У тысячи лиц есть столько же способов страдать бесплатно

Когда-то Сау смеялся — говорил, что дома ветер злее, чем в северной столице, хоть уже и через неделю понял: горный ветер хотя бы честный, настоящий, будто из мяса, он бьёт, отступает, холодный, забирающийся в горло, легкие, обволакивает все нутро; выходит из него также резко, как и заходит. А питерский искусственный — липнет, просачивается в нутро, заставляет кашлять по утрам, будто внутри кто-то ворочается во бредовом сне и не уходит. Стены тонкие — слышно, как за ними кто-то ходит, матерится в трубку, стонет, гремит посудой. Чужая жизнь сочится сквозь бетонные стены. Маленькая-маленькая студия на окраине Питера Ари сидел на табуретке, поджав под себя одну ногу, и собрав свое лицо в очень сложное выражение, опасное выражение, выражение «интереса к собеседнику с осадком», слегка дрожал. Сау вскрывает бок телефона, пихая туда тонкое тельце иглы, симка выпадает. Вставляет ее обратно. Нервный тик стукнул по брови — парень схватился за кусок прыгающей кожи, начал массировать, давить, тереть. Дрожащие пальцы сжали синюю пачку сигарет, и та жалобно захрустела, фольга внутри зашуршала, табачная крошка посыпалась на джинсы. Под ногами лежала пачка стирального порошка, самого дешёвого. Сау представил наполнение, так будто горсть на ладони: крапины в нем тянут положить себя на язык и разжевать, все в этом мире иногда хочется облизать, почувствовать этот кислый терпкий вкус, все в этом мире бьет по носу и ушам, все такое резкое, что горло начинает сокращаться самопроизвольно. Дело в том, что Сау покинул родной дом с намерением получить высшее образование, блестяще закончив одиннадцатый класс и сдав единый государственный экзамен. Но что-то явно пошло не по плану. Его баллы не дотягивали и парень решил соврать. По приезде в Питер он перебивался редкими подработками, рассказывая матери о лживых трудностях на учебе, параллельно. С Ари он познакомился чисто случайно, когда выцепил крошечную ставку охранника в сетевом магазине. Тот работал кассиром, а также учился на третьем курсе в политехе, а также активно искал соседа для съема. На этой теме они и сошлись. Всё-таки земляки, подумали они оба, будет легче ужиться. У Ари под глазом родинка выступает совсем близко к ресничному краю, коротенькими пучками они ещё немного и доползут до этой точки. — Сау, — тихо говорит Ари, замечая взгляд. Сау поднимает голову. Глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от того, что тер их грязными шершавыми пальцами. — Что? Ари протягивает руку. Какая мерзость, блестит кожей, хочется отмахнуться от него, господи, не протягивай свои руки, — думает Сау. Потому что если он дотронется — случится что-то ненужное, неправильное. Грех. Потому что родители звонили вчера: мать плакала в трубку, говорила, что молится за него каждую ночь, потому что ей снятся пугающие, тревожные сны про него. Но Сау смотрит на эту руку — широкую ладонь, и мысленно ползет взглядом на верх, далеко под кофту. Туда, где шрам. Сау чувствует запах — дешёвый шампунь, табак, и что-то ещё, своё, от чего все вокруг зависает и начинает слегка вращаться. Кулак Сау — с острыми костяшками, с грязью под ногтями, с дрожью, которую не унять, — оказывается зажатым в ладони Ари. Сау хочет закричать. Или засмеяться. Или сблевать. Почему так рьяно хочется сблевать? — Мама звонила, сказала, что ей приснился сон. Что я горю в аду. Опять. И мне всё равно, — шепчет Сау, глаза на мокром месте, — Понимаешь? Мне уже всё равно, даже если это правда. Хочется больнее сжать кулак, оттолкнуть. Сделать больно — себе, ему, всем сразу. Чтобы отпустило. Чтобы все упало, исчезло, развалилось. Сау дёргается. Пытается выдернуть руку. Но Ари не отпускает — наоборот, сжимает так, что хрустит вся рука в кулаке до запястья. И смотрит своими черными раскосыми глазами прямо, ныряя в чужие. Без улыбки, без жалости. — Мы будем там вдвоем. Мы уже там.

***

Ветер здесь другой — не питерский, а балтийский, солёный, с привкусом водорослей и мазута. Он бьёт в лицо, залезает под куртки, выстужает рёбра изнутри. — Ты был и будешь всегда. И может, где-нибудь и когда-нибудь мы будем не такими, как сейчас. С другим опытом, с другими лицами и руками. И может быть, мы будем, как во всех этих ужасно глупых фильмах про любовь, придаваться моногамии, называть всё, что думаем и делаем, теми же именами, что и люди вокруг. Может быть, я буду женщиной, а ты мужчиной — или наоборот. И тогда общество не осудит наш союз, — говорит Сау, выдыхает дым, перемешанный с паром от холода, в сторону моря. — Я думаю, они мыслят тем же самым, но по-другому, — говорит Ари глухо. — Мы все одинаковые, наверное. — Может быть. А может, и нет. Мы всё-таки выходим из одного лона. Лоно Земли нам всем мать. Мы одинаковые — но это с её стороны, только если смотреть сверху. А если взять кинжал и разрезать наши животы — будем ли мы все кричать одинаково? Не думаю. Сау усмехается — горько, сломанно. — Да и внутреннее нутро наше будет отличаться, — добавляет Ари ещё тише, — Хоть изначально оно было одно. Редко не сходясь. Они замолкают. Поцелуй Балтийского плутишки трогает их губы — солёные, холодные, почти неживые. Пальто Ари по Сау проходится шуршаво. Парень стоит, закрыв глаза, и чувствует, как песчинки бьют в щёки, как Ари стоит слишком близко, как его пальцы касаются чужого запястья, там, где бьётся тонкая венка. — В другой жизни, — шепчет Сау, — В другой жизни мы будем теми, кем хотим. Ари не отвечает. — Прямо сейчас давай лгать друг другу, — говорит Сау, не поворачивая головы. Ари замирает. — Хорошо, — отвечает он наконец. — Я люблю тебя, — произносит Сау. Ровно. Сухо. Как если бы читал молитву. Ари усмехается. Горькая складочка в уголке губ. — А я тебя нет. Ведь я не знаю, как это чувство вообще испытать, чтобы оно непременно было живым и здоровым. Он врёт. Сау знает это по тому, как глаза слишком быстро моргают — раз, два, три. — Я люблю другого человека, — бросает Сау. Кого? Нет другого человека. — Я же никогда его не встречу, — выдавливает Ари, — Ты вообще не должен существовать. Я не испытываю к тебе ни единого чувства. — Ты переигрываешь, — говорит Сау тихо. Ноги подкашиваются — и Ари садится прямо на сырой песок, обхватывая колени руками. «Голоса ведь нет, — висишь на карте, присмотри себе город, где бы сдохнуть, твою мать», — думает. Его счастье усатый божий рот проиграл, кости его грехов кидая в чашу. Ари переехал изначально не с намерением получать образование или работать. Изначально он хотел работать в родном Владикавказе, но все пошло не так с самого начала. Его матушка вернулась на час раньше, чем собиралась и застала Ари в неподобающей позе с незнакомым ей мужчиной. Будучи матерью одиночкой, женой военного, она не была готова к подобному зрелищу. Сабина быстра нашла ему жену, вдвое старше. Старую деву, которая потеряла невинность вне брака. На свадьбе тогда гуляла все гордая орава родственников, а шатер был длинной в целый квартал. Мать плакала, вытирая пустые скорбные глаза. Через месяц брака Ари сбежал, схватив с собой все, что попало ему под руки. На легке. Ари сидит на песке рядом, смотрит туда, где серая вода облизывает тугим языком треугольных волн серое небо, и нельзя понять, где одно кончается, а другое начинается. Он думает о том, как было бы проще утопиться. Что, если он кинулся бы в зыбкие пучины голодного залива? Вода бы забиралась в рот, нос, под кожу. Он бы рыбой по дну пополз бы. Бульк и схватился бы за волосы, написал бы в записке: «Я никого из вас никогда не любил». И соврал бы, он бы соврал. Как жил лгуном, так и и помер бы им же. В их студии холодные окна выходят на серую панельку соседнего дома: рамы затертые. Сегодня утром Сау врал матери в трубку, что сдал очередной экзамен, и сквозь километры она ему верила. Голос у нее был спокойный, чуть усталый — она работает сутками в районной поликлинике, медсестрой. «Сынок, ты молодец, — сказала она. — Я в тебя всегда верила». Ари пахнет дешевым кофе и метро: вот этим особенным спертым воздухом подземки. Сау узнает этот запах за секунду до того, как Ари появляется в дверях. Иногда ему кажется, что он может различить его среди тысячи других в абсолютно любом месте, даже в парфюмерном магазине. У парня сессия уже вторую неделю и возвращается домой он только поздно ночью. Иногда не возвращается вообще — тогда Сау не спит, свернувшись калачиком на своей половине дивана, вслушивается в шум лифта, в шаги на лестничной клетке, в скрежет ключа в замочной скважине. А еще он пахнет духами своей университетской подруги. Сау не знает, как ее зовут. Он никогда ее не видел. Но он знает запах ее духов — цветочных, пудровых, карамельных нот. И знает, что Ари обнимал ее. Или она обнимала его. Или они сидели слишком близко. Ари дергает дверь ещё раз и ещё раз, скидывает ботинки в коридоре, старается не шуметь. Но Сау все равно просыпается, открывая глаза, которые колят сухой болью из-за линз, — он забыл их снять. Ари ложится рядом в грязной уличной одежде — она имеет характерный звук и на ощупь совсем другая, чем сухая постиранная «девственная одежда». Этот звук — шуршание девяносто процентного хлопка, напитанного холодом и потом, — Сау слышит даже сквозь сон. Он запоминает его. К отчётливым ароматам улицы, метро, чужих духов и иных других незнакомых прилипчивых запахов прибавляется родной дух Ари: дешевый шампунь, пена для бритья той же марки, а также зловоние обезвоженного рта. Ари стягивает носки и через пять минут слышится усталое сопение. Иногда Сау просыпается от того, что Ари дрожит во сне. Что-то бормочет на осетинском, материнском языке. От этого в носу воспоминаниями разливается горный воздух, захватывающий, сжимающий горло. Сау ловит себя на желании поцеловать губы парня после произнесения знакомых до удари слов, как будто бы от этого он хотя бы на секунду, минуту вернется домой. Он вспоминает мать: её летний цветастый плоток поверх чёрных кос. Сау хочется повернуться. Обхватить Ари со спины. Прижать к себе так, чтобы дрожь ушла. Но он не делает этого. Утром Сау просыпается от того, что Ари уже нет. На подушке — несколько темных волос. Сау собирает их пальцами, сжимает в кулак, потом разжимает. Они ленивым комком падают на пол, и он их не поднимает. На кухне — чашка с остывшим чаем, в которой плавает табачный пепел. Сау смотрит на нее и ничего не чувствует. Выпивает, на языке скатывая гадкую горечь. В ванной нет горячей воды. Сау умывается ледяной, до скрежета в зубах. Смотрит в зеркало. Под глазами — мешки, синя-черные, на виске — прыщ, который он выдавил вчера. Мужчина в зеркале выглядит чужим. У него чужие руки, чужая шея, чужой рот. *** Рабочий день близился к концу. Холодильник на работе провожает его гудящим треском; лампочка над его коробкой, наглухо закатанной в рекламу энергетического напитка российского производства, мигает в такт. Сау вытаскивает одну тяжёлую от жидкости и напряжения банку. Проходит на касу и пробивает, тут же щелкает язычок — в один глоток он выпил все нутро алюминиевого цилиндра. За день через магазин проходят десятки людей. Пьяные, трезвые, злые, равнодушные. Сау оборачивается. Ари стоит в дверях, в черной толстовке с капюшоном, с рюкзаком на одном плече. Лицо спокойное, но в глазах — что-то острое, как битое стекло чёрной бутылки. Может секунду назад его взгляд был совсем другим — более мягким. Они здороваются с друг другом немного с задержкой. Голос Ари режет, словно Сау сломал все ребра и они вывернулись наружу сквозь кожу прорываясь. На самом деле Ари просто простужен. Но Сау слышит в этом хрипе что-то другое. Что-то, что заставляет его сжать кулаки под прилавком. Домой они возвращается уже ближе к двум часам ночи. Сау скидывает мокрую куртку, ставит чайник, садится на табуретку. Ари увиливает в душ. Сау представляет, как вода стекает по спине Ари, по его лопаткам, по позвоночнику, где у основания есть родинка. Он знает эту родинку. Он видел ее однажды — когда Ари спал на животе, и футболка задралась выше поясницы. Сау смотрел на нее тогда целую минуту. Чайник закипает. Сау заваривает чай, такой же, как у Ари по утрам — черный, крепкий, без сахара. Из душа доносится кашель. Сухой, надрывный. Ари курит с двенадцати лет. Наверное, его легкие — черное месиво, но он не собирается бросать. Ари выходит мокрый и злой в одном полотенце. Сау видит его руки — широкие, с темными волосами на предплечьях, с венами, которые вздуваются, когда он сжимает кулаки. Видит ключицы. — Ты замерз? Какие-то перебои с горячей водой последнее время, — говорит Сау. — Нет, — Ари растирает лицо руками. — Я устал. Он не просто устал. Он выжат. Пуст. Как та банка из-под энергетика, которую Сау смял и выбросил. С треском и порезанными пальцами от неаккуратного сжатия. Полотенце держится только на тазовых костях, оно совсем плохо закреплено. Ари подходит ближе. Вплотную. Сау чувствует его тепло, даже сквозь холод своей кожи. — Мне страшно каждый день, я устал, — шепчет Ари, — Мне страшно, что я не умру. Мне страшно, что я останусь. И ты останешься. И мы будем делать вид, что мы просто соседи. Мне страшно, что меня найдут и убьют за то, что я натворил, за то, что я люблю мужчин. Они принесут меня в жертву. «Я тоже боюсь, — хочет сказать Сау, — Я боюсь каждый день. Каждую секунду. Я боюсь, что ты исчезнешь. Что однажды не придешь. Или наоборот я приду и найду тебя. Что мне позвонят из морга. Из полиции. Я боюсь, что у меня не хватит смелости приехать» Ари касается лица Сау. Ещё мокрой, скукоженной от влаги, ладонью. Пальцы ложатся на скулу, на щеку, на угол губ. Они исследуют каждый сантиметр, выводя подушечкой узоры. Ари особенно задерживается на контуре рта. Сау закрывает глаза. Губы дрожат. Он хочет сказать «нет». Хочет оттолкнуть. Его вырвет, глотку будто путами, будто терновыми упругими ветками, сдавливает. — Поцелуй меня, — говорит Сау чужеродным голосом, — Если не боишься. Ари наклоняется. Их рты встречаются. Сначала — просто касание. Сухое, почти целомудренное. Потом Ари углубляет поцелуй. Зубы неловко смыкаются вокруг нижней губы, вырывая глухой стон из груди. Сау тянет Ари за полы полотенца, оголяя чужой пах, тянет на себя, сдергивая. Ари смотрит на него. Голодным безумный взглядом. Протягивает руку с толстой линией шрама во все запястье, чтобы та тут же уткнулась ладонью в чужую щеку. Больно было? Не так как сейчас. Кожа к коже. Сау чувствует каждую клетку своего тела. — Сау, — Ари произносит его имя как заклинание. — Да, — выдыхает Сау. — Я люблю тебя, — говорит Ари. — Врешь, — отвечает Сау. — Да. Они стоят так несколько секунд. Или минут. Или часов. Время снова потеряло смысл. Сау чувствует, как слеза щиплет дорожкой щеку. Сау говорит: — У тебя есть выбор. — Нет, — Ари поворачивается к нему. Глаза блестят в темноте. — Выбор был раньше. Когда я садился в поезд. Когда первый раз трахнул парня. Теперь выбора нет. Только последствия. Сау думает: «Мы оба умрем здесь. От одиночества. Вдвоем». *** — Мы ведь умрем здесь? — говорит Ари. — Да, — отвечает Сау. — Не вдвоем. По отдельности. — Да. Ари берет его под руку. Тянет. — Я не хочу один, — шепчет. — Я тоже. Они вбегают под круглые пальцы волн. Вода холодная, кусачая, она забирается в легкие, вытесняет воздух. Сау просыпается потный от страшной жары. Будто скитался по пустыне месяц. Садится. Прикуривает — пальцы ходят частой дрожью. Смотрит на Ари. На его шрам. Тот почему-то напоминает ему крест — вторая перекладина, короткая, рисуется из родинок. Сау закрывает глаза — и видит водную гладь. Слышит, как волны бьются о камни. Чувствует, как соль щиплет нос изнутри. «Если бы мы встретились в другой жизни, — думает Сау. — Если бы я родился женщиной. Или он. Если бы.» Он тушит сигарету о подоконник. Оставляет черный след на белом пластике. Хозяйка будет ругаться. Ложится обратно. Прижимается к спине Ари, обхватывает его руками, чувствует горячий холод. *** «Нас убьют мы этого заслужили. Забьют камнями. Они меня найдут и зарежут. Они нас найдут и зарежут вместе, и даже креста, даже камня мы не заслуживаем. Безымянная братская могила. Позор семьи. Позор нации. Позор. Грех.» Язык горчит, боль в висок пробирается, словно ток по наглухо зашитому проводу.