Пять минут.

— …Зайву остается один на один с донком и... Виталити забирают этот трофей! Голос срывается на хрип, и дальше уже не разобрать слов — арена просто взрывается. Не аплодисментами, нет. Каким-то звериным рёвом. Сотни глоток орут одновременно, и из этого гула вырезается одно имя, один никнейм. Снайпера. Того, кто поставил точку. ZywOo. ZywOo. ZywOo. Скандируют так, будто он только что выиграл войну, а не очередной финал. На сцене творится бедлам. Пчёлки вылетают из-за мониторов как ошпаренные. Кто-то падает на колени, кто-то обнимает соседа по команде так, что у того лицо становится фиолетовым. Один из них, самый здоровый, срывает наушники и с размаху швыряет их об стол — те подлетают и падают на пол. Ему плевать. Капитан орёт что-то в потолок, разведя руки в стороны, как ебаный Месси после гола. Потом они сбиваются в кучу, мокрые, красные, с выпученными глазами, и начинают этот дурацкий танец — трясут головами, толкают друг друга, жмут руки кому попало. Оператор ловит крупный план: у двоих реально слёзы на глазах. Или пот. Хрен разберёшь. Тим Спирит — на другой стороне сцены. Там тишина. Не гробовая даже, а какая-то вымороженная. Мирослав сидит ровно, как сраный памятник самому себе. Снимает наушники медленно, вешает их на стол. Лицо — ни одной эмоции. Только челюсть чуть сжата, и в уголках губ застыла кривая усмешка, которую он, блять, наверное, даже в гробу не уберёт. Он смотрит на монитор, где уже высветился счёт, и просто моргает. Раз. Другой. Будто ему сказали, что хлеб закончился в магазине. Боря рядом вздыхает так, что это слышно даже сквозь гул арены. Машет рукой. Не в сторону противника, не в знак поздравлений. Просто отмахивается, как от назойливой мухи — от этого всего. Встаёт, задирает голову к потолку, смотрит на софиты, потом плюёт под ноги и идёт к выходу со сцены. Даже не оборачивается. А Даня… Даня сидит, сжавшись в комок. Он смотрит на экран — на ту секунду, где его персонаж падает, а здоровье донка тает в ноль. Потом переводит взгляд на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, как в ознобе. Он не думает. Просто сжимает кулак — правый, сильнее, чем надо, — и с разворота бьёт прямо по столу. Звук глухой, тяжёлый. Микрофоны на сцене ловят этот удар, и его на секунду слышно даже сквозь ор толпы. Костяшка хрустит. Не ломается, но кожа лопается сразу, и из-под неё лезет тёмная, почти чёрная кровь. Даня смотрит на неё как заворожённый. Боль придёт через пару секунд, пока он просто таращится на то, как капля падает на мышку. На ту самую, которой он только что промазал. Кто-то из команды — кажется, Широ — дёргается к нему, но Даня выставляет здоровую руку: «Не надо». Он встаёт. Мышку не вытирает. Кровь течёт по пальцам, оставляя следы на клавиатуре, на столе, на наушниках, которые он даже не снял, а просто скинул с головы. Он знает, что это сейчас разлетится. Повернёт голову — а там десятки камер с телеобъективами, и операторы уже навели резкость на его руку. На его лицо. «Даня Крышковец разбил руку после поражения. Ну и ментальность у молодняка». «Спокойно, парень, это просто игра». «Клоун. Не умеешь проигрывать — не садись за комп». И сотни других. Тысячи. С эмодзи, с мемасиками, с псевдоэкспертными разборами того, как «правильно» реагировать на поражение. Он уже чувствует этот вкус. Знает, что будет в твиттере через десять минут. Но сейчас ему плевать. Гримёрка. Стены, обклеенные расписаниями и наклейками спонсоров. Он сдёргивает форму через голову, путается в рукавах, задевает разбитой костяшкой молнию — боль вспыхивает, но он даже не шипит. Футболка, которую надевал под форму, вся в каких-то пятнах. Не то пот, не то кола. Валит её в рюкзак вместе с клавиатурой, хотя мышь даже не вытирал. Кровь уже свернулась, но остались бурые разводы. Плевать. Телефон разблокируется с третьего раза — пальцы скользкие, и экран не слушается. Пять процентов. Пять грёбаных процентов, и до отеля пилить полчаса, а до центра — пятнадцать. Он не знает, зачем жмёт на такси, а не на адрес отеля. Просто вбивает в поиск какой-то бар из тех, что светились на карте, когда они прилетели. Первый попавшийся. Машина приезжает через три минуты. Он садится, хлопает дверью, и водитель — лысый мужик с серьгой в ухе — косится на его руку. Даня ловит взгляд и демонстративно прячет кисть в карман штанов. — Шевелись, — говорит по-русски. Мужик не понимает, но газ жмёт. Город за стеклом летит с бешеной скоростью. Фонари, вывески, люди на переходах — всё сливается в одну грязную полосу. Где-то в отражении он видит своё лицо. Всклокоченные волосы, под глазами круги, как у панды. Он отворачивается. Машина останавливается. Даня кидает мятую купюру — не смотрит номинал, не ждёт сдачи. Вываливается наружу, и дверь хлопает сама собой. Бар называется как-то по-французски. Или итальянски. Хрен разберёшь. Над входом тускло светится неоновая вывеска, одна буква не горит. Снаружи стоят двое: парень в кожанке смолит вейп, девушка в коротком платье кутается в его пиджак. Они смеются, говорят не по-русски, даже не смотрят на него. Он толкает дверь. И его накрывает. Сразу — звуком. Не музыкой даже, а гулом. Басом, от которого вибрирует в груди, и поверх — какой-то ломанный бит, женский голос, поющий на чужом языке. Вокруг темно, только со сцены и с барной стойки льётся красный и синий. Мелькают софиты, режут глаза, и от этого кажется, что всё плывёт. Пахнет дешёвым виски, перегаром, чужим потом и сладкими духами. Такой запах, от которого сначала мутит, а потом привыкаешь за секунды. Народу — человек семьдесят, не меньше. У стойки жмутся пары, кто-то заказал шоты и орёт, поднимая рюмку. На танцполе — человек десять, но они двигаются так, будто их тридцать. Парень в рубашке нараспашку трясёт головой, девушка с чёрными волосами водит бёдрами и закатывает глаза. Даня не понимает, под что они танцуют. Кажется, трек сменился три раза за минуту. В углу, в полумраке — мягкие диваны. Там сидят мужчины. Взрослые. Сорок, пятьдесят, с перстнями на пальцах, в дорогих, но мешковатых пиджаках. У одного на коленях — девчонка. Ей на вид лет девятнадцать, не больше. Светлые волосы, короткое платье, ноги голые. Она запрокидывает голову и смеётся, а он что-то шепчет ей на ухо, и его ладонь лежит на её бедре. Чуть выше, чем надо. Рядом — ещё одна пара. Девушка сидит боком, обняв мужика за шею, и он сжимает её талию. Кто-то из них — тот, что с перстнем — поднимает взгляд на Данила. Смотрит секунду, усмехается и отворачивается. Мальчик, не мальчик. Не его уровень. Он не знает, зачем сюда припёрся. Не знает, что будет делать. Просто идёт к стойке — туда, где поблёскивают бутылки и чья-то тень двигается за баром. Сейчас, блять, нажрётся. В хлам. До отключки. Данил плюхается на высокий стул у стойки. Он машинально подкручивается, чтобы не улететь нахер. Перед ним мраморная столешница в разводах, чьи-то липкие круги от стаканов и пепел, хотя вроде в помещении не курят. Он трёт лицо ладонями, потом поднимает взгляд на бар. Бутылки. Много. Виски, текила, ром, какой-то ликёр с золотыми блёстками внутри. Сзади подсветка, и от этого весь ряд светится, как ёбаная витрина ювелирного. Бармен где-то задержался. Даня вертит головой — слева мужик заказывает что-то на пальцах, справа две девицы хохочат над телефоном. Он ждёт. Стучит рукой по стойке. Раз, другой. — Эй, — голос хриплый. Он даже не понял, что это он сказал. И тут из полутени за баром возникает фигура. Высокий. Даня сразу отмечает — выше него на голову, если не больше. Русые волосы, чуть отросшие, падают на лоб. Голубые глаза — даже при этом красном дерьмовом свете видно, какие они светлые. На плечах кожаная куртка, чёрная, потёртая на сгибах. Под ней, кажется, простая футболка, и джинсы сидят низко на бёдрах. Парень лет двадцати пяти, не больше. Он не спешит. Протирает стакан полотенцем, вешает его на крючок под стойкой. Потом поднимает голову и смотрит на Данила. Долго. Так, что Данилу становится не по себе. Ёбаный стыд. Сейчас этот красавчик спросит, сколько лет, и попросит паспорт, как в каждой забегаловке. — Что будешь? — голос низкий, спокойный. — Виски. Двойной. Самый дешёвый, — Данил не смотрит на него. Бармен молчит. Не двигается. Просто стоит, опершись локтями о стойку, и продолжает разглядывать. Данил чувствует этот взгляд на своей щеке. На шраме,который он ненавидит. — Слышал, чего сказал? — он уже хочет огрызнуться, но тут бармен наклоняется ближе. Прищуривается. И вдруг его лицо меняется. Брови ползут вверх, губы растягиваются в усмешке. Не злой. Удивлённой. — Данил? — переспрашивает он тихо, будто проверяет себя. Потом громче, так, что даже сосед оборачивается: — Данил Крышковец? Данил замирает. В голове туман, но это имя, произнесённое чужим голосом, бьёт как пощёчина. — Серьёзно? — бармен выпрямляется, запрокидывает голову и смеётся. Коротко, басовито. — Ебать. Здорово, братан. И протягивает ладонь. Широкую, с длинными пальцами. На запястье — ремешок часов, дешёвых, скорее всего. Но рука твёрдая. Данил тупит секунду. Потом до него доходит. Илья. Он смотрит в это лицо, в эти голубые глаза, и воспоминания накрывают мутной волной. Два года назад. Илья Осипов — тот самый парень, который ворвался в сцену как ураган, поднял за собой пол-СНГ, а потом так же внезапно пропал. Слился. Сказали — менталка, выгорание, кто-то трепал про запрещёнку, но никто не знал правды. А вот он. Стоит за баром в этой дурацкой куртке и улыбается, будто ничего не случилось. — Илья… — Данил выдыхает, и в голосе проскальзывает что-то детское. Облегчение, что ли. — Твою мать. Ты как здесь? Он просто сжимает пальцы Ильи в ответ, и тот не морщится, не смотрит на болячку. Просто держит его руку секунду лишнюю. — Работаю, — Илья кивает на бар. — А ты… я видел трансляцию. Час назад. — Он замолкает, смотрит на костяшки Данила, но комментировать не лезет. Вместо этого достаёт из-под стойки бутылку. Не самую дешёвую, как просили. И ставит перед Данилом. Чистый стакан. Лёд щипцами, аккуратно. — Это за счёт заведения, — говорит Илья. — Потом поговорим. Данил схватил стакан, как только лёд звякнул о стекло. Даже не понюхал. Просто опрокинул в себя. Виски оказался терпким, с дымком — слишком хорошим для «самого дешёвого», но он сейчас не собирался выёбываться и возвращать бутылку. Горло обожгло, в желудке разлилось тепло. Второй глоток — уже мельче, третий — и стакан наполовину пуст. Илья смотрел на это молча. Поджал губы, но ничего не сказал. Просто взял полотенце и начал протирать уже чистую стойку перед Данилом. — Ты, блять, пить-то умеешь? — спросил наконец. Без издёвки. Скорее устало. — А что тут уметь, — Данил поставил стакан, размазал ладонью капли со столешницы. — Наливай ещё. Илья налил. Но себе тоже — маленький шот из-под стойки, прозрачную жидкость. Коснулся своим стаканом данилова. — За встречу, — сказал сухо. И выпил залпом. Несколько минут они просто сидели — Данил на стуле, Илья за баром, облокотившись. Гул музыки давил на уши, где-то за спиной девчонка завизжала от восторга, мужик с перстнем заказал ещё шампанского. Не русская речь плыла отовсюду, как белый шум. — Как ты здесь оказался? — Данил кивнул на бутылки, на подсветку. — Ты же… у тебя же контракт был. Слышал, полтора ляма в год. Илья вздохнул. Долго. Потом провёл рукой по волосам, взъерошил их, так что чёлка упала на глаза. — Был, — сказал он коротко. — А теперь что? Бармен во Франции? — Данил не унимался. Виски развязывал язык, делал его наглее, чем обычно. — Ты не ответил тогда. Никто не ответил. Просто ты исчез, как… — Дань, — Илья перебил, но голос не повысил. — Давай не сейчас. — А когда? — Данил повернулся на стуле, смотрел в упор. Его лицо раскраснелось, глаза блестели. — Я за тобой тянулся, понял? Я смотрел твои демки, разбирал... Ты был лучшим. А потом… — он махнул рукой с разбитой костяшкой, и та неприятно дёрнулась. — Потом нихуя. Илья молчал. Его лицо стало каменным. Только желваки играли на скулах. — Что случилось, Илья? — Данил наклонился ближе, почти прошептал. — Можешь мне сказать. Я никому. Илья снова взъерошил волосы. Пожал плечами. Один раз, второй. Губы сжаты, взгляд в сторону — на бутылки, на посетителей, куда угодно, только не на Данила. — Случилось, — сказал он глухо. — И прошло. — Отъёбываешься. — Отъёбываюсь. Они посмотрели друг на друга. Данил — с обидой и пьяной злостью. Илья — с чем-то тяжёлым, что он явно не собирался вытаскивать на свет. — Ладно, — Данил отодвинул пустой стакан. — Тогда просто наливай. Илья налил. Дальше время потекло каким-то рваным, липким тестом. Данил пил. Потом ещё. И ещё. Он перестал считать после четвёртого, потому что в голове всё смешалось — красный свет софитов, чужие лица, Илья, который становился то ближе, то дальше, как в тумане. — Я проиграл, слышишь? — он уже не говорил, а выкрикивал, но музыка заглушала. — Я в.. я в полном говне. Вся сеть сейчас… — он ткнул пальцем в потолок, — …меня жрёт. А я здесь, с тобой… Илья что-то ответил, но Данил не расслышал. Или уже забыл. Потом Илья куда-то ушёл. Сказал: «Минутку, клиент в углу блюёт». Или не блюёт. Данил не вникал. Он остался один у стойки, уронил голову на руки, и мир начал вращаться в другую сторону. Он не помнил, как заказал ещё. Не помнил, как достал карту и как ему налили. Помнил только, что в какой-то момент стакан выпал из пальцев, покатился по стойке и упал на пол, разбившись. — Ой, — сказал он. И засмеялся. И тут же перестал, потому что его вывернуло. Но не сильно. Так, просто желчью во рту. Когда Илья вернулся — через пять минут или через полчаса, Данил не знал — парень сидел, уткнувшись лбом в стойку, и тихо мычал что-то себе под нос. На куртке — пятно, на штанах — тоже. Глаза стеклянные. — Твою мать, — выдохнул Илья. — Дань. Дань, встань. — Не хочу, — ответил Данил в мрамор. — Здесь холодно. Хорошо. — Вставай, ёбаный ты… Илья обошёл стойку. Подхватил Данила под мышки — тот весил как мешок с мокрыми тряпками. Голова свесилась, ноги заплетались. — Куда мы, — пробормотал Данил. — Спать, — рявкнул Илья. — В подсобку. Там диван. Они двинулись. Илья тащил Данила, почти волок, обхватив одной рукой за талию, второй придерживая за плечо. Данил шаркал кроссовками по полу, то и дело наступал себе на шнурки и норовил рухнуть. Первое препятствие — парень, который танцевал прямо посреди прохода. Илья толкнул его плечом, даже не извинился. — Пошёл нахуй, — сказал по-русски, хотя парень явно не понял слов. Но тон уловил. Шарахнулся в сторону. Дальше — две девушки в коротких платьях. Они смеялись, но когда Илья с пьяным грузом в руках преградил им дорогу, одна возмущённо затараторила по-французски. — cul nettoyé, — огрызнулся Илья. Потом добавил по-русски, громко, так, что услышали даже у диванов: — С дороги, бля, уёбывайте, не видите, человеку плохо? Девушки отступили, округлив глаза. На пути попался тот мужик с перстнем. Он сидел, и на коленях у него по-прежнему сидела блондинка. Илья, не сбавляя шага, задел его стул. Мужик что-то рявкнул вслед — непонятное, но злое. — Иди на хуй, — бросил Илья через плечо, не оборачиваясь. — И ты, и твоя шлюха. Соси хуй, месье. Блондинка хихикнула. Мужик побагровел, но вставать не стал. Кто-то ещё пытался их остановить — охранник у дальней стены, ленивый, с накачанными плечами. Он сделал шаг вперёд, поднял ладонь. — Tout va bien, — сказал ему Илья. — Mon pote, il est juste bourré. On va à l'arrière. Calme-toi. Охранник помедлил. Потом кивнул и отошёл. — Что ты ему сказал? — промычал Данил, почти теряя сознание. — Что ты ёбаный дебил, но я тебя уберу с глаз долой, — ответил Илья и толкнул дверь в коридор. Пахло пылью, стиральным порошком и ещё чем-то кислым. В конце коридора тускло горела лампочка. — Дошли, блин, — выдохнул Илья, втаскивая Данила в маленькую комнату с продавленным диваном, старыми коробками и вешалкой для одежды. — Ложись. Данил не лёг. Он развернулся — резко, на шатающихся ногах, но как-то по-звериному точно. Вцепился пальцами в футболку Ильи. Сжал ткань у ключиц, смял её, потянул на себя. — Стоять, — сказал Илья. Твёрдо. — Ты меня слышишь? Отпусти. Данил не отпустил. Прижался грудью к его груди, лбом упёрся в плечо. Илья пах потом, кожей, дешёвым табаком и ещё чем-то сладковатым — может, сиропом из-за стойки. Ткань футболки была мягкой, тёплой, и Данил ткнулся в неё носом, как животное, ища тепло. — Дань, бля, — Илья попытался отодвинуть его за плечи. Не вышло. Данил держался мёртвой хваткой. — Ты пьяный в дупель. Отпусти, я сказал. — Не хочу, — голос глухой, в ткань. — Мне похуй, чего ты хочешь. Отпусти, пока я тебя не вырубил. Илья повысил голос. Потом ещё. Под конец уже почти орал, но не громко — сквозь зубы, шипяще: — Данил, нахуй! Отпусти, слышишь?! Я тебя предупредил. Ты меня не понял? Я серьёзно. Руки убрал. Немедленно. Он схватил Данила за запястья, сжал так, что побелели костяшки. Попытался оторвать от себя. Данил замер на секунду, поднял голову. И вместо того, чтобы отстраниться, он потянулся вперёд. Медленно, как в замедленной съёмке, и Илья мог бы отодвинуться. Мог бы толкнуть. Мог бы просто отвернуться. Он не сделал ничего. Данил поцеловал его. Грубо, неумело, со всего размаху — стукнулся зубами о губы, но тут же приоткрыл рот, задышал часто-часто. Одной рукой всё ещё держался за футболку, а второй запустил пальцы в волосы Ильи. Сжал пряди у затылка, потянул, заставляя наклонить голову. Илья издал какой-то сдавленный звук — не то стон, не то рык. Вместо того чтобы оттолкнуть, его рука сама легла Данилу на поясницу. Прижала ближе. Пальцы вцепились в край джинсов. Поцелуй стал глубже. Грязнее. Данил кусал его за нижнюю губу, потом тут же зализывал, дышал ртом, тяжело, с хрипом. Пальцы в волосах Ильи скользили, путались, тянули — больно, но Осипов не отстранялся. Наоборот — вжал Данила в себя так, что между ними не осталось воздуха. Илья чувствовал, как у него в штанах становится тесно. Как Данил всем телом прижимается к его бедру, и там тоже твёрдо, и это не ремень. Он выдохнул сквозь зубы, уткнулся лбом в висок Данила. — Ты… — прохрипел Илья. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Данил не ответил. Только сильнее вцепился в его волосы. Илья резко отстранился. Отпустил Данила, сделал шаг назад. Данил качнулся, но устоял. Смотрел с вызовом и в то же время с какой-то отчаянной мольбой. — Стой, — сказал Илья, поднимая ладонь. — Никуда не уходи. Он сунул руку в карман джинсов. Пошарил, вытащил маленький блистер. С одним круглым окошком. Выдавил таблетку — белую, матовую, размером с горошину. Положил на язык. Не запил. Просто подошёл к Данилу, взял его за подбородок — большим и указательным, сжал щёки, заставляя приоткрыть рот. И поцеловал снова. Таблетка перекочевала с языка Ильи на язык Данила. Горько, с химической ноткой, и тут же начало расползаться по нёбу, по слизистой. Острый привкус — как лизнуть батарейку, только горячее. И сильнее. Илья не прерывал поцелуй. Ждал. Секунду. Другую. Данил почувствовал это почти сразу. Сначала — жар. Не тот, пьяный, разливающийся по телу медленно. А резкий, как удар током. В голове прояснилось ровно настолько, чтобы мир стал слишком ярким. Каждый звук — гул музыки из-за стен, собственное дыхание, шорох одежды — ударял по ушам с нечеловеческой чёткостью. Кожа под пальцами Ильи горела. Каждое прикосновение отзывалось мурашками, будто по позвоночнику провели ножом. Илья отстранился на пару сантиметров. Смотрел в глаза. — Нормально? — спросил тихо. Голос звучал в голове Данила как чужой — низкий, вибрирующий. Данил кивнул. Не мог выдавить ни слова. Только облизал губы — и почувствовал этот острый, металлический вкус, смешанный со слюной. И снова потянулся к нему. Уже без слов. Уже не контролируя ни одно движение. Илья не ответил. Просто толкнул Данила в грудь — не сильно, но с расчётом. Тот не удержался, рухнул спиной на продавленный диван, и пружины противно скрипнули, будто старуха закашляла. — Ты сам напросился, — глухо сказал Илья, нависая сверху. Коленями упёрся в диван по бокам от Данила, заблокировал. — Понял? Сам. Данил смотрел снизу вверх. Глаза расширены, зрачки — таблетка сделала своё дело — чёрные, во весь радужку. Он часто дышал ртом, и губы блестели. — Иль… — Заткнись. Илья рванул его футболку вверх, стянул через голову, не церемонясь. Ткань зацепилась за уши, Данил дёрнулся, но Осипов уже прижал его запястья к дивану одной рукой. Второй провёл по животу — от рёбер до резинки штанов. Пальцы холодные, грубые. — Дрожишь, — заметил Илья. — Страшно? — Нет, — выдохнул Данил. И соврал. Илья наклонился и впился в его шею. Не целовал — кусал. От ключицы вверх, к углу челюсти, прихватывал кожу зубами, тут же проводил языком. Данил заскулил, выгнулся, пытаясь то ли отодвинуться, то ли прижаться ближе. Илья держал крепко. — Тише, — рыкнул ему в шею. — Не ной. Он спускался ниже. Грудь — короткий укус у соска, Данил дёрнулся как от удара током. Живот — поцелуи вперемешку с языком, влажно и горячо. Данил зажмурился, вцепился пальцами в старый чехол дивана. Илья зубами оттянул резинку штанов. Потянул, отпустил — резинка хлопнула по животу. Данил охнул. — Подними таз, — скомандовал Илья. Данил послушался. Штаны с боксерами полетели вниз одним движением — Илья стянул их резко, сдёрнул с ног, бросил на пол. Данил остался полностью голым, только носки — и то один сбился. Он попытался прикрыться рукой, но Илья перехватил запястье. — Не надо. Я уже всё видел. Данил закусил губу. Стыд смешивался с возбуждением, и от этого кружилась голова. Или это таблетка. Или и то, и другое. Илья не стал тянуть. Достал из кармана — откуда-то, откуда и блистер — маленький пакетик с чем-то скользким. Разорвал зубами, щедро выдавил на пальцы. Холодное, прозрачное. — Повернись, — сказал он. — Или так хочешь? Данил не повернулся. Просто развёл ноги шире, смотря в потолок. В глазах — паника, но он кивал себе самому, как заведённый. — Давай, — прошептал. — Давай уже. Илья ввёл первый палец. Не медленно — сразу до второй фаланги. Данил вдохнул так резко, будто его окатили ледяной водой. Выдох — стоном. Низкий, протяжный. — Терпи, — сказал Илья. — Ты хотел. Второй палец вошёл легче, но Данил всё равно выгнулся, вцепился в диван, пальцами сжимая обивку до хруста. Из горла вырвалось что-то среднее между стоном и всхлипом. — Бля… Илья, медленнее… — Нет. — Илья растягивал, двигал пальцами, искал — и нашёл. Данила подбросило, ноги сами разъехались шире, голова запрокинулась. — Вот так, — усмехнулся Илья. — Узнал? Он работал пальцами, иногда выходя почти полностью, снова входя — глубже, жёстче. Второй рукой обхватил член Данила. Тот был твёрдым, влажным от смазки — или уже от предэякулята. Илья провёл большим пальцем по головке, описал круг. Данил застонал в голос. Громко, не стесняясь. Спина оторвалась от дивана, он повис на руках Ильи — на пальцах внутри, на ладони, дрочащей его. — Да-а… — выдохнул он. — Ещё. — У нас пять минут, — сказал Илья спокойно, почти равнодушно, хотя член у него самого стоял колом, упирался в ширинку джинсов. — У меня работа. — К чёрту работу, — простонал Данил. — Нет. — Илья убрал руку с его члена. Данил заскулил от потери, дёрнул бёдрами. — Я сказал — пять минут. Он вытащил пальцы. Данил сжался от пустоты, но долго ждать не пришлось. Илья расстегнул джинсы, спустил их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы освободить член. Тот был красным, набухшим, с каплей на головке. Он навалился на Данила, придержал его за бедро, направил. — Смотри на меня, — сказал жёстко. Данил поднял глаза — испуганные, расширенные, влажные. — Ты сам виноват. Понял? Ты полез. Ты меня поцеловал. Ты. — Я знаю, — прошептал Данил. — Тогда не ной. Илья вошёл. Резко, одним толчком — не до конца, но глубоко. Данил вскрикнул — не больно, скорее от неожиданности, от наполненности. Из глаз действительно посыпались искры — то ли от таблетки, то ли от резкого движения. Он зажмурился, закусил губу до крови. — Открой глаза, — приказал Илья. — Я сказал — смотри. Данил открыл. Слёзы ещё не потекли, но были где-то рядом, закипали в уголках. Илья начал двигаться. Жёстко, с размахом, не спрашивая, удобно ли. Диван скрипел под ними, пружины выли, и к этому ритму примешивались стоны Данила — рваные, высокие, неприличные. — Бля… бля-я-я… — выдыхал он, царапая спину Ильи. — Сильнее… — А говорил «медленнее», — хмыкнул Илья, но ускорился. Вколачивался в него, держа за бёдра так, что останутся синяки. Данил уже не мог говорить. Только мычал, запрокинув голову, хватая ртом воздух. Каждое движение Илья отдавалось в нём искрами, дрожью в ногах, спазмом где-то внизу живота. — Ты… — выдавил Илья сквозь зубы. — Ты даже не представляешь, как я хотел… Он не договорил. Просто вжался лицом в шею Данила и вошёл ещё глубже. Данила выгнуло так, что лопатки врезались в диван, а голова ушла вниз, затылком почти касаясь пола. Позвоночник хрустнул, мышцы свело судорогой — и в этот момент Илья кончил. Внутрь. Горячо, толчками, уткнувшись лицой в ключицу Данила, закусив кожу, чтобы не заорать. Жидкость разлилась там, тёплая, текучая. Данил чувствовал, как она растекается по стенкам, смешивается со смазкой, наполняет его. Это было странно — и до одури возбуждающе. Он выдохнул, сжимаясь вокруг Ильи, и тот дёрнулся в последний раз, выходя. Пустота ударила резко. Данил сжал бёдра, пытаясь удержать хоть что-то, но часть вытекла, потекла по внутренней стороне бедра. Тёплое, липкое. Илья уже вставал. Быстро, как по команде «отбой». Застегнул джинсы, поправил ремень, натянул футболку. Волосы растрепаны, но он их даже не пригладил — просто сгрёб назад пятернёй. Кожаную куртку накинул на плечи. Данил лежал, раскинувшись на диване. Голый, мокрый, с трудом дышащий. Перед глазами всё ещё плыло — таблетка, оргазм, выпитое. Он смотрел в потолок, где треснутая штукатурка складывалась в чёрные пятна. — Погоди, — выдохнул он. Голос сел, прозвучал хрипло. Илья уже взялся за дверную ручку. — Погоди, бля, — Данил приподнялся на локтях, ноги всё ещё тряслись. — Стой. Илья остановился. Не обернулся. Просто замер с рукой на ручке. — Что? — спросил глухо. — Ответь, — Данил сглотнул. Горло пересохло. — Ты так и не ответил. Почему ты ушёл? Оттуда. От киберспорта. От всего. Тишина. Гул музыки из-за стен казался теперь далёким, будто из другого мира. Илья медленно повернулся. Прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди. Глаза усталые, под ними синие круги. В тусклом свете лампочки он выглядел старше своих двадцати. — Заебался проигрывать, — сказал он ровно, без надрыва. — Не то чтобы всё время проигрывал, нет. Но когда ты вкалываешь по четырнадцать часов, спишь с клавиатурой в обнимку, а потом прилетает какая-то шайка с двадцатым рангом и выносит тебя потому что… потому что просто повезло. Или потому что ты руку посадил. Или потому что вчера кофе перепил и руки трясутся. Он помолчал. — Спонсоры давят, — продолжил. — Ты хоть знаешь, как это — когда человек в костюме за тысячу баксов смотрит на тебя как на говно? Говорит: «Ты проиграл два матча подряд, мы пересматриваем условия». А зарплату урезают. Типа, на время. Но ты понимаешь, что это навсегда. Данил слушал, не перебивая. Сел на диване, поджав колени к груди. Взгляд стал осмысленнее. — А азарт… — Илья провёл рукой по лицу. — Азарт пропал. Понимаешь? Я выходил на сцену и чувствовал нихуя. Ни радости, ни страха, ни злости. Просто… пусто. Как будто ты на заводе стоишь у станка, и тебе насрать, что там с этой деталью будет. Данил хотел что-то сказать, но Илья поднял ладонь. — Дай договорить. — Он отлепился от двери, сделал шаг к Данилу. Сел на корточки перед диваном, чтобы смотреть снизу вверх. — А потом я, как и ты, зашёл в этот клуб. В такой же. Может, в этот самый. Не помню. Я проиграл всё, что можно, напился как сволочь, сел за стойку — и заказал самый дешёвый виски. — И? — тихо спросил Данил. — И пропал, — Илья усмехнулся уголком рта. — Не в том смысле, что меня убили. А в том, что меня не стало. Для того мира. Для той жизни. Я просто перестал быть Ильёй Осиповым — киберспортсменом. Стал просто Ильёй, который разливает бухло по ночам и трётся плечом с мужиками с перстнями. Он замолчал. Смотрел в пол, на рассохшийся линолеум. — Я не хочу, чтобы ты так же пропал, — сказал он наконец. Поднял глаза. — Ты талантливый, Дань. Бешеный. Ты бьёшь столы, ты орёшь, ты ненавидишь проигрывать — это хорошо. Это значит, что тебе не всё равно. — Он чуть наклонил голову. — Поэтому я здесь. Сейчас. С тобой. А не с каким-нибудь мужиком в пиджаке, который заплатит и забудет. Данил сглотнул. В горле стоял ком. — Ты поэтому… — начал он и запнулся. — Поэтому я дал тебе эту таблетку? Поэтому трахнул? — Илья пожал плечами. — Не знаю. Может, просто захотелось. А может, чтобы ты запомнил эту ночь. И наутро, когда будешь читать про себя хейт, вспомнил, что есть хоть кто-то, кто тебя не послал нахуй. Он встал, потянулся, хрустнув спиной. — Лежи. Я принесу воды и полотенце. И не вздумай сбежать — у тебя штаны в углу, и они мокрые. Илья вышел, прикрыв дверь. Данил остался сидеть на диване, сжимая пальцами край чехла. Внутри всё ещё было тепло и липко. Он закрыл глаза и выдохнул — медленно, до самого дна. Впервые за вечер он не думал о проигранном турнире.

***

— Даня, ты… — Боря хлопнул его по ладони так, что запястье хрустнуло. — Ебать ты мощь. Данил не успел ответить — его уже сжали в толпе. Широ прыгнул на спину, чуть не свалил с ног, Мирослав даже улыбнулся — по-своему, уголком рта, что равнялось у него дикому восторгу. Кто-то тер голову, кто-то орал в потолок, и все эти тела, потные, горячие, пахнущие адреналином, слились в одно. 3:0. Счёт горел на огромном экране, и Данил смотрел на него, не веря. Третья карта — их пуш, они разнесли соперника в пух и прах. Его фраги, его тайминги, его решение на миде, когда он зарезал троих за десять секунд. Арена гудела так, что дрожал пол. — Тим Спирит! Тим Спирит! — скандировали трибуны. Русские, европейцы, кто-то с флагом России — все орали. Данил поднял руки над головой, сжал кулаки, и в этот момент поймал взгляд Бори. Тот кивнул. Без слов. Типа: молодец, пацан. Потом были объятия с соперниками, рукопожатия, поклоны в камеры. Данил чувствовал, как улыбка разъезжается по лицу, и не мог её сдержать. Месяц ада. Месяц тренировок по шестнадцать часов. Месяц без баров, без таблеток, без Ильи — ну, почти без. Он не писал ему три дня после той ночи. А потом написал: «Я не пропал. Спасибо». Илья ответил смайлом. И всё. Но это «всё» грело где-то под рёбрами. Ведущий вышел на середину сцены — в блестящем пиджаке, с микрофоном, который ловил каждый шорох. — Какая игра, дамы и господа! — его голос разнёсся по арене. — Team Spirit показывает характер. Но это ещё не всё. Организаторы приготовили сюрприз. Толпа затихла не сразу — гуляла волна, кто-то крикнул «Спирит!», кто-то засвистел. — Сегодня у нас специальный гость, — ведущий сделал паузу. — Человек, который два года назад покинул сцену. И, как нам только что сообщили, он здесь, чтобы кое-что объявить. Данил замер. Сердце пропустило удар. — Встречайте… Илья Осипов! Свет погас, потом ударил луч — на сцену, на парня в чёрной куртке и светлых джинсах. Он шёл неторопливо, чуть сутулясь, и в полной тишине его шаги звучали гулко. Высокий, русые волосы убраны назад, голубые глаза щурятся от софитов. Данил приоткрыл рот. Боря рядом присвистнул. Илья взял микрофон. Посмотрел в зал. Тысячи глаз смотрели на него. — Здарова, — сказал он просто. Без пафоса. Без «дамы и господа». — Меня зовут Илья. Кто помнит — спасибо. Кто не помнит — и хуй с вами. В зале засмеялись. Кто-то хлопнул. — Я ушёл из киберспорта два года назад. Причина? Заебался. Проигрывал, спонсоры давили, азарт пропал. Думал, что всё, отыграл своё. Пошёл в бармены. Он усмехнулся. — Но есть один человечек, — Илья перевёл взгляд. Прямо на Данила. Тот стоял, вжавшись в спину Бори, но всё равно чувствовал этот взгляд затылком. — Который вломился в мой бар пьяный, с разбитой мордой и проигранным турниром за спиной. Нажрался так, что я тащил его на себе через весь зал, матерясь по-русски на французских дебилов. Публика заржала. Данил покраснел. — И этот человечек, — Илья сделал паузу, — не пропал. Он взял себя в руки. Он пахал месяц так, что я его почти не видел. И сегодня я смотрел его игру. — Он кивнул на экран, где горел счёт 3:0. — И понял: я тоже так хочу. Он повернулся к залу, поднял микрофон выше. — Я возвращаюсь в киберспорт. Да, знаю, меня назовут старым пердуном. Да, мне придётся доказывать. Но есть кое-что, что я понял за этой стойкой: если у тебя есть тот, ради кого не жалко разбить кулак — или, блять, наоборот, залечить чужой, — то всё остальное хуйня. Толпа взорвалась. Не так, как после победы, — громче. С визгом, с гиканьем, с топотом. Кто-то плакал, кто-то обнимал соседа. Илья отдал микрофон ведущему и пошёл к сцене. К Данилу. Боря посторонился, хлопнул Илью по плечу. — Красава, — сказал. — Ждём на сцене. Илья кивнул, не отводя взгляда от Данила. Подошёл вплотную. — Ты чего такой красный? — спросил тихо, чтобы не слышали микрофоны. — Ты… зачем? — выдохнул Данил. — Затем, — Илья усмехнулся. — Должен же кто-то следить, чтобы ты больше не бухал до потери пульса. Он протянул руку. Данил сжал её. Сильно, до хруста. — Добро пожаловать обратно, — сказал он. — Добро пожаловать в финал, — ответил Илья. Арена ревела. Свет заливал сцену, и в этом золоте оба улыбались — один чуть растерянно, второй уверенно, как будто никогда и не уходил.