Traitor

***

Ночной город дышит иначе, словно сбрасывает дневную суету и позволяет себе существовать без оглядки на правила. Огни растекаются по стеклу витрин и влажному асфальту, вытягиваются в длинные световые линии, смешиваются с неоновыми вывесками, от которых слегка рябит в глазах. Воздух становится плотнее, насыщается запахом бензина, пыли и чем-то едва уловимым, напоминающим свободу, за которую днём приходится расплачиваться слишком дорого. Пространство вокруг будто освобождается от лишнего, оставляя только движение, звук и ощущение скорости, которая постепенно захватывает всё внимание. Мотоцикл под Чонвоном ведёт себя как нечто живое, чувствительное к малейшему напряжению в пальцах и изменению дыхания. Стоит сильнее провернуть ручку газа, и двигатель откликается глубоким, утробным рыком, вибрация проходит по корпусу, поднимается выше, отдаётся в груди, заставляя дыхание сбиваться до коротких, неровных вдохов. Скорость нарастает плавно, без резких скачков, и вместе с этим ощущением стираются границы между телом и дорогой, между контролем и инстинктом. Движение становится цельным, выверенным до мелочей, словно каждая деталь давно отработана и больше не требует осмысления. Контроль ощущается не как необходимость, а как естественное продолжение самого движения. Ладони уверенно удерживают руль, корпус подстраивается под траекторию без малейшего усилия, а дорога впереди словно сама раскрывается, уступая место тому, кто не привык сомневаться в собственных действиях. Ошибки здесь не предусмотрены, и это знание закрепляется не словами, а внутренним ощущением, которое не требует подтверждений. Позади тянется цепочка фар, ровная и сдержанная, будто выстроенная по заранее заданной линии. Люди из банды держат дистанцию, не позволяя себе приблизиться больше, чем допускается негласными правилами. Привычный порядок сохраняется без обсуждений, потому что любое отклонение изначально кажется невозможным. Впереди всегда находится тот, за кем следуют, не задавая лишних вопросов и не требуя объяснений. Резкий поворот вписывается в общее движение так же естественно, как и прямая дорога. Колёса на мгновение теряют сцепление с асфальтом, скользят, но равновесие удерживается с той лёгкостью, которая появляется не только с опытом, а с уверенностью, доведённой до автоматизма. В такие секунды тело реагирует быстрее мысли, и именно это ощущение становится самым ценным. Полное доверие к собственным действиям, в котором нет места сомнениям. Город постепенно перестаёт быть набором улиц и зданий. Свет превращается в непрерывный поток, тени сливаются между собой, а звуки отдаляются, словно остаются позади, теряя чёткость. Внутри становится тише, и эта тишина кажется почти правильной, если бы не одно “но”, которое всё равно находит способ пробиться сквозь шум двигателя. — Ты хоть раз можешь выбрать меня, а не всё это? Слова вырываются резко, будто сдерживать их дольше уже невозможно, и в голосе слышится не просьба, а усталое раздражение, накопившееся за слишком долгое время. Пальцы сжимаются на запястье сильнее, чем нужно, удерживая рядом упрямо, почти жёстко, и это прикосновение ощущается слишком отчётливо, будто через него передаётся всё то напряжение, которое так и не получилось высказать нормально. Спутник ждёт чёткого ответа, потому Чонвон не задумывается ни на секунду, доставляя его: — Я уже выбрал, — спокойно. Ровно. Без малейшего сомнения, словно сама постановка вопроса лишена смысла. В данных словах нет колебаний, и именно это делает их неправильными. Хватка на запястье слабеет не сразу, а постепенно, будто пальцы теряют опору, не находя в услышанном того, за что можно было бы зацепиться. Взгляд остаётся направленным прямо, цепким, пытающимся считать хоть что-то большее, но сталкивающимся только с этой же спокойной уверенностью. — Серьёзно? — звучит заметно тише, но жёстче, и в таком коротком вопросе появляется то самое напряжение, которое уже невозможно игнорировать. — Тогда почему я всё ещё чувствую себя вторым? Слова ложатся тяжело, почти физически, и раздражение поднимается быстрее, чем Чонвон успевает его остановить. Всё звучит нелогично, неправильно, потому что в его понимании выбор уже давно сделан, и объяснять это кажется чем-то абсурдным. — Потому что ты сам это придумал…мой выбор всегда был очевиден, раз мы столько времени вместе. Реальность возвращается вместе с гулом двигателя и холодным воздухом, который снова ощущается кожей. Пальцы сильнее сжимают руль, напряжение проходит по запястьям, а скорость возрастает, словно этого достаточно, чтобы окончательно вытеснить лишние мысли. Пространство снова заполняется движением, и всё становится на свои места. Сбоку выравнивается один из мотоциклов, удерживая ту же линию движения. Вопрос о направлении звучит сквозь ветер, но не требует раздумий, потому что решение уже принято задолго до этого момента. Взгляд направляется вперёд, туда, где знакомые улицы постепенно уступают место чужой территории, и короткий ответ произносится спокойно, будто речь идёт о чём-то очевидном. Старый район становится конечной точкой, выбранной без колебаний. Замечание о близости чужой территории не вызывает реакции, кроме едва заметной усмешки, в которой нет ни осторожности, ни сомнений. Осознание риска присутствует, но не становится причиной остановки. Ручка газа проворачивается сильнее, двигатель откликается громче, и мотоцикл уходит вперёд, оставляя позади лишь гул и свет, который через мгновение снова выстраивается следом. Граница ощущается быстрее, чем хотелось бы, причём не через какие-то резкие изменения, а через мелочи, которые постепенно начинают выбиваться из привычной картины. Свет становится тусклее, будто город здесь не стремится быть заметным, вывески теряют яркость, а тени ложатся глубже и гуще, чем на знакомых улицах. Асфальт под колёсами меняется тоже — грубеет, местами отдаёт в руль неприятной вибрацией, и даже звук двигателя становится ниже, тяжелее, словно пространство вокруг давит и не даёт развернуться в полную силу. Чонвон сбрасывает скорость плавно, без резких движений, просто потому что дальше так ехать уже не имеет смысла. Остальные подстраиваются почти сразу, двигатели глохнут один за другим, и оставшийся после них гул быстро растворяется в воздухе, уступая место тишине, в которой слишком хорошо ощущается чужое присутствие. Фары выхватывают фигуры у машин, стоящих чуть в стороне, и становится понятно, что это не случайные люди и не прохожие, оказавшиеся не в то время не в том месте. Они стоят спокойно, уверенно, не пытаясь ни скрыться, ни сделать вид, что им всё равно, и именно это спокойствие делает ситуацию куда напряжённее. — Заблудились? Голос доносится со стороны чужих ровно, без лишней агрессии, но и без намёка на нормальный разговор, и в этом тоне слишком легко угадывается, что никакого “разойтись мирно” здесь изначально не предусмотрено. Чонвон снимает шлем не торопясь, проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад, и только после этого поднимает взгляд, позволяя себе рассмотреть стоящих напротив так же внимательно, как и те уже успели рассмотреть его. — Бывает. Ответ звучит коротко, с лёгкой усмешкой, в которой больше пренебрежения, чем попытки сгладить ситуацию, и этого оказывается достаточно, чтобы напряжение между двумя сторонами ощутимо сдвинулось. Пауза после этого не затягивается, но становится плотнее, как будто воздух между ними уплотняется, собирая в себе всё лишнее, что вот-вот вырвется наружу. Кто-то из чужих делает шаг вперёд, кто-то остаётся на месте, но уже не так расслабленно, и в этот момент внимание Чонвона смещается, будто что-то цепляет из общего фона. Сначала просто движение в стороне, почти незаметное, но взгляд всё равно уходит туда сам по себе. Фигура, до этого стоявшая в тени, выходит вперёд медленно, без лишней суеты, будто происходящее не вызывает ни напряжения, ни интереса. Свет фар скользит по лицу, выхватывает черты, и внутри что-то неприятно сжимается, сбивая привычный ритм, к которому Чонвон уже успел привыкнуть. Слишком знакомо. Этого достаточно, чтобы задержать взгляд чуть дольше, чем нужно, и этого же достаточно, чтобы остальные тоже начали замечать. Сначала — один, затем второй, и реакция распространяется почти мгновенно, будто кто-то негласно дал сигнал. — О, да ладно… — тянет кто-то сбоку, и в голосе слышится откровенная насмешка. — Я думал, показалось. — Серьёзно, что ли? — подключается другой, уже без всякой попытки скрыть тон. — Сонхун? Имя звучит резко, почти чуждо в этом месте, и как будто окончательно фиксирует реальность происходящего. Несколько человек переглядываются, кто-то усмехается, кто-то качает головой, и напряжение меняется, становясь не просто враждебным, а личным. — Неплохо устроился, — бросают дальше, уже откровенно колко. — Быстро нашёл, куда приткнуться после того, как свалил. — Или тебя подобрали? — добавляет ещё один, усмехаясь. — А то сам-то ты, похоже, не особо решительный оказался. Слова летят легко, почти лениво, но в них слишком много подтекста, чтобы воспринимать их как обычные подколы. Чонвон не вмешивается. Не потому что нечего сказать, а потому что внимание уже не там. Взгляд не отрывается, фиксируется на лице напротив, будто проверяет, не ошибся ли, не перепутал ли с кем-то другим. И в ответ тот же взгляд. Без удивления. Без попытки отвести. Просто узнавание, и спокойствие, которое раздражает сильнее всего. Сонхун стоит неподалёку и смотрит на него без какого-либо сожаления за произошедшее, очевидно, не испытывая вины, но у Чонвона внутри разгорается пламя, которое “тушится” бензином, поскольку поступок, совершённый младшим, он явно запомнит на всю оставшуюся жизнь. Такое точно не забывают. Не получится. Тишина держится недолго. Сначала с чужой стороны раздаётся усмешка, слишком громкая для обстановки, в которой любое лишнее движение уже воспринимается как вызов. За ней следует короткий смешок, ленивый, почти демонстративный, и в этом звуке слишком много уверенности, чтобы оставить его без ответа. — Смотрю, бывшие у вас тут в почёте, — бросают с той стороны, не скрывая насмешки. — Даже провожаете лично. Кто-то из людей Чонвона хмыкает, и здесь уже нет прежней лёгкости, присутствующей ранее: — Не переживай, — отзываются в ответ. — Забирайте обратно, если нужен. Нам такой не пригодился. Слова звучат жёстче, чем хотелось бы, и в этот момент что-то окончательно смещается. Напряжение, которое до этого держалось на грани, перестаёт быть фоном и становится направленным, ощутимым, почти осязаемым. Первое движение происходит почти незаметно. Чужое плечо задевает одного из его людей, толчок выходит сильнее, чем должен был, и ответ следует мгновенно. Пространство между двумя сторонами сжимается, будто кто-то резко убрал последнюю дистанцию, и всё, что до этого удерживалось, разрывается без предупреждения. Шум возвращается резко. Голоса срываются, чьи-то слова теряются в общей суматохе, движение становится хаотичным, и в подобном хаосе уже невозможно разобрать, кто начал первым. Чонвон не реагирует на происходящее сразу. Взгляд остаётся зафиксированным в одной точке, игнорируя всё остальное. Сонхун же тоже не спешит вмешиваться. Стоит чуть в стороне, наблюдает, будто происходящее не требует участия, и в этом спокойствии нет ни осторожности, ни напряжения. Такое безразличие ощущается хуже любой провокации, и именно это и становится последним толчком. Чонвон двигается вперёд, не тратя время на оценку ситуации. Шаг выходит резким, затем ещё один, и окружающий шум перестаёт иметь значение. Чужие силуэты мелькают по краям поля зрения, кто-то сталкивается, кто-то отшатывается, но всё это остаётся где-то сбоку, не задевая. Расстояние сокращается быстро. Пальцы сжимаются на вороте куртки ещё до того, как появляется возможность остановиться. Рывок выходит резким, почти грубым, и этого хватает, чтобы вырвать Сонхуна из общего хаоса, вытянув из света фар и чужих взглядов. — Чонвон, ты… — чужой голос доносится откуда-то сбоку, но теряется, не доходя до конца, ведь сейчас это не имеет значения. Движение продолжается без пауз. Чонвон тянет дальше, уводя в сторону, туда, где свет почти не доходит. Проулок встречает сыростью и глухой темнотой, запахи становятся резче, а шум драки остаётся позади, приглушённый, будто происходит уже в другом пространстве. Остановка происходит только тогда, когда стены оказываются слишком близко. Ещё один рывок. Сильнее. Настойчивее. Сонхун врезается в бетон, и звук выходит глухим, почти теряющимся в общем фоне, но этого достаточно, чтобы зафиксировать момент. Хватка ослабевает, однако не исчезает полностью. Пальцы продолжают удерживать ткань, не позволяя увеличить расстояние, и пространство между ними остаётся слишком узким, чтобы его можно было не замечать. Дыхание сбивается, и причина кроется совсем не в драке. Слишком близко. Слишком знакомо. И именно поэтому раздражает сильнее всего. — Всё так же решаешь за всех? Фраза заметно бьёт по ушам, заставляя напрячься ещё сильнее, пока произнёсший её не спешит вырываться и буквально скалится, наблюдая за чужой реакцией. Подобная дерзость кажется неприемлемой, непозволительной и выбивающей из колеи, ведь Сонхун явно не в том положении, чтобы испытывать терпение, отчего злость внутри Чонвона буквально кипятит кровь и пытается вырваться наружу, чтобы, наконец, освободиться из оков и снести всех и вся, особо не разбираясь. Хватка на воротнике сжимается сильнее, не позволяя лишний раз двинуться, и без того маленькое расстояние сокращается до минимума, натягивая напряжение до предела: — Считаешь, у тебя есть право говорить после той выходки? — он практически выплёвывает данные слова, не скрывая ни нежелания увеличить дистанцию, ни искреннего презрения, поблёскивающего в глазах. — Думал, ты просто решил уйти. Завязать со всем и начать нормальную жизнь, которой тебе, видимо, не хватало в банде, но нет же. Ты решил уколоть побольнее и окончательно добить тем, что переметнулся к другим. Всё уже успел им слить или выжидаешь момента? Слова повисают между ними тяжело, будто оседают прямо в воздухе, и на секунду становится слишком тихо, несмотря на глухие отголоски драки где-то позади. Сонхун не спешит отвечать. Взгляд остаётся прямым, спокойным до раздражения, словно происходящее не выбивает из равновесия, и именно это спокойствие давит сильнее всего. Особенно, когда на чужом лице вновь появляется самодовольная ухмылка. Чонвон знает, что это защитная реакция и попытка показать, что давно не цепляется за прошлое, однако язык тела младшего иногда всё равно выдаёт его с потрохами, потому что…он тоже ничего не забыл. — Забавно, как какие-то полгода назад ты говорил, что любишь меня, а сейчас смотришь, как на пустое место, будто ничего и не было, — Сонхун всё же реагирует, и в голосе его проскальзывает тень обиды, даже когда парень усмехается, стараясь сделать вид, что не задевает. Он никогда не умел врать, особенно, Чонвону, который в данный момент буквально видит насквозь и сверлит дыры выразительными глазами, нервно сжимая и раздимая чужой ворот. Скрыть не получится, ведь, в конце концов, правда всё равно выйдет наружу, как бы больно не было. По-другому не катит. Особенно, когда взгляд старшего темнеет, а в голосе появляется ещё больше стали и холода, чем было до этого: — На предателей по-другому и не смотрят, Сонхун, — отчеканивает он и мысленно ненавидит себя за то, что изредка поглядывает на некогда любимые губы, которые раньше так нравилось целовать. Такой же красивый и привлекательный, как и всегда. Такой же дерзкий и прямолинейный, однако теперь по другую сторону баррикады, которую никогда не пересечёт. Ему просто не позволят, ведь как бы Чонвон не любил, не сможет закрыть глаза на то, что бывшему возлюбленному хватило смелости сделать. Без лишних слов. Без объяснений. Он ушёл из его жизни, когда приспичило, думая только о себе, поэтому Чонвон не может допустить, чтобы такое повторилось дважды. Не позволит вытирать об себя ноги лишь потому, что сильно любит. — Ты же любишь высказываться, так какого чёрта свалил и толком не объяснился? Ну давай, родной, блистай, я слушаю. Сказанное задевает. Не сразу, не резко, но достаточно, чтобы это стало заметно. Сонхун замирает на короткое мгновение, будто даёт себе время не отреагировать слишком открыто, и в этом контроле есть что-то натянутое. Взгляд остаётся направленным прямо, но в нём на секунду мелькает то, что не успевает спрятаться полностью — раздражение, перемешанное с чем-то более глубоким. Губы чуть поджимаются, дыхание становится ровнее, будто внутри приходится быстро собирать себя обратно, возвращать привычную маску, за которой проще скрываться: — Господи, какая честь, — парень показательно фыркает и не спускает взгляда с собеседника, не тратя много времени на паузу: — Я ушёл не из-за них, а от тебя. Фраза врезается резко, почти болезненно, будто попадает не в слух, а сразу внутрь, туда, где всё это время удерживалось на одном упрямстве. Чонвон замирает, не двигаясь ни на шаг, и в этой неподвижности чувствуется напряжение, натянутое до предела. Взгляд цепляется за лицо напротив, скользит по знакомым чертам, выискивая хоть намёк на сомнение, на слабость, за которую можно было бы ухватиться и перевернуть сказанное в свою пользу. Ничего. Только прямая уверенность, от которой внутри становится теснее. Дыхание сбивается почти незаметно, грудь сжимается, и раздражение поднимается быстро, резко, вытесняя всё остальное. Признать услышанное — значит согласиться с тем, что всё это время что-то было упущено, и эта мысль отталкивается первой, как чужая, как неправильная. — От меня? Слова звучат тише, чем хотелось бы, но в этой сдержанности чувствуется давление, словно голос нарочно удерживается, чтобы не сорваться. Напряжение проходит по рукам, отдаётся в плечах, и даже стоять на месте становится сложнее, будто пространство вокруг начинает давить сильнее. Сонхун же не делает ни шага назад. — Да, — короткий ответ звучит слишком спокойно, и от этого воспринимается хуже любого упрёка. Ни попытки смягчить, ни намёка на сомнение. Чонвон выдыхает резко, почти через зубы, и на мгновение кажется, что контроль возвращается, но ощущение ускользает так же быстро, как появляется. Внутри всё собирается в тугую, неприятную точку, которая только усиливается с каждым следующим словом. — Ты даже не попробовал остаться, — голос становится ниже, плотнее, и в нём уже нет прежней ровности. Каждое слово звучит так, будто проталкивается через сопротивление. — Просто свалил туда, где проще. Сонхун усмехается, и на этот раз в этом движении нет прежней лёгкости. Губы изгибаются чуть резче, взгляд становится острее, цепляется в ответ, не отпуская: — Попробовать что? — слова звучат быстрее, с едва заметным напряжением. — Снова ждать, пока у тебя появится время? Снова быть после твоей чёртовой банды? Мне надоело быть вторым. — Ты знал, на что соглашался, поскольку я никогда не скрывал своих приоритетов, — Чонвон не может спокойно промолчать, перебивая. — Эта “чёртова банда”, как ты выразился, и есть вся моя жизнь. Я не могу бросить её ни при каких обстоятельствах, а если такое и произойдёт, то можно автоматически искать моё надгробие на ближайшем кладбище, Сонхун. Ты не можешь эгоистично заставлять меня выбирать, заранее зная обо всём. Не имеешь права, потому что я всегда лез из кожи вон, лишь бы у нас всё было в порядке. Сонхун смотрит внимательно. Слишком внимательно. Взгляд скользит по лицу напротив, будто выискивает что-то за этой жёсткостью, за привычной уверенностью, и задерживается чуть дольше, чем следовало бы. В этом взгляде нет прежней лёгкости, нет насмешки, только напряжение, которое уже не получается скрыть полностью. Губы приоткрываются, словно слова готовы сорваться сразу, но вместо этого следует короткий выдох, и только потом голос звучит — тише, но куда острее: — Серьёзно? Ты действительно думаешь, что всё было “в порядке”? Вопрос не требует ответа, но всё равно повисает между ними, задевая сильнее, чем хотелось бы. Чонвон не отступает. Взгляд темнеет ещё сильнее, пальцы невольно сжимаются, и тело реагирует быстрее, чем удаётся это осмыслить. Раздражение поднимается снова, накрывает с головой, не оставляя пространства для сомнений. Сонхун делает короткий шаг вперёд, сокращая расстояние до предела, и в этом движении уже нет осторожности: — Ты не лез из кожи вон, — голос становится жёстче, срываясь на то, что раньше удерживалось. — Ты просто делал, как тебе удобно, а я подстраивался. По-другому мы так долго бы и не продержались. — Здорово ты только что обесценил все мои старания, — мужчина отвечает в похожей манере, прекрасно ощущая чужое дыхание на губах, и чувствует, как напрягается ещё сильнее от того, что разговор буквально достигает пика и сдерживаться становится всё сложнее с каждой секундой, проведённой настолько близко. — Я хоть никогда не отрицал, что могу быть мудаком, зато ты в жизни не признаешься, что в этой ситуации сам знатно проебался, потому что слишком гордый. Продолжай винить меня и дальше, пока бревно в твоём глазу не разорвёт роговицу окончательно — может, тогда до тебя и дойдёт всё происходящее. Фраза остаётся висеть в воздухе, не растворяясь, а будто оседая где-то между ними, делая пространство ещё теснее, чем раньше. Чонвон не отвечает, хотя внутри уже поднимается ответ, резкий, готовый сорваться, но застревает, смешивается с чем-то более тяжёлым, чем просто злость. Взгляд не отрывается, скользит по лицу напротив, задерживается на губах чуть дольше, чем следует, и именно этот короткий сбой выдаёт сильнее всего, потому что ничего не прошло, ничего не исчезло, сколько бы времени ни утекло. Расстояние кажется невыносимым и в то же время недостаточным. Чужое дыхание ощущается слишком отчётливо, тёплое, неровное, сбивающее собственный ритм, и чем дольше тянется пауза, тем сильнее нарастает ощущение, что ещё мгновение — и всё либо окончательно разрушится, либо выйдет из-под контроля, и Сонхун всё же двигается первым. Не осторожно, не проверяя реакцию, а резко, почти срываясь, будто решение было принято давно и просто ждало момента. Пальцы цепляются за ткань, тянут на себя, стирая оставшиеся сантиметры, и в этом движении нет ни сомнений, ни попытки остановиться. Губы сталкиваются внезапно, жёстко, почти болезненно, как если бы прикосновение было не попыткой сблизиться, а ударом, в который вложено всё — обида, злость, накопленное напряжение и то, что так и не удалось вытравить за всё время. Поцелуй не оставляет пространства для раздумий, не даёт отстраниться и оценить происходящее, сразу захватывает, утягивает, ломает остатки контроля. На короткое мгновение Чонвон замирает, не потому что хочет остановиться, а потому что ощущение оказывается слишком сильным, слишком знакомым, чтобы сразу с ним справиться. Внутри болезненно отзывается то, что должно было давно исчезнуть, но, оказывается, никуда не делось, и именно здесь проходит граница. Ответ приходит почти сразу, резко, без попытки смягчить, словно единственный способ удержаться — не отступать. Рука ложится на шею, притягивает ближе, углубляя поцелуй, делая его ещё более напряжённым, почти отчаянным, стирая любые границы между допустимым и тем, что давно стало запретным. Движения становятся неровными, сбитыми, дыхание окончательно теряет ритм, и в какой-то момент уже невозможно отделить одно от другого. Злость переплетается с чем-то более глубоким, не поддающимся контролю, и чем сильнее Чонвон пытается удержаться, тем быстрее всё рушится. Тем не менее, Сонхун не отступает. Отвечает так же резко, так же жёстко, словно в этом поцелуе пытается доказать не меньше. Пальцы сжимаются сильнее, притягивая ближе, не оставляя ни единого шанса увеличить расстояние, и в каждом движении чувствуется столкновение, попытка перекричать всё, что так и не было сказано. Когда губы размыкаются, дыхание остаётся сбитым, тяжёлым, словно лёгкие всё ещё не успевают подстроиться под резкую смену ритма. Воздух между ними кажется густым, нагретым, и расстояние, которое всё-таки появляется, ощущается неправильным, почти болезненным. Чонвон не отводит взгляд, продолжает смотреть так же пристально, будто пытается удержать в памяти каждую деталь, пока ещё есть возможность стоять настолько близко и не притворяться, что всё уже закончилось. Внутри всё ещё гудит, отдаётся в груди и в висках, но вместе с этим постепенно поднимается другое чувство, более тихое, не такое резкое, но куда тяжелее. Оно не приходит сразу, не накрывает резко, а будто медленно заполняет изнутри, вытесняя всё остальное и оставляя после себя только ясность, от которой уже не получится отвернуться. Взгляд невольно цепляется за губы напротив, на которых всё ещё остаётся след недавнего поцелуя, и от этого становится только хуже, потому что ощущение не уходит, не стирается, остаётся где-то на уровне памяти тела, где невозможно соврать самому себе. Всё ещё тянет ближе. Всё ещё хочется сократить расстояние, вернуть то, что было секунду назад, и сделать вид, что никакой границы между прошлым и настоящим не существует, но она есть. И становится только чётче. Чонвон делает шаг назад не сразу, будто даёт себе лишнюю секунду, чтобы окончательно убедиться, что отступить всё-таки придётся. Движение выходит медленным, но в нём чувствуется окончательность, та самая, после которой ничего уже не возвращается на прежние места. Холод воздуха тут же ложится на кожу сильнее, чем должен, возвращая в реальность, где всё куда проще и жёстче, чем только что между ними. Мужчина делает короткий вдох, будто собирая остатки того, что ещё держится внутри, и только после этого начинает, уже тише, но куда честнее, чем раньше: — Я всё ещё люблю тебя, — признаётся он, и слова выходят ровно такими, какими должны были быть сказаны давно. Без защиты, без привычной жёсткости, и именно поэтому ощущаются сильнее всего, заставляя Сонхуна застыть и прислушаться. — Но этого недостаточно, чтобы закрыть глаза. Пауза ложится тяжело, не давая сразу продолжить, будто даже дыхание на секунду сбивается, прежде чем Чонвон всё-таки договаривает, уже жёстче, возвращая голосу ту самую холодную уверенность: — Я не прощаю предателей, а ты, к сожалению, именно один из них. Слова падают между ними тяжело, окончательно расставляя всё по местам, и тишина, которая следует за ними, оказывается куда громче любой драки, оставшейся за пределами проулка. Чонвон не ждёт ответа, не даёт ни себе, ни стоящему напротив возможности что-либо добавить, потому что внутри уже всё решено. Взгляд больше не цепляется за знакомые черты, не задерживается дольше, чем нужно, словно всё, что хотелось запомнить, уже отпечаталось где-то глубже, куда не получится добраться при всём желании. Развернуться выходит не сразу, движение даётся с тем усилием, которое не имеет ничего общего с физикой. Тело подчиняется без проблем, но внутри что-то упрямо сопротивляется, цепляется за последние секунды, проведённые так близко, будто пытается удержать, заставить остановиться и перечеркнуть сказанное. Это ощущение знакомое, почти родное, и именно поэтому приходится ломать его осознанно, не оставляя себе ни малейшего шанса передумать. Первый шаг оказывается самым тяжёлым, но вместе с ним приходит понимание, что обратного пути уже нет. Каждый следующий даётся легче, потому что расстояние между прошлым и настоящим начинает выстраиваться само, без лишних усилий. Позади остаётся тишина, слишком правильная и от этого ещё более давящая, потому что в ней нет ни одного слова, которое могло бы остановить или заставить обернуться. Выход из проулка встречает светом фар и привычным шумом, который возвращается слишком резко, словно ничего из произошедшего не имело значения. Чонвон не замедляется, не даёт себе возможности обернуться, даже когда внутри на долю секунды поднимается почти рефлекторное желание проверить, стоит ли Сонхун всё ещё там. Не проверяет. Руки ложатся на руль автоматически, знакомое ощущение холодного металла быстро возвращает контроль, которого так не хватало ещё несколько мгновений назад. Двигатель отзывается сразу, глухо и уверенно, вибрация проходит по телу, заполняя пустоту, которая остаётся после всего сказанного. Газ проворачивается без лишних колебаний. Мотоцикл моментально срывается с места, унося вперёд, в поток света и движения, где нет времени думать и вспоминать. Город быстро поглощает, растворяет в себе, стирая границы и оставляя только дорогу перед глазами. Чонвон не оглядывается. Потому что знает — там уже ничего не осталось.