Последний из Этерна. Книга I: Философский камень

Они шли по Косому переулку, и вокруг по-прежнему кипела та особая, слишком густая для одного дня жизнь, к которой Александр еще не успел привыкнуть: скрипели вывески, спорили покупатели, мелькали птицы в клетках, шуршали мантии, пахло мокрым камнем, бумагой, яблочной патокой и чем-то острым из лавки зелий. Но все это словно отодвинулось на второй план в тот самый миг, когда Макгонагалл произнесла: - Возможно, опеку над тобой возьмет семья Диггори. Он повторил про себя фамилию несколько раз. Ничего. Никакой внутренней ниточки, никакого знакомого эха, никакого чувства, что он уже слышал это имя. Просто звук. Непривычный, уверенный, суховатый. Из тех фамилий, которые в устах других людей, наверное, звучат как что-то понятное и солидное. Для Александра же это было просто очередное слово, за которым скрывалось новое изменение. - Кто это? - спросил он, когда они свернули мимо лавки с телескопами и хрустальными линзами. Макгонагалл не ответила сразу. Она шла чуть впереди, и Александр уже заметил за ней эту манеру - не торопиться с ответом, если вопрос требует не только слов, но и правильного порядка этих слов. - Семья, - сказала она наконец. - Уважаемая. Надежная. Достаточно разумная, чтобы не превращать чужие трудности в спектакль. - Они знают про меня? - В общих чертах им расскажет директор Дамблдор. - Это значит, что им не скажут всего? - Это значит, что им скажут достаточно. Ответ был в ее духе. Точный, сдержанный и вместе с тем раздражающе неполный. Александр некоторое время шел молча. У самого поворота к лавке с перьями он остановился так внезапно, что Макгонагалл тоже замедлила шаг и обернулась. - Что? - спросила она. Он посмотрел ей прямо в лицо. - А приют? Это было сказано без надрыва. Спокойно. Почти ровно. Но внутри у него в этот момент все натянулось так сильно, что, казалось, еще чуть-чуть - и тишина внутри треснет. Макгонагалл поняла это сразу. - Ты заберешь свои вещи позже, - сказала она. - Ничего не пропадет. - Я не про вещи. Она смотрела на него несколько секунд, не моргая. Потом кивнула. - Да, я понимаю. И, к его неожиданному облегчению, не стала делать вид, будто вопрос прост. - Приют остается тем местом, где ты жил до сегодняшнего дня, - продолжила она. - Никто не вычеркивает его одним росчерком пера. Но после Гринготтса возвращать тебя туда сегодня было бы неразумно. - Потому что так сказал банк? - Потому что в данном случае банк прав. Он отвел глаза. Мимо прошла ведьма в темно-вишневой мантии, неся в руках сверток, из которого доносился недовольный писк. Двое мальчишек впереди спорили о том, кто из преподавателей в Хогвартсе "совсем сумасшедший, а кто просто любит мучить". Мир вокруг шел своим чередом, не давая ему даже минуты на то, чтобы спокойно обдумать, как именно чувствовать себя из-за того, что он, кажется, уже выбыл из одной жизни, но еще не вошел в другую. - Они хорошие? - спросил он вдруг. Макгонагалл чуть приподняла бровь. - Диггори? - Да. - Да, - ответила она после короткой паузы. - По моему опыту, да. - А если я им не понравлюсь? Это вырвалось слишком быстро. Слишком честно. Он сам тут же пожалел о сказанном. Но Макгонагалл не посмотрела с жалостью. Только ответила ровно: - Если бы я считала это вероятным, я бы не говорила тебе о них. От этих слов не стало совсем спокойно. Но стало чуть тверже под ногами. Они прошли еще несколько шагов, и только тогда Александр понял, что Макгонагалл нарочно не ускоряет шаг. Дает время переварить одно, прежде чем подвести к следующему. Впереди показалась узкая темная витрина, полузакрытая отражением серого дня. Вывеска была старой, дерево на ней потемнело от времени, золото букв местами стерлось. Олливандер. Изготовление волшебных палочек с 382 года до нашей эры. Даже в Косом переулке, полном лавок, где все стремилось привлечь внимание, эта витрина стояла иначе. Не зазывала. Не хвасталась. Просто была. Как бывают старые вещи, которым ничего не нужно доказывать. Внутри, за стеклом, на одинокой бархатной подставке лежала палочка. Тонкая, темная, ничем не украшенная. И почему-то от одного ее вида по спине у Александра прошел холодок. - Нам сюда, - сказал он скорее себе, чем Макгонагалл. - Да, - ответила она. - И, если нам повезет, быстро. - А если нет? - Тогда ты проведешь необычный час в обществе мистера Олливандера, а он проведет необычный час в обществе твоей магии. Сказано было сухо, но не без доли иронии. Это почти заставило Александра улыбнуться. Почти. Макгонагалл открыла дверь. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то еще, очень тонким, неуловимым - словно в глубине лавки годами хранились запахи хвои, пергамента, грозы и костяной пыли, наслаиваясь друг на друга, пока не стали единой, ни с чем не сравнимой атмосферой. Магазин был узким и глубоким. Коробки с палочками поднимались от пола до потолка по всем стенам, как бесконечные ряды спящих имен. Свет с улицы доходил лишь до первых полок, дальше начинался мягкий сумрак, в котором деревянные коробки казались старше самого времени. На столике у входа стояла одинокая золотая табуретка с бархатной подушкой. Над ней висела крошечная лестница, зачарованная так, чтобы подниматься сама, если ее позовут. Несколько секунд никто не выходил. Потом из глубины лавки донесся шорох, словно кто-то переставил сразу три коробки и не уронил ни одну. - Доброе утро, профессор Макгонагалл, - произнес голос. Голос был мягким, негромким и одновременно таким, что от него почему-то хотелось встать ровнее. Из сумрака выступил человек. Пожилой, очень бледный, с почти бесцветными глазами и длинными пальцами, которые казались тоньше, чем должны были быть у живого человека. Волосы у него были редкими и совершенно белыми. На нем был жилет, темный сюртук и выражение лица того рода, которое бывает у людей, проводящих жизнь среди вещей, умеющих отвечать им не хуже людей. - И юный мистер... - он перевел взгляд на Александра и вдруг замолчал. Молчание было коротким. Но Александру хватило этой секунды, чтобы ощутить, как внутри снова все собирается в узел. Глаза Олливандера не просто смотрели. Они как будто скользнули по нему сразу в нескольких слоях - по лицу, походке, напряжению плеч, рукам, по той неясной внутренней линии, которую Макгонагалл называла магией и которую сам Александр пока ощущал лишь как нечто живое, иногда слишком чуткое, иногда слишком холодное. - Мистер Смит, - сказал Олливандер. И сразу же, едва заметно прищурившись, добавил: - Или, возможно, уже не совсем. Макгонагалл чуть двинула подбородком. - На сегодня достаточно первой части имени. - Разумеется, - ответил он и, к удивлению Александра, не стал настаивать. Олливандер вышел ближе к свету. - Волшебная палочка, - произнес он так, будто разговор уже начался давно и они просто вступили в нужное место. - Инструмент, проводник, компаньон, зеркало, иногда - слабость, иногда - сила. Ничего удивительного, если человек понимает это не сразу. Удивительно, когда он не понимает никогда. Александр молчал. Он уже успел заметить, что некоторые взрослые в этом новом мире любят говорить так, словно ученику надо ловить мысль не только ушами, но и кожей. Макгонагалл, при всей своей строгости, по крайней мере выражалась прямо. Олливандер же говорил так, будто половина беседы происходила где-то между словами. - Правая рука, полагаю? - спросил он. - Да. Олливандер взмахнул серебристой линейкой. Та сама взлетела в воздух и начала измерять Александру плечо, предплечье, кисть, расстояние между пальцами, локоть, даже расстояние от макушки до пола. Александр не дернулся, хотя от неожиданности внутри все слегка кольнуло. - Не напрягайтесь, - сказал Олливандер, уже исчезая среди полок. - Палочки этого не любят. По крайней мере, хорошие. - Это помогает? - спросил Александр, глядя, как линейка живет своей жизнью. - Мне? Безусловно. Тебе - не уверен. Макгонагалл, стоявшая у двери, скрестила руки. - Гаррик, не пугай мальчика раньше времени. - Я не пугаю, Минерва, - рассеянно отозвался Олливандер из глубины магазина. - Я предупреждаю. Он вернулся с первой коробкой. - Попробуем, пожалуй, с классики. Бук, волос единорога, десять дюймов, гибкая. Очень хороша для аккуратной магии и послушных учеников. Слово "послушных" прозвучало так, будто несло в себе скрытый вопрос. Александр взял палочку. Она была теплая, гладкая, легкая. Почти приятная. В другой момент он, может быть, решил бы, что именно так и должно ощущаться. Но стоило ей лечь в ладонь, как внутри появилось чувство странной пустоты - не враждебности, не боли, а полного отсутствия совпадения. Будто ему в руку вложили чужую вещь, хорошую, качественную, но сшитую на чужие пальцы, на чужую кровь, на чужой внутренний ритм. - Взмахни, - сказал Олливандер. Александр поднял палочку. Ничего не произошло. Совсем. Не искры, не вибрации, не тепло. Просто мертвое, равнодушное отсутствие отклика. - Нет, - произнес Олливандер и выхватил палочку с такой скоростью, будто ждал именно этого. - Совсем нет. Следующая палочка была из ивы с волосом единорога. Потом - из боярышника с жилой дракона. Потом - из ясеня. Потом - из клена. Некоторые казались просто не подходящими. Некоторые отзывались неприятным напряжением, будто по коже шла слишком сухая искра. Одна, тонкая и темная, настолько резко похолодела в руке, что Александр едва не выронил ее. Другая от первого взмаха выбросила сноп тусклых серых искр и тут же треснула на самом кончике. Олливандер замер. - Любопытно. Макгонагалл шагнула ближе. - Это опасно? - Пока нет, - сказал он, но голос у него стал внимательнее. - Пока скорее... показательно. Он достал новую коробку. Потом еще одну. Время растянулось. Палочки сменяли одна другую, а магазин как будто постепенно переставал быть просто лавкой и превращался в место испытания, где Александр ощущал все отчетливее: дело не в капризе дерева, не в его собственной неуклюжести и не в том, что он "не умеет". С ним просто не совпадало почти ничего из обычного. В какой-то момент одна палочка, из вяза, с сухим треском вырвала из ближайшей коробки крышку и швырнула ее к потолку. Другая покрылась по всей длине тонкой испариной, будто промерзла изнутри. Третья оставила на воздухе короткий белесый след, похожий на дым, но холодный. Макгонагалл молчала. Она не выглядела испуганной, но Александр заметил - теперь профессор наблюдает уже не за ним, а за Олливандером. Ждет, когда тот наконец перестанет подбирать варианты наугад и поймет нечто важное. Похоже, Олливандер это тоже чувствовал. Он резко остановился посреди очередной попытки и, не глядя на полки, посмотрел на Александра так внимательно, что тому снова захотелось отвести глаза. - Гринготтс? - коротко спросил он. - Да, - ответила Макгонагалл вместо Александра. - Сегодня? - Да. Возможно, Альбус уже сообщил. - Да. Олливандер медленно кивнул. Он поставил на стол последнюю коробку, которую держал в руках, и на несколько секунд просто замер, глядя мимо Александра, словно перебирал в памяти не полки магазина, а что-то гораздо более старое. - Любопытно, - тихо повторил он. - Очень любопытно. Потом неожиданно развернулся и ушел в самую дальнюю часть лавки, куда свет почти не доходил. Там долго ничего не было слышно, кроме шороха коробок, скрипа лестницы и один раз - едва слышного, почти почтительного выдоха самого Олливандера. Похоже, он наконец нашел то, что искал, и это его не обрадовало. Александр стоял неподвижно. Пальцы слегка ныли от постоянного чужого дерева, которое ложилось в руку и тут же оказывалось не тем. В груди было пустовато и нехорошо, как бывает после слишком долгого напряжения, когда уже не ждешь результата, а только хочешь, чтобы все закончилось. - Это всегда так? - спросил он, не глядя на Макгонагалл. - Нет, - ответила она. - Обычно проще. Это почему-то не утешило. Олливандер вернулся с узкой коробкой, которую держал иначе, чем все остальные. Не как товар с полки. Скорее как вещь, существующую в его семье дольше, чем он сам. Коробка была обтянута очень темной, почти черной тканью. По краю шла тонкая серебряная тесьма, местами потемневшая от времени. - Знаешь, Минерва, - произнес Олливандер, не открывая ее, - есть палочки, которые мы держим не потому, что не можем продать, а потому, что до них просто еще не дошла нужная рука. Макгонагалл ничего не сказала. - Мой прадед оставил на эту очень странную пометку. "Не для пламени, а для стужи, которая не равна смерти". Согласись, звучит почти раздражающе поэтично даже для нашего ремесла. С этими словами Олливандер снял крышку. Внутри, на темном бархате, лежала палочка. Белая. Не ослепительно, не мелово-белая. Скорее цвета старой кости, зимнего дерева и льда под тонким слоем света. По рукояти шло тонкое серебряное плетение, похожее на застывшую ветвь, а в самом основании сиял маленький синий камень, глубокий, холодный, как осколок сумеречного неба. Даже не взяв ее в руки, Александр почувствовал, что в груди что-то резко, тихо откликнулось. Не как от медальона в сейфе. Иначе. Там была память. Здесь - ожидание. - Рябина, - сказал Олливандер. - Двенадцать и три четверти дюйма. Упругая. Требовательная. Очень старая работа, хотя и не древняя. И сердцевина... Он чуть помедлил, будто слово требовало отдельного внимания. - Перо снежного феникса. В магазине стало еще тише. Александр не знал, что это значит. Но одно название уже звучало слишком странно и слишком правильно одновременно, чтобы отнестись к нему равнодушно. Олливандер протянул палочку. - Ну же. На этот раз Александр не потянулся сразу. Сначала посмотрел на Макгонагалл. Та едва заметно кивнула. Тогда он взял палочку. И мир сузился. Не вспыхнул. Не взорвался. Не осыпался искрами. Просто в одну секунду весь магазин - коробки до потолка, тени, свет в витрине, запах пыли и дерева, Макгонагалл, Олливандер, собственные плечи, напряжение в пальцах - все это отошло назад, как фон, и осталась только холодная, ровная линия совпадения. Палочка была не теплой. Она была прохладной, словно всю жизнь ждала именно так - не мертвой и не пустой, а просто тихой. Подушечки пальцев сразу уловили едва заметную дрожь, не механическую, а внутреннюю, словно в белом дереве бился второй пульс. А потом холод пошел выше. Не болью. Не уколом. Тихой ясностью. По запястью, в ладонь, между пальцами, выше, к плечу. На секунду Александру показалось, будто он снова стоит в том сне между темными деревьями, где под корой мира течет синий свет. Только теперь свет не был перед ним - он шел через него самого. - Взмахни, - сказал Олливандер очень тихо. Александр поднял палочку. Воздух в магазине стал недвижимым. Потом на кончике палочки вспыхнула не искра и не огонь, а тонкая серебристо-синяя нить света. Она не вырвалась наружу и не рассыпалась. Наоборот - потянулась мягко, как линия инея по стеклу, и на краю столика возле витрины за одну секунду проступил хрупкий морозный узор. Тот самый, какой появляется зимним утром на окне, если ночь была слишком тихой. Александр замер. Олливандер тоже не двигался. Макгонагалл подошла ближе, и в ее глазах впервые за все время мелькнуло не просто внимание, а по-настоящему серьезное напряжение. Как у человека, который видит подтверждение вещи, о которой уже догадывался, но все равно надеялся ошибиться. - Ну вот, - сказал Олливандер шепотом. - Конечно. Он смотрел не на морозный узор, а на самого Александра. - Что? - спросил тот. Олливандер улыбнулся самыми уголками губ. Не тепло. Не мягко. Скорее как мастер, довольный редкой разгадкой. - Совпадение. Не по силе. Не по эффекту. По природе. Александр опустил взгляд на палочку в своей руке. Она лежала так, будто всегда должна была там быть. Не "идеально". Не "волшебно" в том смысле, как об этом любят говорить в книжках. Правильнее. Страшнее. Спокойнее. Как вещь, которая не делает тебя кем-то другим, а вдруг вынимает наружу то, что в тебе уже было, только без имени. - Она... моя? - спросил он. На этот раз слово прозвучало неуверенно даже для его собственных ушей. Олливандер ответил сразу: - Если ты держишь ее вот так, а магазин еще не развалился, да, мистер... - он чуть помедлил, потом завершил: - Александр. Полагаю, да. Макгонагалл взяла узор на столике в короткий, внимательный взгляд. - Это впервые? - Нет, - сказал Олливандер. - Но крайне редко. И уж точно не с теми, кто приходит под внешним именем и с банковским эхом на полдня вперед. Александр сжал пальцы чуть крепче. - Что значит "банковское эхо"? - То и значит, - сказал Олливандер. - После Гринготтса некоторые линии звучат иначе. Не для всех. Для палочек - особенно. Он чуть подался вперед. - Ты уже знаешь, чем именно отличаешься? Вопрос был слишком прямым. Макгонагалл ответила раньше Александра: - Достаточно для школы. Не для разговоров в магазине. Олливандер поднял ладонь в знак того, что понял. - Разумно. Разумно. Но интерес в его глазах никуда не делся. Он взял коробку, уложил в нее тонкий слой нового бархата и только потом позволил Александру еще раз посмотреть на палочку. - Рябина, как я сказал. Перо снежного феникса. Не любит грубости. Не любит суеты. Не будет слушаться человека, который привык ломать мир лбом. Зато хорошо держит защиту, удержание, отражение и... - он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то в самой палочке, - сохранение. Последнее слово упало особенно. Макгонагалл ничего не сказала. Но Александр заметил: профессор услышала его так же ясно, как он сам. - Она будет сильной? - спросил он прежде, чем успел остановить себя. Олливандер посмотрел на него почти с интересом. - Это неправильный вопрос. Сильной будет не палочка. Сильным будешь ты или не будешь. Она только даст тебе возможность стать более... цельным. Или, наоборот, яснее показать твои слабости. Иногда разница между этими двумя вещами не так уж велика. Он помолчал, потом добавил: - Но да. Это редкая работа. Александр снова взял палочку. На этот раз уже без вспышки внутреннего холода. Теперь ощущение стало ровнее, как будто первое совпадение уже произошло, и дальше им обоим оставалось только привыкать друг к другу. - Сколько? - спросила Макгонагалл. Олливандер назвал цену. Александр едва не дернулся. По приютским меркам это звучало не просто много, а почти невозможно. Но Макгонагалл, не изменившись в лице, достала кошель и отсчитала монеты так спокойно, будто речь шла о булке хлеба и стакане молока. Когда коробка с палочкой оказалась у Александра в руках, она показалась легче, чем должна была быть. Легче - и одновременно значительнее всего, что он когда-либо держал. Медальон в кармане. Письмо. Даже список вещей в приютском кабинете. Все это были знаки прошлого или перемен. Палочка же была первой вещью, которая смотрела вперед. Первой вещью, предназначенной не для того, кем он был, а для того, кем только предстояло стать. Олливандер, как будто почувствовав, что мысль зашла достаточно далеко, вдруг произнес уже обычным деловым тоном: - И, мистер Александр, еще одно. Не позволяйте никому брать ее без необходимости. Особенно в первые месяцы. Такие палочки плохо переносят чужие руки. - Даже если это просто посмотреть? - спросил он. - Особенно если это "просто посмотреть". Макгонагалл перехватила сумку с его школьными принадлежностями, которую все это время держала в руках, и кивнула к выходу. - Благодарю, Гаррик. - Всегда пожалуйста, Минерва, - сказал Олливандер, но смотрел при этом не на нее. - И если когда-нибудь у тебя появится возможность узнать больше о линии мальчика, я буду признателен за несколько фактов. Старые заметки моего прадеда, похоже, были не так уж безумны, как считала семья. - Я учту. Когда они уже подходили к двери, Олливандер окликнул его: - Александр. Он обернулся. Белые глаза мастера были совершенно спокойными. - Не пытайся быть похожим на тех, для кого палочка - прежде всего оружие. Твоя природа не об этом. Александр не сразу нашелся с ответом. Потом только кивнул. И вышел. Снаружи Косой переулок шумел так же, как до их входа. Но после сумрака Олливандера свет показался резче, воздух - гуще, а коробка в руках - почти горячей, хотя он знал, что это не так. Макгонагалл некоторое время шла молча. Потом сказала: - Не открывай ее посреди улицы. - Я не собирался. - Хорошо. Он помедлил. - Он что-то понял. Про меня. - Да. - И вы тоже. - Да. - И опять не скажете? - Скажу то, что могу. Твоя палочка очень ясно показывает, что твоя магия не из числа простых. И что у нее ярко выраженная склонность к защите, удержанию и сохранению. Это согласуется с тем, что мы уже видели. - "Сохранению", - повторил он. - Что это вообще значит? Она задумалась на ходу. - Иногда магия людей тянется к определенному типу действия. Кто-то легче разрушает. Кто-то - преображает. Кто-то - усиливает. Кто-то - удерживает. В твоем случае я бы пока сказала так: ты не про удар вперед. Ты про то, чтобы не дать чему-то важному исчезнуть. От этих слов внутри стало очень тихо. Не потому, что он все понял. Скорее наоборот. Потому что в них было слишком много от вещей, которые он чувствовал смутно, годами, но никогда не умел назвать. Не дать чему-то важному исчезнуть. Он шел и думал о Бене с его кровью на лестнице. О малыше с потерянной варежкой. О герани на окне. О холодном медальоне. О том, как при звуке слова "дом" у него внутри всегда становилось пусто и больно, будто это место тоже надо было удерживать, не дать ему исчезнуть, хотя он толком не знал, как оно выглядит. - Александр. Он поднял голову. Макгонагалл стояла чуть впереди и смотрела не на него, а в сторону узкой лавки за стеклянной витриной. Там, среди клеток, жердочек, шороха перьев и суматошного чириканья, шевелилась целая стена живых существ. Магазин волшебных животных. - У тебя осталась еще одна необходимая покупка, - сказала она. Он проследил за ее взглядом. Совы на жердях, коты, свернувшиеся на полках, клетки с чем-то шипящим, аквариум, полный серебристых хвостов, и общий, почти оглушающий запах перьев, шерсти, сена, корма, теплой пыли и жизни. Александр крепче перехватил коробку с палочкой. Макгонагалл, кажется, заметила это и добавила уже чуть мягче: - В идеале животное само подскажет, если оно тебе подходит. - А если не подскажет? - Тогда, возможно, тебе придется заметить то, что другие проходят мимо. Эти слова остались с ним, когда они шагнули к двери. И уже тогда у него появилось странное чувство, что сегодняшний день все еще далек от завершения. Что главное из того, что должно откликнуться именно ему, пока просто ждет.