Осколки

      Той ночью Абелоун Ханне Нильсен поймала себя на мысли, что скоро умрет.

***

      Издавна сложилось так, что в каждом союзе, дружеский он или любовный, был свой устав, свои правила. У одних проблемы решались простой дракой, у вторых неизменно летали вперемешку посуда со столовыми приборами, а третьи и вовсе соревновались в том, кто кого перекричит. Но были и те, кого не интересовало ничего из вышеперечисленного. Например, Йоханнес и Абелоун предпочитали драмам простой разговор.       Однако враньём было бы сказать, что в этой паре никогда не ругаются. Нет. Не бывает так, чтобы все было без шероховатостей: ведь даже самые опытные солдаты по своей невнимательности — а может, и глупости — иногда делают неосторожный шаг и наступают на мину. И хорошо, если этому несчастному только ногу оторвет; в худшем же случае придется по всему полю собирать. Де Ваард служил в артиллерии, а потому знал это лучше своих трёх имен.       Так однажды, когда Абелоун гостила у Йоханнеса в его доме в пригороде Бреды, и у них случился разлад. Они переругивались уже минут двадцать, и ссора их внезапно перешла на повышенные тона…       — …For helvede, ты меня не слышишь! — отдавалось эхом от стен гостиной.       — Прекрати так орать, — он выдохнул, вдохнул снова. — Видишь, бурю нагнала.*       И кивнул на стакан под рукой. Янтарной жидкости там оставалось где-то на полпальца ото дна, та поблескивала в свете потолочной лампы — Абелоун, убеждëнной трезвеннице, это представлялось изощрëнным издевательством.       — Я не ору! Да как ты не понимаешь?! — она хлопнула по столу и, оттого подскочив, мгновенно убрала руку. Взгляд, до этого момента впившийся в Йоханнеса, вдруг забегал по комнате. Натянув рукава домашней кофты на ладони, она скрестила руки на груди. Его бровь чуть дернулась. — В чём твоя проблема? Почему ты пьёшь?       — Я разве когда-нибудь засыпал у Лео на лежанке? Нет. Так и в чем проблема? — её резкий выпад Янса удивил. Одна бутылка спиртного, а столько эмоций! В общем-то, он не видел никакой проблемы. До этого все было нормально. — Что случилось?       — Будто ты сам не понимаешь, — ответила Абелоун, и голос её слегка осел, а затем вновь подскочил — даже выше, чем она ожидала. Палец тут же потянулся к левому виску. — У тебя же сердце!       — Ну не печень же.              В комнате стало так душно, как бывает перед грозой — только та всё не шла.       Он сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, стиснул зубы, словно сдерживая себя от того, чтобы сказать что-то некультурное — от её взгляда не смог укрыться этот жест.       Этот разговор более не имел смысла. В здравом уме и твердой памяти Йоханнес бы никогда не обидел, не поднял руку ни на нее, ни на любую другую женщину, да и сейчас не собирался. И действительно, ведь он ни разу не давал ей повода в нём усомниться. Всегда был рядом. Ел, не морщась, её пересоленную еду. Кроме того, он хорошо поработал, а на календаре была суббота. Разве после трудовой недели мужчина не может позволить себе выпить пару стаканов крепкого алкоголя?       — Лёни, ты себя накручиваешь. Я тебя хоть раз обидел? Хоть раз… — он не смог закончить вопрос, потому кивнул на кулак. — Нет. Так и в чëм дело?       — Ты становишься другим, Янс, — крепкий замок из рук разорвался — её голос внезапно дрогнул, в горле встал ком.              Йоханнес открыл рот, чтобы ответить, но она быстро развернулась на пятках и ушла из комнаты, давая понять, что разговор окончен. С кухни раздался плеск воды и звон тарелки, вытаскиваемой из кастрюли.       Готовясь ко сну, они не проронили ни слова. Обошлись без поцелуев в щеку, не выясняли, чья сегодня первая очередь идти в душ и чистить зубы. Вместо этого молча легли на одну кровать, развернувшись друг к другу спинами, и задумались каждый о своем — до тех пор, пока не погрузились в крепкий сон…

***

      Это было смутно знакомое, давно забытое место. Оно не было похоже ни на загородный дом, ни на квартиру, где она проживала, когда возвращалась в Копенгаген из Рибе. Высокие потолки, кровать с тяжелым балдахином и угловые изразцовые печи — они грели лучше прочих, хотя там все равно всегда было холодно — подсказывали ей, что она снова была в замке.       Сон оказался глубоким — она не помнила, как очутилась в комнате; тем более что у них, кажется, были гости? От этих банкетов всегда было так много шума, что хотелось, подобно птицам с дальних берегов, засунуть голову в песок.              Она неуклюже развернулась на кровати, вытягивая руку из-под тяжелого одеяла, которое всегда давило на неё сильнее нужного, и прислушалась. Никто не сопел рядом. Значит, никто и не возвращался.              — Skat?              И в ответ — тишина. Зловещая, какая бывает перед бурей. Сердце пропустило удар: скоро кто-то вернется. Уже должен был вернуться. Вдруг что-то случилось?       Она поднялась с постели, поправляя льняную ночную сорочку, и сквозь темноту комнаты аккуратной ощупью прошла к туалетному столику. В его углу стояла маленькая, потертая икона, а рядом с ней — небольшая масляная лампа.       Лампада выхватила из темноты кусочек пола, и фру вышла в коридор, касаясь деревянного покрытия босыми ногами. Её охватил холод, какой бывает в осенние ночи, она крупно задрожала — а с ней затрепетал и круг света. Но она должна вернуть мужа обратно в спальню. Что скажут люди, если вдруг узнают, что герр вновь не ночевал со своей женой? Она подняла голову, и свет от лампады осветил портреты давно почивших королей. Они будто смотрели на нее с укоризной, неодобрительно хмурили брови и качали головой.       Скрип половиц, каждый из которых она знала наизусть, раздался, когда она была на середине коридора. Из-за поворота выросла сначала тень, появилась нога, рука, туловище. Он ощутимо шатался, проходя по широким коридорам замка, и ноги его нещадно заплетались.       Сглотнув, Абелоун сделала шаг навстречу:       — Min kære, — она подошла на расстоянии протянутой руки, стала так, чтобы он смог опереться на нее. Лампадка в её руках едва заметно затряслась.       Из темноты хмельно блеснула пара голубых глаз, и он, подобно хищнику, оскалился нехорошей, злой улыбкой.       — Kom, — не просьба: команда. Приказ. Она хотела шагнуть вперед, но её ноги словно примерзли к ледяному полу, и ей стало не под силу ни подчиниться, ни ослушаться.       Он протянул к ней руку, еще вот-вот — и коснется её мягкой, бледной щеки. Быть может, сейчас все сложится иначе? Быть может, он просто тронет её щеку, пригладит, одарит лаской? Она зажмурилась, боясь шелохнуться, спугнуть, как вдруг чужие ладони обвили её шею и крепко сжали. Ноги оторвались от пола, она схватилась за его запястья. Воздуха, воздуха! — пальцы стискивали её слишком крепко.              — Отпусти!       Лампада выскользнула из рук — и разлетелась на десятки осколков.

***

             Абелоун подскочила на кровати. Внезапный приступ неконтролируемого животного ужаса захватил её, словно кто-то сцепил руки у нее на шее, и ладони вздернулись вверх. Но её никто не держал. Йоханнес как развернулся к ней спиной, так и спал.       Поднимаясь с кровати и качаясь, как в лихорадке, она вышла из комнаты — её всю трясло так, будто ее окатили ледяной водой — и на негнущихся ногах стала медленно спускаться.              Стук в ушах становился все сильнее, разрывал пространство, и она не слышала ни своего голоса, ни того, как под Янсом скрипнули пружины.              Скоро что-то случится.       Ночная рубашка промокла насквозь; Абелоун, казалось, забыла, как дышать: так сильно и болезненно стучало сердце. Картины на стене расплывались, сменяли друг друга, а краски смешались в единую массу, что гримасничала и смеялась над ней.       Истерички — вот как называли её и ей подобных. А что будет дальше? Обморок? Сумасшедший дом? Лоботомия? Может, это вообще сердечный приступ? В справочниках, кажется, его описывали именно так…       Её бросало то в жар, то в холод. До гостиной она не дошла — осела на пол, зажала рот ладонью, боясь, как бы не вырвало. Плечи заходили ходуном, и реальность расслаивалась: руки, что покалывало на кончиках пальцев, не ощущались ее руками, а ноги, что отказывались ходить — ее ногами. Ей вдруг показалось, что она видит себя со стороны, и от этого зрелища стало так мерзко и противно, что её сковало резким спазмом.       Она точно умрёт.

***

      Йоханнес проснулся от того, что в спальне что-то изменилось. Будто в один момент стало слишком тихо, а затем кто-то нервно хлопнул дверью, когда выходил из комнаты.       Было тихо и пусто; никто не сопел рядом. Странно: раньше ночью она никуда не убегала.       — Лёни?       Никто не ответил.       Йоханнес поднялся с кровати, растирая лицо ладонями. Как только его глаза привыкли к темноте — осмотрелся.       Её чемодан как стоял у шкафа закрытый, так никуда и не сдвинулся. На тумбочке лежали личные вещи, грозно дежурил будильник, чьи звонки она всегда просыпала… Мягкие пушистые тапочки одиноко стояли около кровати. И это было страннее всего: Абелоун практически никогда не ходила по дому босиком.       А её не было. Зато на ее половине кровати остался такой беспорядок, будто во сне она боролась как минимум с ордой троллей.              В чём дело?       Натянув тапки, он ступил к выходу из спальни, молча, грузно, по пути включив свет в холле. Картина, которая должна была получиться из разбросанных по периметру замутненного сознания кусочков пазла, не складывалась.       Ему не понадобилось много времени, чтобы найти пропажу: Абелоун сидела около лестницы на первом этаже, тяжело дыша и содрогаясь, как в горячке.              «Упала с лестницы?» — любезно подсказало ему сознание.       — Лёни, все в порядке?       Ответа не последовало. Он спустился к ней.       — Ты меня слышишь?       Йоханнес наклонился над ней, но её затрясло только сильнее: втянув голову в плечи, она что-то мямлила — он не смог разобрать ни слова. Тогда он сел на корточки и оглядел её.       Растрёпанные светлые волосы, трясущиеся почти обескровленные губы, зеленоватая кожа… А в светло-голубых глазах, казалось, заледенел страх.       Перед кем?       Абелоун снова затрясла головой — и вдруг выставила руки вперёд.       — Н-не-не-не… Се-серд…       Янс пересел чуть вбок и протянул свои ладони к её — она же смотрела будто сквозь него. Выйдя из оцепенения, она попыталась отшатнуться в сторону, приподняться, но не смогла: словно припечаталась к полу.              — Сидеть.       Тогда она вновь замотала головой не в силах что-либо сказать.       — Не вертеться.              Он поймал её руки в свои, прижал ладони одну к другой.              — Ты помнишь, как тебя зовут?       — А-а-а… — имя получилось сказать не с первого раза. — Абелоун.       — А меня как?       — Йох… — вдох. — …ханнес.       — Хорошо.              Её ладони были ледяными, его же — теплыми, даже горячими. Пальцы начало слегка покалывать, тонуть же стало сложнее. Выпустив руки из замка, он перехватил её левую руку, а правую вытянул и положил к себе на грудь — туда, где ровно билось сердце.              — Считай.              — Один… — вдох. — Два… — выдох. — Тр-ри… Четыре… Пять.              — Стоп. Начинай сначала.       Через некоторое время стало легче, будто кто-то неосязаемый убрал руки с её шеи, и ей ужасно захотелось зевнуть. Она сжала челюсти — Йоханнес это заметил:       — Вдох через нос, выдох через рот. Зевай, — и она не смогла не подчиниться.       Дрожь постепенно менялась: крупный тремор ушел, его место занял мелкий озноб, какой бывает при лихорадке. Она расслабилась, и на неё накатила такая тяжесть, что трудно было даже поднять руку. Тогда Абелоун попробовала встать, но ноги подкосились — она опустилась обратно.       Его тяжелые, теплые руки обхватили ее за талию. Она уткнулась лбом в плечо Йоханнеса: от него пахло домом.       — Легче?       Широкая ладонь плавно переместилась к ее светлым волосам, кончики пальцев стали массировать голову. Он сбивчиво выдохнул.       — Угу, — она сдержала всхлип.       — Ты молодец, справилась. Считала хорошо.       Они поднялись: сначала Йоханнес, а затем и Абелоун. Он, аккуратно придерживая под руку, увел её на кухню. Она не сопротивлялась.              За кухонным столом Лоун просидела какое-то время молча: сонливость подбиралась к ней мелкими шажками. Вокруг неё — тихое, монотонное гудение. Плеск воды о стенки стакана, мерное «één, twee, drie…», треск лампочки и падающие на подоконник капли дождя.       — К врачу съездим, посмотрит тебя. Но это не сердце, нервы шалят, — стакан оказался прямо у неё перед носом. — Пей.              — Что это?       — Лекарство, — ответил он и сел напротив. Рядом со стаканом легла плитка шоколада. — А это — десерт.       Лоуни не воспротивилась — медленно потянула руку к плитке, отломила дольку…       — Часто с тобой такое?       Некоторое время она молча смаковала слова на языке, примеряясь, как бы ответить вернее.       — Иногда. Так сильно бывает редко, — она постучала ногтем по стеклу и, отнимая взгляд от стола, осторожно подняла его на Йоханнеса. — Тебе часто снятся кошмары?       Он помолчал, затем кивнул:       — Бывает.              Йоханнес отпил из другого стакана.       — Что тебе приснилось?       И Абелоун рассказала. Рассказала о старом замке, об изразцовых печах, о вечных визитах к лекарю, о бывшем муже, что всегда задерживался на званых ужинах. О том, как он, Уле, напивался там до состояния нестояния, о неизбывном чувстве стыда, о том, что обычно случалось — и случилось во сне — позже, от чего она, как ошпаренная, подскочила в приступе удушья. Успокоительное, которое он намешал парой минут ранее, плавно начинало действовать, и рассказ её, длинный, опасно спокойный, становился всё медленнее.              А затем кошмар плавно перетёк в реальность — она сама не заметила, как подвела черту между сном и явью. Йоханнес не перебивал.       — Мы долго жили вместе, четыреста семнадцать лет, как унии длились — сначала Кальмарская, потом Датско-норвежская. Четыреста семнадцать, представляешь себе? Это половина моей жизни. Это был кошмар, Янс. Меня выдали за него еще совсем девчонкой — это тогда была норма, а сейчас я смотрю на девочек примерно того же возраста, и они такие дети. А так… Всякое происходило, — она опустила взгляд, — и сначала все правда было нормально. Выпивал, бывало. А кто не пьёт? Ну, да, могли поругаться там, языками сцепиться, я ведь тоже не подарок, но я в толк не возьму, откуда в человеке столько жестокости? Или это времена диктовали свои правила?       Абелоун кусала губы — уже не такие бледные, как двадцать минут тому назад — и опустила руки на стол, складывая их в замочек. Что-то крутилось в голове, что-то, о чём она хотела рассказать, но не находила в себе храбрости.       А если он осудит? Оттолкнет, не воспримет всерьез, скажет, что так ей и надо было? С другой стороны, Йоханнес не такой. Ему бы и в голову не пришло ничего подобного — воспитан он был благородно. Они встречались уже практически семь лет — поразительный для неё, привыкшей никого к себе не подпускать, срок — и он ни разу даже своего пса полотенцем не шлёпнул, что уж говорить о живых людях.       Набравшись смелости, она продолжила:       — Знаешь, в какой момент я подумала, что это конец?       Он наклонил голову.       — Это произошло в 1536-м году, в октябре. Решением датского ригсрода была подписана бумага, в которой содержался «Норвежский параграф». Тогда норвежцы перешли из статуса равного королевства фактически в статус провинции, их Государственный совет был ликвидирован — сам понимаешь, это была национальная трагедия. Хотя реакция в обществе была неоднозначная, Уле воспринял это как личное оскорбление: он всегда был свободолюбив. Он тогда так страшно напился, знаешь… И тогда я поняла, что всё, что было раньше — бесконечные пьянки, измены, побои, оскорбления — все это была зола. А в тот вечер — прямо в огонь.**       Она нервно усмехнулась, слишком нехарактерно для человека, которому сейчас впору бы плакать, и плечи ее странно вздрогнули.       — Уле вернулся в комнату уже тогда, когда я готовилась ко сну. Я расчёсывала волосы, сидя за туалетным столиком — тогда они еще не вошли в моду, и мы стелили на обычные столы специальные скатерти. У меня была очень красивая, кружевная скатерть. Мне тогда ее привез Йорген с юга, кажется, из Италии или Франции, а мы редко виделись с ним, оттого я ценила её ещё больше… Я отвлеклась, — она заёрзала на стуле, как неусидчивый ребенок, и взору Янса предстала занимательная картина: датчанка, кусая губы, заламывала пальцы.       — Мне кажется, будто тогда я знала, что будет дальше — весь вечер меня мучили головные боли. Он подошёл ко мне, наклонился… Последнее, что я помню — как он наматывает на кулак мою косу и со всей дури бьёт меня об стол, пока я ору и прошу перестать. И кровь на скатерти. Боже, ведь её тогда так и не смогли отстирать… Я потеряла сознание, очнулась от того, что меня колотят по спине, а потом опять отключилась. В следующий раз я проснулась уже тогда, когда надо мной стоял лекарь и пытался привести меня в сознание. У меня до сих пор на виске остался шрам — его не видно за волосами.       Что-то резко и громко треснуло — Абелоун подпрыгнула на стуле, огляделась… И увидела: от стакана, который Йоханнес держал ещё минуту назад, отпало несколько кусочков стекла, а из ранок на его ладони всё прибывала кровь.       — Боже! Ты в порядке?       Она тут же подскочила с места, но в глазах потемнело — пришлось опереться на столешницу, прежде чем сделать хотя бы шаг к аптечке.       — Брось, — он поморщился, выдохнул через нос. — Сам всё сделаю.       Кто бы его ещё слушал… Она вернулась, осмотрела его ладонь, затем смочила вату в перекиси — и прижала к порезам.       — Ну вот как ты так?       — Оставь. Всё равно к Синтерклаасу их все бы поменял, — он усмехнулся, перевёл взгляд с её лица через руку на то, что осталось от стакана — от острой кромки ко дну двигалась красная капля.       Абелоун поджала губы, фыркнув, и продолжила методично обрабатывать порезы. Его ладонь лишь иногда мелко подрагивала, и она изредка качала головой, думая о чем-то своём.              — Прости за это… За всё, — произнесла она, придерживая бинт пальцами с одной стороны и крепко заматывая его ладонь. — Ты злишься на меня?       — Не на тебя. Не думай об этом.              Абелоун повязала на его ладонь бантик и уже было поднялась с места, чтобы убрать оставшиеся осколки, как её опередили. Янс сам встал и пошел за веником.       — Сиди, не топчись босиком. Порежешься ещё.

***

      Ночник остался включенным. Абелоун села на кровати, заплетая волосы в светлую косу, и повернулась к взбивающему подушку Йоханнесу.              — Я погуляю с Лео с утра.       Пауза. Смешок.       — Не надо, я сам. Отдыхай.       Лоун с выверенной осторожностью легла на правый бок, лицом к нему, и замерла, ожидая его следующего шага. В полумраке ночника она выглядывала его силуэт.       И он лёг — расстояние между ними было не больше локтя. Ночник отбрасывал свет на потолок, оставляя их лица в тени, но даже в этой темноте Абелоун знала, что Йоханнес смотрит на неё.       Уткнувшись носом ему в плечо, она почувствовала, как их накрыло большое и теплое одеяло и как его перемотанная бинтом ладонь устроилась у неё на спине.       — Godnat.       — Welterusten.