Очередной паршивый день

Скарамучча заносит бейсбольную биту и с силой ударяет по окну — остатки стекла разбиваются вдребезги и разлетаются в стороны. Он перехватывает биту поудобнее и идет по коридору дальше. Пол усыпан мусором — стеклом, каменной крошкой, ветками с улицы, окурками, смятыми жестяными банками и прочей грязью, которую заносят дожди и люди. Стекло неприятно хрустит под подошвой, носки тяжелых ботинок задевают банки — одну из них Скарамучча раздраженно пинает в стену. Она ударяется и отлетает — скатывается с грохотом вниз по старой лестнице. Скарамучча разбивает следующее окно. Оно целее предыдущего, и ему приходится приложить больше сил, ударить второй раз. Смотреть, как стекло дождем осыпается на пол — сплошное удовольствие. Ему нужно еще, больше, чтобы клокочущие в груди боль и ярость улеглись. Чтобы ком в горле, не дающий дышать последние несколько дней, наконец растворился под сладкой эйфорией от разрушений. На улице шумят деревья, отдаленно слышен гул машин, солнце уже почти село. В сумраке Скарамучча чувствует себя намного лучше. Здесь, в одиночестве, в заброшенной много лет назад начальной школе, среди гор грязи и мусора, обшарпанных стен, разрисованных граффити — какие-то из них нарисовал и он. Здесь, где пахнет гнилью и куда практически не попадают лучи солнца. Это то место, где он может остаться наедине со своим внутренним штормом и дать ему наконец свободу — так, чтобы не погрязнуть в нем. Скарамучча разносит битой все, что видит — старые полусгнившие книжные шкафы, кое-как уцелевшие парты и стулья, разбивает все стеклянные бутылки, бьет по старому кафелю и слушает, как осколки падают на пол и как эхо разносит звук по всему зданию. Пальцы держат биту так крепко, что начинают болеть, стоит немного расслабить их. Мышцы ноют, и в горле саднит от сбившегося дыхания, растрепанные волосы лезут в глаза. Скарамучча смахивает в сторону пару прядей грязными дрожащими пальцами и сжимает зубы. Паршивый день. Паршивая неделя. Паршивый месяц. Паршивый год. И жизнь, в принципе, тоже какая-то паршивая. Может быть, когда в этом месте не останется ничего, что можно разрушить, Скарамучча поднимется на крышу и выберет самое неудачное для приземления место. Он ударяет по двери, которая из последних сил держалась в петлях, и жмурится от слишком громкого удара об пол, когда она падает. А когда эхо стихает, Скарамучча слышит чужие шаги на лестнице. Игнорируя их, идет дальше, заглядывая в другие классы. — Я так и знал, что ты здесь. — Это было очевидно, — Скарамучча фыркает, разбивает битой керамический сколотый горшок на подоконнике и оборачивается. — Чего? Казуха небрежно пожимает плечами — он вообще сюда никак не вписывается со своими светлыми волосами и очаровательной нежной мордашкой. Раньше даже близко не подходил к этому месту, а теперь Скарамучча чувствует себя каким-то ебанным магнитом. — Я подумал, что тебе будет скучно одному. — Мне нормально, — Скарамучча проходит мимо него, направляясь обратно в коридор. — Если скажешь снова, что вандализм — это плохо, ничего хорошего я тебе не отвечу. Казуха тихо посмеивается, но идет за ним. — Я не собирался. Скарамучча слышит, как Казуха останавливается, чтобы подобрать что-то с пола из горы мусора. Оборачивается из интереса. Казуха не был милым комнатным цветочком никогда. Хотя похож — всегда такой светлый, вежливый, витающий в своих творческих облаках. Учится хорошо и отца слушается. Ни с кем не дерется и не ругается. Но иногда… Казуха взвешивает в руках тяжелый проржавевший лом. И как на пробу ударяет по деревянной доске объявлений, что стояла на полу у стены. Она трещит и трескается — Казуха бьет снова, и доска разлетается в щепки. В сумраке Скарамучча видит его глаза — обычно сияющие, сейчас они не выражали ничего. Паршивые дни бывают даже у таких, как он, и Скарамучча не сдерживает смех. Наконец-то. Казуха ничуть не лучше — они на пару разносят все, что попадается на глаза, и без того замусоренное разрушенное место наполняется еще большим хаосом. Злость проходит. Скарамучча входит в азарт, веселится от возможности крушить все вокруг в компании Казухи. Потому что Казуха, который разбивает маску прилежного тихони, — прекрасная картина. От нее сердце переполняется восторгом и восхищением. Такой Казуха нравится ему не меньше, чем обычный. Вообще он любой настолько невозможен, что Скарамучча готов выть и рвать волосы от переполняющих эмоций, от волны которых никуда нельзя спрятаться. А чувствовать с ним единение — самое лучшее, что может быть. Он, принимающий его, сейчас еще и понимает. Хотя Скарамучча бы предпочел, чтобы Казуха никогда не чувствовал ничего подобного. Он просто… не создан для этого. Он создан для того, чтобы быть мягким весенним ветром, несущим собой тепло и что-то новое, живое. Создан быть самым счастливым человеком в этом идиотском мире. И Скарамучча хочет когда-нибудь снова стать таким же, потому что он невъебенно устал от свалившегося на него груза проблем, потерь и переживаний. На крыше воздух чище — здесь нет затхлого запаха гнили, только легкий вечерний ветер, доносящий шум листвы и запах цветущей весны. Скарамучча бросает биту на пол, лом летит туда же. Он садится рядом с Казухой на самый край, свешивая ноги. За деревьями, которые едва достают до последнего этажа, открывается вид на узкую полосу старой дороги, ведущей вниз по склону к окраине города. Там уже горят фонари и свет в окнах. Вдалеке горизонт окрашен тонкой бледной полосой, оставленной зашедшим солнцем. Она плавно растворяется в густой темноте чистого неба, на котором мерцают первые, еще блеклые звезды. Наваливаясь на плечо Казухи, Скарамучча забирает протянутую сигарету. Неторопливо затягивается и прикрывает глаза — прислушивается к усталости, гудящей в теле после долгого дня. — Ты пришел пешком? — тихо спрашивает он. — Да. А ты? — Блять, — Скарамучча выдыхает дым, смотрит недолго на тлеющий огонек и отдает сигарету Казухе. — И обратно придется тащиться пешком. Казуха сразу не отвечает — мягко кладет ладонь на его голову, прижимая к своему плечу, и нежно перебирает волосы, пока курит. Он разрывает тишину негромким: — Если хочешь, можешь переночевать у меня. Скарамучча морщит нос — отвратительно, что Казуха со временем стал настолько внимателен к нему. Это хорошо, потому что Скарамучче не приходится просить о таком самому. И плохо, потому что ему в последнюю очередь хотелось делиться с ним негативными эмоциями. Но он почти смирился — это все было неизбежно. — Ладно, — Скарамучча соглашается так, будто его заставили. Казуха снова отдает сигарету Скарамучче, и тот выбрасывает ее, когда она заканчивается. Он целует Казуху в уголок губ — мягко и коротко, чтобы хоть как-то дать выход своим чувствам. — У тебя самого что-то случилось? — спрашивает, когда утыкается носом в его теплую шею. — Я пришел, потому что соскучился по тебе. — Врешь. Казуха усмехается: — Чуть-чуть недоговариваю, но тебе не о чем беспокоиться. Я правда соскучился. И мне не хотелось, чтобы ты был здесь один, — затем аккуратный поцелуй в макушку и: — Я лучше расскажу остальное дома. — Как скажешь, — Скарамучча берет его за руку и переплетает их пальцы. Они оба грязные и растрепанные. Казуха пахнет сыростью, пылью и сигаретным дымом, но это все еще Казуха — человек, который способен скучать по нему. Пока Скарамучча хочет подниматься на крышу лишь для того, чтобы посмотреть, как алое солнце прячется за горизонтом, окрашивая небо в темно-фиолетовый и завершая очередной паршивый день.