Изнанка твой души

6 ноября 1983 года — где-то после Сначала был холод. Не тот, который пробирает осенним вечером в Хоукинсе, если забыл куртку у Майка и теперь дуешь на пальцы, крутя педали. Тот холод лез снаружи. А этот шёл изнутри. Будто сама земля была ледяная, и холод поднимался через подошвы кед, полз по ногам, по спине, пока не добирался до зубов, заставляя их стучать мелкой дробью. Уилл Байерс очнулся у себя дома. В гостиной, на диване. Вроде всё как всегда. Обои с выцветшими цветочками — мама уже сто лет обещала их переклеить. Подушка с кривой вышивкой, которую он сам сделал на трудах, валялась на полу, там же, где он её утром бросил. Но что-то было не так. Совсем не так. Света не было. Вообще. Ни от лампочки в коридоре, ни от уличного фонаря за окном. Только снизу, из щелей в полу, сочилось слабое серое свечение с синевой — как экран телевизора, когда передачи кончились и остались одни помехи. И пепел. Он летал в воздухе медленно, хотя никакого сквозняка не чувствовалось. Садился на мебель, на пол, на самого Уилла. Мальчик провёл пальцем по подлокотнику и посмотрел — подушечка стала серой. Пепла тут было столько, что, наверное, если бы пошёл дождь, он был бы чёрным. — Мам? — позвал он. Голос прозвучал глухо, как будто он кричал в подушку. Звук не разлетелся по комнате, а будто впитался в стены. Тишина стояла такая, что он слышал собственное сердце — быстрое, испуганное, колотившееся где-то в горле. И тут он вспомнил. Велик. Дорога. Свет фар позади. Огромная тень. И это странное, липкое чувство, будто падаешь сквозь что-то, что даже не воздух. Уилл вскочил с дивана и бросился к входной двери. Ручка оказалась ледяной. Дёрнул — открыто. Снаружи не было Хоукинса. То есть дома стояли на тех же местах, но выглядели так, будто их вывернули наизнанку. Стены оплетали толстые, пульсирующие лозы, похожие на вены какого-то огромного животного. Деревья тянули к небу голые чёрные ветки, как кости. А само небо… Уилл не хотел на него смотреть. Оно было цвета гниющего мяса, и по нему беззвучно вспыхивали молнии, как гирлянда в чужом доме на Рождество. Он отшатнулся обратно, в дом. Воздух был тяжёлый, спёртый, пах сырой землёй и чем-то сладковатым, тошнотворным — как цветы в вазе, которую забыли вылить неделю назад. — Это сон, — прошептал он. — Я упал с велика, ударился головой, лежу в больнице. Мама придёт. Он повторял это снова и снова, зажмурившись, пока не услышал звук. Ш-ш-ш-ш-ш. Как мокрую верёвку волокут по деревянному полу. Снаружи. Уилл медленно, стараясь даже не дышать, попятился в дом и закрыл дверь. Задвижки не было, только хлипкий крючок. Он накинул его и прижался спиной к стене. Звук приближался. Медленно, вкрадчиво. Потом что-то с грохотом ударило по почтовому ящику. И раздалось: щёлк-щёлк-щёлк — будто когтями скребли по замку. Уилл не стал ждать. Он метнулся в свою комнату, едва не поскользнувшись на пепле, захлопнул дверь и прижался к ней всем телом. В щели под дверью он увидел тень — огромную, искажённую, с головой, которая раскрывалась лепестками. Тварь постояла пару секунд и ушла. Мальчик не дышал ещё минут пять после этого.

***

Первые дни слиплись в один серый ком. Он уже не понимал, утро сейчас или ночь, день или вечер. Но кое-что про это место он выяснил. Первое: свет. Настоящий, электрический свет. Если щёлкнуть выключателем, лампа не загорится. Она только слабо мигнёт, как будто пытается ожить, и почти сразу снаружи раздадутся шаги. Уилл понял: когда он тут жмёт на выключатель, там, в нормальном мире, лампа в доме Байерсов мигает. Мама видит. Она знает, что он живой. Но ответить не может. Или не знает как. Он пробовал много раз. Стучал по выключателям в гостиной, в коридоре, в маминой спальне. Кричал в пустоту: «Мама! Я здесь! Я дома! Помоги!» В ответ — ничего. Только однажды ему показалось, что он услышал далёкий-далёкий голос: «Уилл?..» — и тут же сверху, с потолка, донёсся скрежет когтей, и ему пришлось замереть. Кричать тут бесполезно. Звук глохнет почти сразу. Надо бы азбуку Морзе выучить, думал он. Но мама, наверное, просто думает, что проводка барахлит. Или что он уже мёртвый. Второе: дом — не тюрьма, но и не крепость. Дверь открывалась. Уилл мог выйти, когда захочет. Он и выходил поначалу — осторожно, пригибаясь, прячась за кустами-скелетами и ржавыми машинами. Искал свой велик, но его нигде не было. Прошёл по кварталу. Дом Уиллеров стоял на месте, но выглядел так, будто в нём сто лет никто не жил: окна затянуты чёрной паутиной, крыльцо провалилось. Дом Синклеров, Хендерсонов — всё то же самое. Город был мёртвой копией. И в этой копии жили они. Черти. Телом вроде как человек, но на четырёх лапах. Голова раскрывалась, как цветок, только не красивый, а полный зубов и вязкой слюны. Демогоргон. Уилл вспомнил картинки из игры. Они шли на звук и на запах. А Уилл научился ходить бесшумно, ступать на носок, замирать при каждом шорохе. Один раз, у дома миссис Дрисколл, он столкнулся с такой тварью лицом к лицу. Она вылезла из-за угла, повела головой-цветком, принюхиваясь. Уилл вжался в стену, не дышал, считал удары сердца. Тридцать семь. Сорок два. Шестьдесят. Тварь ушла. После этого он понял третье: тишина — его единственная броня.

***

На третий день пришёл голод. Настоящий, злой, скручивающий живот узлами. Уилл обыскал дом. Холодильник открывался, но внутри была чёрная плесень, которая, кажется, шевелилась, если смотреть слишком долго. Вода из крана не текла. Вместо неё из трубы сочилась та же слизь, что покрывала лозы снаружи — вязкая, холодная, с металлическим привкусом. Он попробовал её на четвёртый день, когда совсем прижало. Желудок скрутило сразу, его вырвало чёрным прямо на пол кухни. Но через час жажда немного отступила. Он решил, что будет пить эту гадость, только если совсем край. Нужна была нормальная еда. Уилл вспомнил: в подвале мама хранила консервы на случай урагана. Томатный суп, фасоль, персики в сиропе. Целая полка. Он спустился в подвал. Лестница скрипела, но здесь этот скрип звучал глухо, будто дерево гнило изнутри. Лампочка под потолком не горела, но он уже привык видеть в полумраке. Нашёл полку на ощупь. Банки были на месте. И они были настоящими. Холодный металл, знакомые этикетки. Уилл схватил одну — томатный суп «Campbell's» — и чуть не закричал от облегчения. Открыть было нечем. Он колотил банкой об угол бетонной ступеньки, пока крышка не погнулась и не поддалась. Суп оказался холодным, как желе, и отдавал металлом от повреждённой жести. Но это была еда. Настоящая. Он вылакал её в три глотка, обливаясь, царапая губу, и заплакал — беззвучно, просто позволяя слезам течь по щекам, смешиваясь с томатным соком. В подвале он нашёл ещё кое-что. Старый спальный мешок, который мама хранила для походов, в которые они никогда не ходили. Фонарик с севшими батарейками. И коробку с книгами, которые Джонатан не забрал в свою комнату. Уилл вытащил одну наугад. «Десять негритят» Агаты Кристи. Мягкая обложка, потрёпанный корешок. Он слышал про эту книгу от брата. Люди на острове, отрезанном от мира, умирали один за другим. И чтобы выжить, надо было разгадать загадку. Уилл впервые за эти дни улыбнулся — криво, вымученно, но улыбнулся. Он понял правило номер четыре. В этом месте выживал не самый сильный и не самый быстрый. Выживал тот, кто умел понимать правила. Он завернулся в спальный мешок прямо там, в подвале, прижав к себе книгу. Наверху снова зашуршало, но теперь он слушал этот звук иначе — не как жертва, а как… ну, как исследователь. Запоминал ритм шагов, интервалы между щелчками. Утром (или тем, что он решил считать утром) Уилл сделал первую зарубку на дверном косяке подвала. День первый. И нарисовал рядом маленькую букву «К». Теперь у него было две цели: найти больше еды и найти больше книг. А для этого надо было выбраться за пределы своего дома и изучить другие. У Уиллеров тоже был подвал с консервами. У кого-то ещё мог найтись шкаф с тёплой одеждой. У кого-то — аптечка. У кого-то — инструменты. И, может быть, где-то там, в этом сером, мёртвом городе, есть здание, где книг больше, чем он сможет прочитать за всю жизнь. Публичная библиотека Хоукинса. Он примерно помнил, где она находится — на Мейн-стрит, рядом с почтой. Добраться туда по улицам, где кишат твари, было чистым безумием. Но мысль о бесконечных полках с книгами грела его сильнее, чем спальный мешок. Уилл закрыл глаза и представил, что лежит не на холодном бетоне подвала в сером мире, а в спальне Майка, на мягком диване. Что слышит не щелчки демогоргона, а дыхание друзей. Что завтра они будут кидать кубики и спорить, чей персонаж круче. Эта мысль была теплее, чем украденный томатный суп. Она грела изнутри. Он не знал, сколько продлится это «завтра». Не знал, ищут ли его. Не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться. Но пока у него была банка персиков, детектив Агаты Кристи и план добраться до библиотеки — у него было будущее. А значит, можно было жить дальше.