Седьмой вагон до полуночи

Чуя ненавидел это время суток. Полупустой вагон метро Йокогамы, тусклый свет, ритмичный стук колёс. И Дазай, развалившийся на сиденье напротив с книгой, которую он даже не переворачивал. Всё это было лишь сплошным притворством. — Ты специально сел в мой вагон? — голос Чуи тише обычного. Не хватало ещё привлекать внимание. — О, Чуя-кун, как грубо. Мы просто случайно… — Дазай поднимает взгляд, и в его улыбке нет ничего случайного. — …разделяем вечернюю тоску. Поезд дёргается. Свет мигает. В вагоне, кроме них, только спящий старик в дальнем углу и девушка в наушниках, уткнувшаяся в телефон. Чуя чувствует запах бинтов, дождя и чего-то глубоко чужого, отчего внутри всё сжимается. Он пересаживается ближе. Садится рядом. Дазай молча откладывает книгу. Их руки встречаются на колене Чуи. Ладонь Дазая ледяная, он всегда такой, даже летом. Чуя не отстраняется. Это игра, которую они оба знают наизусть, но каждый раз — как в первый. — Следующая станция — через восемь минут, — шепчет Дазай ему в ухо, почти касаясь губами мочки. — Что будем делать, маленький кот? Чуя рычит, но беззлобно. Он разворачивается, вжимая Дазая в пластиковую спинку сиденья. Их лица в нескольких сантиметрах. Дыхание сбивается. Дазай первым сокращает расстояние. Поцелуй получается грубым — скорее укус, скорее подтверждение: «ты мой, и никто вокруг этого не изменит». Чуя отвечает тем же. Его пальцы зарываются в тёмные волосы, стягивая их в кулак. Дазай тихо выдыхает — то ли от боли, то ли от удовольствия. Поезд ныряет в тоннель. Стёкла темнеют, превращаясь в зеркала. Чуя ловит их отражение: свои пальцы в волосах Дазая, Дазаеву ладонь на своей пояснице. Это видение длится секунду — и исчезает, когда поезд вылетает на свет. Он отворачивается первым. Потому что смотреть на них со стороны — слишком честно. Чуя оказывается сверху, бёдра прижаты к бёдрам. Дазай смотрит так, будто это он держит нити. Дальше — только руки. Чуя проводит ладонями под рубашкой Дазая — от пояса до лопаток, по рёбрам, по позвоночнику. Кожа под пальцами горячая, хотя Дазай вечно мёрзнет. Чуя нажимает сильнее, вжимая его в сиденье, и чувствует, как под ладонями бьётся чужое сердце. Дазай не стонет. Только выдыхает резко — и прикусывает ворот рубашки Чуи, чтобы не издать ни звука. Зубы впиваются в ткань, и от этого жеста у Чуи темнеет в глазах. — Ты… — начинает Чуя, но Дазай не даёт закончить. Он перехватывает его бёдра и тянет на себя — ближе, так, что между ними не остаётся воздуха. Трение начинается само собой — в такт поезду, но Чуя сбивает ритм. Двигается вразрез: поезд ускоряется — он замирает. Поезд тормозит — он толкается вперёд. Дазай тихо смеётся ему в шею: — Ты всегда такой непослушный? — А ты всегда такой многословный? Чуя ведёт губами по бинтам на шее Дазая — не целуя, просто дыша. Тепло скапливается под тканью, и Дазай на секунду закрывает глаза. Чуя запоминает это лицо: без улыбки, без притворства. Просто человек, который сейчас никуда не денется. Вдруг Чуя замирает. И медленно — очень медленно — засовывает палец под бинт на предплечье Дазая. Не глубже, чем на фалангу. Просто чувствует пульс под тканью. — Считаешь? — шепчет Дазай. Голос севший. — Заткнись. Я слушаю. Поезд звенит, объявляя станцию. Девушка выходит. Старик не просыпается. Чуя утыкается носом в ямку у ключицы Дазая. Вдыхает запах: дешёвое мыло из капсульного отеля, йод, табак (хотя Дазай не курит) и что-то сладкое, вроде засохшего сока. Этот набор Чуя возненавидит через неделю. И будет специально сворачивать в переулок, где пахнет так же. Ритм сбивается окончательно. Чуя двигается быстрее — коротко, отрывисто, прижимаясь всем телом. Дазай впивается пальцами ему в бёдра, оставляя синяки, которые проступят только завтра. Чуя ловит его взгляд — тёмный, влажный, без привычной насмешки. — Не останавливайся, — шепчет Дазай. И это звучит почти как просящее «пожалуйста». Чуя кончает первым — молча, только выдыхая Дазаю в плечо. Напряжение уходит волной, оставляя дрожь в пальцах. Дазай следит за его лицом, и Чуя видит: он тоже на грани. Ещё несколько движений — и Дазай замирает, запрокидывая голову. Без звука. Только сжатые челюсти и сбитое дыхание. Они сидят так минуту. Может, две. Поезд стучит по рельсам. Чуя проводит большим пальцем по нижней губе Дазая — не стирая, а наоборот, размазывая то, что уже есть. — След от твоего клыка, придурок, — выдыхает Дазай. Глаза блестят. Чуя проводит языком по своей собственной губе, ловя остаточный привкус: железо и соль. — Кровь, — констатирует он. — Моя, — уточняет Дазай с какой-то странной гордостью. Почему мне хорошо только с тобой в этом дерьмовом вагоне? — проносится в голове у Чуи, но вслух он говорит лишь: — Приготовь платок. Грязный. Дазай молча достаёт белый платок из кармана пальто. Подаёт. Чуя вытирает себя, потом бросает платок Дазаю на колени. — Стирай сам. — Ты же знаешь, я не умею, — Дазай снова улыбается, но мягко. Устало. Они сидят так до полной остановки. Двери открываются, выпуская холодный ветер с платформы. Дазай встаёт первым, подаёт руку. — На сегодня хватит представлений? Чуя молча берёт его за запястье, нащупывая пульс под бинтами — частый, сбивчивый, живой. Выходят они вместе. Руки расцепляются только перед турникетами. На платформе Чуя останавливается. Дазай делает два шага, потом тоже замирает. Они не оборачиваются. Ветер с путей треплет полы пальто. Кто-то из них делает шаг назад. Кто — неважно. В следующем вагоне, через десять минут, кто-то найдёт забытую книгу. На странице 42 — лёгкое тёмное пятно. То ли кофе, то ли след от пальца, который держали слишком крепко. Но это будет уже совсем другая история.