы. — Десять минут. Вика выключила запись дождя. Тишина в автобусе оказалась другой — не как дома, а как в пустом зале ожидания: гулкая, с привкусом пыли. Она встала, достала с полки рюкзак — старый, зелёный, с оторванным нижним карманом, который бабушка так и не зашила, — и направилась к выходу. Водитель курил, стоя у открытой двери, и не посмотрел на неё. Вика шагнула на асфальт — и воздух ударил в лицо. Она забыла, как здесь пахнет. В Миннесоте запахи были другими: озеро, пресная вода, жареный лук из закусочной на углу, бензин на заправке, где Вика покупала кофе каждое утро по пути в школу. Здесь пахло мокрой сосной — тяжело, смолисто, — и чем-то ещё. Сладким. Приторным, как лекарство, которым бабушка поила её от кашля. Вишня. Запах шёл издалека, с северной стороны, где за кромкой леса начинались поля Фостеров. Вика не видела их отсюда, но чувствовала. Сладкая, чуть гнилая нота висела в сыром воздухе, смешиваясь с дизельным выхлопом автобуса и запахом мокрого бетона. Город встречал её не хлебом-солью, а вишнёвым дыханием, и от этого становилось тошно. Автовокзал Роуэн-Фоллс представлял собой будку из серого кирпича с треснутым стеклом в кассе. Дверь была заклеена синей изолентой крест-накрест. Над будкой висел тусклый фонарь, который горел даже днём — просто по привычке, потому что выключателя, видимо, не было. Рядом с будкой — две скамейки, выкрашенные зелёной краской, которая облезла и оставила на дереве пятна, похожие на лишай. Вика стояла под мелким дождём, смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и мерзкое одновременно. Не ностальгия. Ностальгия — это когда скучаешь по тому, чего больше нет. А она не скучала по этому городу. Она его ненавидела ещё до того, как уехала. Но ненависть к месту — это всё равно что ненавидеть погоду. Бессмысленно. Отец стоял у старого синего «Форда» F-150, припаркованного на обочине в двадцати метрах от будки. Он курил — Вика видела дым, который ветер сразу же разрывал в клочья, — и смотрел в пол. Даже не на неё. На мокрый асфальт, в лужи, в которые падали капли и расходились кругами. Он похудел. Это было первое, что она заметила. Раньше Дэниел Янг был широким, тяжёлым — лесоруб, мать его, какие там сантименты. Теперь он выглядел так, будто его высушили на солнце. Куртка — та самая, зелёная флисовая, с потёртыми локтями, — висела на нём мешком. Волосы, тёмно-русые когда-то, поседели на висках так густо, что казалось, будто кто-то провёл кистью, обмакнутой в белую краску. Борода — щетиной, неаккуратной, с седыми проплешинами. Глаза он поднял, только когда Вика подошла на расстояние трёх шагов. Серые. Уставшие. С красными прожилками — то ли не спал, то ли пил. Вика не спрашивала. — Привет, Ви, — сказал он. Голос не изменился — низкий, чуть хриплый, как будто он всё ещё разговаривал с ней каждый день, а не молчал шесть лет. — Здравствуй, Дэниел, — ответила она. Отец не улыбнулся. Она тоже. Он протянул руку к её рюкзаку, она позволила ему взять его, и они разошлись вокруг капота, как два незнакомца, которые случайно оказались в одном месте. Ни объятий. Ни «как ты доехала». Ни «я скучал». Вика села на пассажирское сиденье — обивка треснутая, пружины продавлены, под ногами пустая пачка «Eagle 20's» и засохшая жвачка — и захлопнула дверь. Отец завёл двигатель. Дизель чихнул, кашлянул и заработал с надрывным гулом, который Вика помнила с детства. Та же машина. Те же царапины на бардачке. Та же вмятина на торпеде, которую она сделала в девять лет, когда ударила по ней кулаком, потому что мать обещала взять её с собой на озеро, но забыла. Отец включил радио. Старый кантри — хриплый голос, гитара, скрипка. Вика ненавидела кантри. Он знал. Ей было плевать. — Как бабушка? — спросил он, не глядя на неё. — Плохо, — сказала Вика. — Сердце. Отец кивнул, будто ожидал этого. Больше он не спрашивал ни о чём. Дорога до дома заняла семь минут. Вика считала. Она знала этот маршрут: с автовокзала на Грейвс-роуд, потом налево, мимо лесопилки, потом через перекрёсток, где когда-то был магазинчик, а теперь пустырь с торчащими из земли трубами, потом мимо вишнёвой фермы, и — наконец — жилые дома. Лесопилка выглядела так, будто её закрыли вчера и забыли. Ржавые ворота, табличка «Bill’s Timber» с отвалившейся буквой «B», так что осталось «ill’s Timber» — «дерево больного». Забор из сетки-рабицы, прорванный в трёх местах. На территории — горы опилок, серых от дождя, и пара старых тракторов, у которых кто-то снял колёса. Вика помнила, как отец водил её сюда, когда ей было семь. Она тогда испугалась бензопилы — визг, запах масла, брызги опилок. Отец рассмеялся и сказал: «Это музыка леса, дочка». Теперь она смотрела на лесопилку и думала, что лес, наверное, рад, что его перестали пилить. Ферма Фостеров была другой. Живой. Слишком живой. Бесконечные ряды вишнёвых деревьев тянулись вдоль дороги, насколько хватало глаз — ровные, подстриженные, с тёмными, почти чёрными в этом свете стволами. Вдали виднелись амбары — красные, с белыми крышами, как на открытках, которые продают туристам в других штатах. Здесь туристов не было. Здесь была только вишня. Вика смотрела на деревья и вспоминала. Ей восемь лет. Мать ведёт её за руку через эти же ряды, но тогда был июль, и вишня висела на ветках тяжёлыми гроздьями — красная, почти чёрная, с блестящими боками. Мать срывает ягоду, протягивает ей. «Попробуй, Ви. Это наша вишня. Самая сладкая в мире». Вика жуёт, косточка остаётся на языке, мать смеётся: «Косточку выплюнь, а то вырастет дерево в животе». Вика выплёвывает, мать целует её в макушку. Пахнет от матери вишней и чем-то ещё — цветами, может быть. Или просто летом. Вика моргнула. Картинка исчезла. Остались только серые поля, мокрые ветки и запах, который теперь вызывал не улыбку, а тошноту. Она не знала почему. И не хотела знать. — Город не изменился, — сказала она, скорее чтобы сказать, чем чтобы поделиться мыслью. — Не изменился, — подтвердил отец. Он не добавил «добро пожаловать обратно». Потому что это не было возвращением. Это была ссылка. Они проехали вывеску «Welcome to Rowan Falls». Краска выцвела до бледно-синего, буквы были выведены от руки, с разным наклоном, как будто их рисовали несколько человек, каждый из которых не умел писать каллиграфическим почерком. Под надписью — чья-то чёрная надпись маркером: «Go home». Кто-то зачеркнул «home» и написал «fuck yourself». Потом кто-то третий закрасил матом чёрной краской, но не полностью, так что читалось и то и другое. «Добро пожаловать в Роуэн-Фоллс. Иди нахуй». Вика почти улыбнулась. Почти. Дом стоял на окраине, на Кленовой улице, которая не имела ни одного клёна. Деревянный, двухэтажный, с верандой, на которой когда-то стояли горшки с цветами — мать любила герань, красную, как вишня. Теперь горшки исчезли. Остались только тёмные круги на деревянном полу. Ступеньки скрипели — Вика наступила на третью, и она прогнулась с таким знакомым звуком, что внутри что-то кольнуло. Она подавила это чувство, как подавляла всё остальное последние шесть лет. Отец открыл дверь ключом, который висел на гвозде у косяка. Не замок — навесной, ржавый, который можно было сбить одним ударом. Но в Роуэн-Фоллс никто не запирал двери. Или запирали, но не те, кто жил на Кленовой. Внутри пахло кофе и опилками. Кофе — свежий, только что сваренный. Опилки — старые, въевшиеся в дерево, в половицы, в стены. Отец работал с деревом всю жизнь, и дом пах им, как его руки пахли смолой, которую не отмыть даже с мылом. Прихожая — узкая, с вешалкой, на которой висели две куртки: его, зелёная, и её, чёрная кожаная. Мамина. Вика узнала её сразу. Потертая на локтях, с потускневшими молниями, с запахом — если подойти ближе — старой кожи и чего-то сладкого. Маминых духов, которые выветрились шесть лет назад, но Вике казалось, что нет. Она не сняла куртку. Прошла мимо, в гостиную, потом на кухню, потом к лестнице. Всё было так же. Диван — тот же, с выцветшими подушками. Телевизор — старый, кинескопный, который включался с полминуты и гудел, как холодильник. Стол на кухне — с клеёнкой в клетку, которую мать клеила сама, потому что «так веселее». Кружки на полке — те же, с трещинами и потёртыми рисунками. Одна — с надписью «World’s Best Mom», стёртой до «W ld s st M». Вика смотрела на неё две секунды и отвернулась. — Комната твоя, — сказал отец из прихожей. — Наверху. Я ничего не трогал. Вика кивнула и начала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели в том же порядке, что и в детстве: третья, пятая, седьмая. Вика помнила это, хотя не пыталась запоминать. Тело помнило. Она остановилась на площадке, посмотрела на дверь в спальню матери — закрытую, с табличкой «Не входить», которую повесила мать, когда Вике было десять, и которую никто не снял. Вика не стала проверять, заперто ли. Не сейчас. Её комната была в конце коридора. Она открыла дверь и замерла на пороге. Комната выглядела так, будто время остановилось шесть лет назад. Розовое покрывало — выцветшее, но всё ещё розовое, с оборками, которые она ненавидела в двенадцать лет. Плакаты на стенах: Nirvana, The Cure 一 группы, названия которых она забыла. Мамины плакаты. Мама слушала эту музыку, когда была молодой, и повесила их в комнату Вики, потому что «ты должна знать хорошую музыку, а не эту попсу, которую слушают твои одноклассники». Вика тогда злилась. Теперь смотрела на Курта Кобейна в чёрно-белом и чувствовала странную благодарность к женщине, которая умерла, не успев увидеть, что её дочь выросла и всё-таки начала слушать попсу. Тайком. В наушниках. Чтобы никто не узнал. Книги на полке — детективы, фэнтези, старая энциклопедия мифов, которую она выменяла у соседского мальчика на три шоколадки. Игрушки — плюшевый кролик с оторванным ухом, которого мать обещала зашить, но не зашила. На письменном столе — чернила, засохшие в открытой бутылке, и тетрадь с её детским почерком на обложке: «Викка Янг. Английский язык. 5 класс». Ей было двенадцать, когда она уехала. В этой комнате она была ребёнком. Теперь ей семнадцать, она курит (редко, втайне), пьёт кофе чёрным (бабушка говорила, что это «портит желудок»), и умеет печь вишнёвый пирог так, что пальчики оближешь. Презирает себя за этот навык. Никому не говорит, что пирог удаётся, только когда она думает о матери. На шкафу стояла картонная коробка. Серая, с надписью «Books» на боку, заклеенная скотчем. Вика смотрела на неё, и внутри поднималось то самое чувство, которое она так старательно душила последние годы. Любопытство. Страх. Предчувствие. Она не открыла коробку. Села на кровать — пружины жалобно скрипнули, матрас прогнулся ровно настолько, чтобы напомнить, что он старый, — и посмотрела в окно. За окном — сосны. Чёрные, старые, с ободранной корой. Они росли сразу за домом, в двадцати метрах от заднего крыльца. Лес назывался Чёрным Бором, хотя официально у него не было названия. Вика помнила, как боялась его в детстве — казалось, что между стволами кто-то стоит и смотрит. Мать говорила: «Это ветер, глупая». Отец молчал. Теперь Вика смотрела на сосны и думала, что они всё те же. А она — нет. Она легла на кровать, не снимая обуви. Ботинки — тяжёлые, с железными шнуровками — оставили грязные следы на розовом покрывале. Ей было плевать. Она смотрела в потолок, на котором в детстве наклеила светящиеся звёзды. Они уже не светились — фосфор умер ещё лет пять назад, — но оставались на месте, как память о девочке, которая верила, что космос можно приклеить к потолку двусторонним скотчем. В наушниках снова зашумел дождь. Вика закрыла глаза. Воспоминание пришло без спроса, как всегда. Бабушкина комната в Миннесоте. Маленькая, с запахом камфоры — бабушка верила, что нафталин отпугивает моль, а заодно и всё остальное живое. Занавески зашторены, даже днём. На столике у кровати — стакан воды, таблетки от сердца, Библия, которую бабушка не открывала, но держала «на всякий случай». Бабушка сидит на краю кровати, собирает чемодан. Руки дрожат — не от старости, от нервов. Вика стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит. Она не плачет. Она разучилась плакать четыре года назад, когда поняла, что слёзы не возвращают мёртвых. — Ты похожа на неё, — говорит бабушка, не поднимая головы. Голос сухой, как старая газета. — Не повторяй её ошибок. Пауза. Бабушка складывает свитер — серый, оверсайз, тот самый, в котором Вика ходила всю зиму. Кладет его в чемодан. Поправляет угол. — И не пей их вишнёвый сок на фестивале, что бы ни случилось. Вика тогда не поняла. Решила, что бабушка заговаривается — возраст, сердце, таблетки. Спросила: «Почему?» Бабушка подняла голову. Посмотрела на неё — впервые за всё время. Глаза — выцветшие, голубые, почти белые, но взгляд тяжёлый, как намокшая земля. — Потому что после того, как выпьешь, ты уже не своя. Ты становишься их. А потом уже не вернуться. Вика хотела спросить: «Чьих?» Но бабушка уже отвернулась, застегнула молнию на чемодане и встала. Подошла к Вике. Обняла. Впервые за шесть лет. Объятие было сухим, колючим, неудобным — бабушка была ниже, худая, с острыми ключицами, которые впивались в грудь Вики. Пахло от неё камфорой, старым деревом и чем-то ещё — тем самым лекарством, которым она поила Вику от кашля, сладким и противным. «Ты похожа на неё», — повторила бабушка в макушку. — «Не повторяй её ошибок». Потом отстранилась. Пошла на кухню — пить чай. Как будто ничего не случилось. Как будто она не обнимала внучку впервые за шесть лет и не говорила странных вещей про вишнёвый сок. Вика открыла глаза. Потолок. Звёзды, которые не светятся. Шум дождя в наушниках. Внизу отец гремит кастрюлями — ужин, наверное. Вика не была голодна, но знала, что придётся спуститься, потому что иначе он придёт проверять, жива ли она. Она села на кровати. Посмотрела на коробку на шкафу. «Потому что после того, как выпьешь, ты уже не своя». Что за хрень? Фестиваль — дурацкая ярмарка с вишнёвыми пирогами и конкурсом на лучший самогон в который взрослые добавляют вишню. Вика помнила его с детства — мать водила её, когда ей было десять, и она каталась на пони, а потом у неё разболелся живот от сладкой ваты. Никакого вишнёвого сока. Только лимонад и яблочный сидр для детей. Может, бабушка имела в виду что-то другое. Может, она имела в виду не сок, а… Вика не знала. И не хотела знать. Она устала. С дороги, от воспоминаний, от запаха вишни, который всё ещё чувствовался даже здесь, в комнате с закрытым окном. Она встала. Подошла к окну. Открыла створку — старая рама поддалась с противным скрипом, как будто её не открывали годами. В комнату ворвался холодный воздух, пахнущий мокрой корой, сырой землёй и — да, чёрт возьми, — вишней. Где-то там, за соснами, за полями, в темноте, которая только начинала сгущаться, Фостеры собирали урожай. Вика не видела их, но знала. В городе всегда знали, когда на ферме что-то происходит — запах становился сильнее, слаще, почти приторным. Как будто вишня хотела, чтобы её заметили. Вика закрыла окно. Она спустилась вниз. Отец сидел за кухонным столом, перед ним — две тарелки с гречкой и тушёнкой. Он уже ел, быстро, без удовольствия, как человек, который давно забыл вкус еды и ест, потому что надо. — Садись, — сказал он, не глядя. Она села. Взяла вилку. Гречка была пересолена. Тушёнка — жирная, с кусками, которые хрустели на зубах. Она ела молча. Он тоже молчал. На стене за его спиной висели часы с кукушкой. Кукушка не вылезала уже лет десять — сломалась. Часы тикали, но показывали разное время: одни стрелки стояли на трёх, другие — на восьми. «Город похож на кладбище», — подумала Вика, жуя пересоленную гречку. — «Только крестов нет». Она не знала, что через месяц будет стоять у озера с вишнёвым пирогом в руках и смотреть в лицо убийцам своей матери. Не знала, что коробка на шкафу хранит дневник, который перевернёт всё. Не знала, что красные нитки в лесу — не украшение. Она ничего не знала. И это было последнее спокойное «ничего» в её жизни.