Возможно, этот вопрос был слишком сложным

Главный секрет Рюджин: она не может заснуть.       Оглядываясь назад, это не самый большой секрет; это скорее было бы что-то типа: «Хей, я убила кое кого, едва мне стукнуло семнадцать» или, быть может: «У меня в планах хладнокровно убить ту беловолосую сучку Ан». Возможно, она могла бы выделить что-то ещё. Но она находится в Корпусе уже довольно давно, и ей становится всё труднее и труднее притворяться, что она полностью контролирует ситуацию. Аберранты могут обходиться без сна дольше, чем люди; однако даже для таких, как она, существуют пределы. Дрёма медленно смыкает её веки, но сны так и не приходят. И ей остаётся только ворочаться на своём убогом футоне, пока лучи солнца не начнут пробиваться в комнату. Порой она засыпает, но её тут же бесцеремонно будит пиздецки громкий фен Дахи (как, чёрт возьми, эти чопорные офицеры это допустили?), или когда Цубаки, любящая поспать подольше, начинала суетиться, пытаясь собраться как можно быстрее, сообщало Рюджин о том, что он уже очень опаздывает. В их отсутствие Саён начинала осторожно убаюкивать её, чтобы она могла поспать хоть немного, тихо шептала и убирала волосы с глаз или рассоединяла переплетённые руки.       В общем, суть в том, что именно из-за бессонницы она выбирается на балкон в конце их коридора и достаёт две свои самые любимые вещи: коробку сигарет Camel, украденных у Юни, и верную зажигалку (тоже украденную у Юни, очевидно).       Она подносит сигарету к губам и вдыхает, смотря, как мерцает ночное небо. Небо в городе очень грязное, однако здесь, в Корпусе, находящемся на хорошем расстоянии от цивилизации, звёзды выглядят как картина. Здесь, вдали от всей этой суматохи, крови и бессмыслицы, она почти может забыть, кто она, почти может забыть красный галстук, который ей повязали, или ужас, разливающийся по её груди, когда её вызывают на поле боя. Она почти может забыть, что она потеряла.       — Куришь? Снова?       Рюджин давится дымом. Кашляя и смущаясь, потому что по каким-то причинам Очкастая всегда имеет преимущество между ними.       — Отъебись. — Рюджин выдаёт свой обычный ответ, но в её словах нет ни капли злобы. Сейчас очень поздняя ночь — или очень раннее утро, ей всё равно. И она слишком уставшая для очередной ссоры. Она вышла, чтобы расслабиться, и её бывшая напарница по команде не сможет украсть у неё спокойствие.       — Нам вставать рано завтра, — мягко напоминает Саён и садится рядом. Вздыхая, она опирается о перила балкона. — Важная миссия. Не хочу, чтобы ты отстала.       Не хочу, чтобы ты отстала. Ага, да щас. Абсурдность этого почти заставляет её презрительно хмыкнуть. Для неё это так типично — забыть всё, что произошло между ними, как только она получила своё модное усиление. Это Рюджин вытащила эту жалкую задницу из фабрики, со склада; это Рюджин всегда была рядом, чтобы убедиться, что она не свалится, когда была на волоске смерти. Не Рюджин нужно беспокоиться о том, чтобы наверстать упущенное.       — Ох, отъебись, — повторяет Рюджин, фыркнув и закатив глаза. — Я могу выжить, поспав немного меньше. Не тебе судить: ты почти каждую ночь не спишь, тренируешься в спортзале. О себе позаботься.       На этот раз Саён удивлена. Такое не часто случается: Саён очень щепетильно относится к информации, которую раскрывает. Вот что сопутствует её безумию. С лёгким удовлетворением Рюджин наслаждается её растерянным выражением лица. Ха. Вот так, Очкастая.       Так же быстро, как это произошло ранее, её удивлённое выражение лица снова вернулось к обычному — тому, которое так и хочется ударить.       — Откуда ты знаешь?       Откуда ты знаешь. Недооценивать её всегда было сильной стороной Саён. Рюджин делает очередную затяжку, взгляд устремлён на полуночный горизонт, после чего она бросает на Саён сухой взгляд.       — Думаешь, ты беззвучно топаешь за моей дверью? Думаешь, я не слышу, как вода льётся в четыре утра? Очкастая, уже год прошёл. Я не настолько идиотка, как ты думаешь.       Она ожидала какого-то возмущения или, может, чего-то типа отрицания, но Саён просто смотрела на неё довольно долго, а затем улыбка появилась на её лице. Она засмеялась.       Это было неожиданно, и теперь Рюджин — та, кто смятён. В большинстве случаев она могла предугадать следующие действия Саён, словно у неё был подготовлен сценарий. Однако этого даже в сносках не было как возможного варианта. И теперь это заставляет её задуматься: почему сейчас? Из всех вариантов ты выбрала быть честной в этом?       — Ага, хорошо, записала. Буду тише в следующий раз, — сказала Саён, слегка толкнув Рюджин плечом. Она сдерживает внезапное желание вздрогнуть, потому что у Саён всегда другая температура тела (именно поэтому её лицо и краснеет). Контакт внезапный. Это не плохо, никогда не было. И на мгновение ей кажется, что... эй, может быть, мы...       — Я даже понятия не имею, зачем ты это делаешь, — говорит Рюджин, чувствуя, как волнение пробегает по её плечу, когда голова Саён ложится на него. — Боже, это происходило уже так много раз, но каждый раз всё как впервые. Мы больше не глупые стажёры. Для меня это всё просто пустая трата энергии. Саён пожимает плечами:       — Не могу себя отпустить.       Где-то там затерялось несказанное «как ты», но Рюджин не может чувствовать себя виноватой за то, что отказывается стать пешкой. Когда они только стали офицерами, именно Очкастая постоянно подталкивала её, уговаривала встать, попробовать снова. Ситуация действительно ухудшилась, когда Рюджин задёрнула все шторы и отказалась выходить из своей комнаты. Сейчас дела изменились, но Рюджин никогда не переставала быть упрямой, и в какой-то момент Саён сдалась и перестала пытаться заставить её развить свои способности. Она никогда об этом не упоминала, но Рюджин знает, что Саён не одобряет её сопротивление чему бы то ни было.       Саён наклоняется достаточно близко, чтобы Рюджин могла почувствовать её горячее дыхание. И, конечно же, она должна разрушить всё хорошее, что есть между ними.       — И, кстати, я не считаю тебя идиоткой.       И вот. То, чего она ожидала. Ложь. Кровь бы застыла у неё в жилах, если бы Рюджин не привыкла к этому. Очередная блядская ложь. Саён уже должна запомнить, что Рюджин отличает её правду от лжи, как солнце от луны. Для неё это настолько легко, что стало второй натурой. Словно она была создана для того, чтобы разбираться во всех её поступках. Ей даже не нужно чувствовать ауру Саён, чтобы понять, потому что, когда Саён лжёт, она слишком старается вести себя непринуждённо и обычно быстро моргает и немного повышает голос. Рюджин знает её. И её дико раздражает, что Саён не понимает этого. Рюджин закрывает глаза и считает в уме. Раз, два, три. Это то, что Исул давным-давно посоветовал ей делать каждый раз, когда Саён её раздражает, а это означает, что она привыкла считать в её присутствии. Во время тренировок, на миссиях, даже во время обеда — то, как она пережёвывает еду (потому что, боже, почему она так держит вилку?). Четыре, пять, шесть, семь. Она подумала, что достаточно остыла, чтобы закрыть на это глаза. Достаточно, чтобы пожелать ей спокойной ночи и вернуться обратно в общежитие и просто попытаться уснуть. Но Саён воспринимает её молчание как знак забить последний гвоздь в её гроб.       — Я очень забочусь, знаешь? — продолжила она, прижимаясь к Рюджин. Контакт, некогда приятный и тёплый, вызывает у Рюджин тошноту. — Я всегда хотела, чтобы ты мне доверяла. Но после всего, что произошло, мне всё ещё кажется...       — Тебе насрать на меня, и ты знаешь об этом. — Рюджин выпалила это, прежде чем успела сдержаться. Она отстранилась и встретила глазами теперь уже суровый взгляд Саён. Ничего удивительного, она этого ожидала. Ногти впились в ладони. Планы на этот тихий вечер рухнули в тот момент, когда Саён попыталась перешагнуть черту.       Рюджин хорошо справляется с тем, чтобы принимать некоторые вещи: не говорить о том, какая Саён на самом деле, не говорить о её коварной натуре и о её невосприимчивости к вещам, от которых у обычных людей мурашки по коже. Они молчат о смерти Исула и побеге Мина. Они никогда не говорят о своей последней миссии в качестве стажёров. Она смирилась с тем, что Саён отказывается говорить о прошлом, о её сестре, которую она пытается забыть, или об имени, которое иногда слетает с её губ во сне. И уж точно они не говорят о том, как Рюджин вытирала её слёзы в тот раз, пиная и избивая друг друга, просто чтобы дотронуться. Или когда она выстрелила ей в рот, только чтобы получить повод поцеловаться через две секунды. Или о том, как Саён стучится в её дверь поздно ночью.       Они не обсуждают это. Рюджин не уверена, кто установил это негласное правило. Возможно, это просто произошло где-то на этой размытой грани. Но она не собирается разрушать её — ни сейчас, ни до тех пор, пока она может это выдерживать. Она не отдаст это Саён.              — Тебе было наплевать на четвёртую группу, когда это было важно, и тебе, блять, точно наплевать на меня, так что бросай. Прекрати притворяться. Ты здесь только ради себя. Всё, что ты делаешь, — ради твоей выгоды, и ты трусиха, раз притворяешься кем-то другим. — выпалила Рюджин, затушив сигарету об железные перила. Она пихает руки в карманы и подумывает о том, чтобы уйти обратно в комнату, где сможет уткнуться лицом в подушку и закричать, потому что, чёрт возьми, Саён Ли, ты кусок дерьма. Я ненавижу всё это, всё, за что ты борешься, за то, что ты заставляешь меня оставаться здесь, и я ненавижу тебя за то, кем ты меня делаешь.       Так проще. Зная, что то, что у них есть, ничего не значит в масштабах всей жизни. Правду же, как известно, гораздо унизительнее признавать.       Взгляд Рюджин скользит по руке Саён, которая напрягается. Наконец она чувствует, как усталость успокаивает её.       — Ну, вперёд. Сотри и это, как стираешь всё. Единственное, в чём ты хороша.       Сколько таких моментов было у неё украдено? Сколько раз это сходило Саён с рук? Когда она впервые узнала о её даре, вопросы казались бесконечными. Раньше он пожирал её, как паразит своего хозяина. Теперь Рюджин больше не беспокоится об этом.       Прошло уже десять секунд или десять минут, прежде чем Саён отвела взгляд и вытерла руки о рубашку. Отказ выполнять указания Рюджин — это её способ победить. В конце концов, она всего лишь средство для достижения её целей.       Последнее слово за Саён, никак иначе. В общем, Саён — та, кто оставляет её позади, та, кто продолжает, потому что, даже несмотря на все отвлекающие факторы, есть только один голос, шепчущий ей на ухо, который она слушает, и это не голос Рюджин.       — Завтра важная миссия, — повторяет она. Её голос звучит отстранённо, как будто она возводит стены между ними. Рюджин тяжело сглатывает.       — Не опаздывай.