Мир мне должен

Одновременно с тем, как толстая темная дверь скользнула внутрь, в комнате зажегся свет — спрятанные в потолке фонарики протянулись вереницей вдоль прямоугольника, очерченного белой лепниной. Яркий беловатый всплеск разлился по мебели, вытаскивая ее из вечернего полумрака. — Ебануться, — бросает Егор раньше, чем может это осмыслить. Он смотрит на номер, проявившийся из ниоткуда, плотно сжимая и разжимая веки — все это кажется ему ненастоящим. — Ты вообще хочешь нищим домой вернуться? Сколько это стоило? Почему я не был в курсе? — Сколько надо, — Курсед толкает его рукой в спину, чтобы застывший парень, наконец, переступил порог, и они могли перестать толпиться в коридоре. Варшава встретила их промозглым ветром и свинцовым небом, так непохожим на влажную духоту Бангкока, от которой пришлось отвыкнуть всего за неделю пересадок и репетиций. Чемоданы, пакеты, рюкзаки — так они путешествуют уже несколько дней, пересаживаясь с самолета на самолет, меняя клуб за клубом, отель за отелем. Первый концерт отгремел почти двенадцать дней назад, последний — закончится завтра, и они наконец смогут вернуться домой в Краков. Курсед поймал себя на мысли, что уже скучает по собственной кровати, по звуку льющейся из крана воды без перебоев с напором и по тишине, которую не нарушает гул соседского телевизора. Он скучал по моменту, когда можно будет не улыбаться на камеру. — Можно и шикануть напоследок, — добавил он, обводя взглядом номер. — Тур, альбом, тур, альбом, тур, альбом. Так и сдохнем. Егор останавливается только тогда, когда упирается в стену — ставит на пол, сплошь покрытый ковролином в изогнутый ромб, пакеты с мерчом — два набитых шарика не могут стоять и валятся на бок, выпуская наружу несколько расфасованных футболок. Парень смахивает со лба пот, выгибая спину в обратную дугу — рюкзак тянет его в низ, приятно разминая позвонки. — Две ночи можно было и потерпеть, — ворчит, потирая занывшие теперь плечи, снимая с них лямки. — А мы ничего не перепутали? Ты разве не говорил, что хочешь жить с Акумой? — Нет, — качает головой, продолжая озираться по сторонам. Курсед бросил свои вещи на пол около кресел и бегло оглянул номер — на сайте отеля он выглядел лучше, но это было не критично — куда лучше, чем спать, скрючившись на сидении самолета, или на заднем в машине. Места было более чем достаточно: длинный узкий шкаф, тумба под плазму, два кресла и круглый столик меж ними, секретер и несколько картин на стенах. Глаза цепляют небольшую софу у изножья кровати, покрытую покрывалом. — И где он будет жить? Тут же всего одна кровать. — Он будет жить со мной, — проговаривает, едва заметно хмуря брови от копящегося внутри раздражения. Неужели это необходимо повторять? Неужели это необходимо произносить вслух? Его куртка оказывается на спинке одного из кресел — самого дальнего, у стены, чтобы не мешалась. — Ты отлично поработал, бро. Иди, закажи себе еды за мой счет. Завтра тяжелый день. Последний рывок, и мы дома, — Егор не успевает вставить и слова, как чужие руки упираются ему в спину. — И дверь закрой с той стороны, будь другом. Послушный щелчок замка звучит как выстрел стартового пистолета. Тишина. Курсед выдохнул, прислонившись плечом к стене, утыкаясь лбом к прохладной деревянной панели. Несколько городов ада — города, в которых он задыхается от желания просто взять чужую руку при всех и не ловить на себе колючий, предупреждающий взгляд бледных зеленых глаз. Ему надоело делать вид, что Акума — это просто, надоело сидеть в автобусе через три сиденья от него, надоело шутить про «течных фанаток», когда единственная «фанатка», которая его интересовала, сейчас наверняка курит на входе в отель и думает о том же самом. Курсед сам выбрал этот номер, не давая менеджеру заглянуть в телефон — панорамные окна, отдельная ванна и вид на всю Варшаву. Егора с командой поселили по соседству, на противоположной стороне коридора, немного в углу, чтоб не выёбывался. В самом деле, не тратить же на него концертные деньги? Он прошёлся по номеру, провёл ладонью по спинке кресла, поправил покрывало на софе. Тишина давила. Курсед поймал себя на том, что прислушивается к звукам в коридоре — не раздадутся ли шаги, не пахнёт ли табаком из-под двери — он уже собирался написать, спросить, где тот застрял, но передумал. Акума вернулся через двадцать минут. Дверь открылась бесшумно, и в номер просочился запах: сначала — холодный воздух с лестницы, потом — горький дым только что выкуренной сигареты, а следом, едва уловимо — запах геля для душа 3-в-1 и автозаправки. Курсед, сидевший в кресле с телефоном в руках, дернулся, поднимая голову. Акума на мгновение задержался в проёме, сминая в кулаке новую пачку от сигарет. Линзы очков быстро покрылись мутными пятнами от перепада температур, вынуждая спустить их ниже на кончик носа. Он выглядел уставшим, замёрзшим и каким-то непривычно беззащитным в этом огромном дверном проёме — щуплый силуэт на фоне освещённого коридора. В зелёных глазах, которые сейчас казались почти серыми из-за отсутствия прямого света, мелькнуло что-то похожее на удивление, но оно быстро утонуло в переливающемся через край утомлении. — Ну и хоромы, — протянул он, наконец переступая порог и закрывая за собой дверь. Взгляд прошёлся по высоким потолкам, задержался на панорамном окне, за которым уже загорались огни вечернего города. — Королевские. А Егор не лопнет от зависти? — Егор лопнет от стейка в ресторане, — Курсед встал с кресла, откидывая телефон на кровать. Шагнул навстречу, сокращая расстояние. — Нравится? — Да, неплохо. Акума хотел пройти мимо — скинуть куртку, протереть запотевшие очки, возможно, даже сделать глоток воды из минибара, чтобы смыть горечь табака с языка, но Курсед перехватил его за локоть, притягивая к себе. Рука с облупившимся чёрным лаком на ногтях легла на затылок, пальцы зарылись в отросшие после стрижки волосы, пахнущие ветром и дымом — тем самым запахом, который Курсед узнает из тысячи. Акума напрягся, но не отстранился — только поднял взгляд, и в прищуре его глаз читалась усталость, раздражение. Курсед наклонился за поцелуем, чувствуя, как мышцы под его ладонью каменеют — в следующую секунду холодная ладонь упёрлась ему в грудь, толкая назад — не сильно, но достаточно, чтобы остановить. — А теперь иди в душ, — голос Акумы звучит глухо, почти без эмоционально. — Ты воняешь. — Я не воняю. Это мой природный аромат. — Не знал, что ты пахнешь протухшим сыром. — А раньше ты не жаловался. — Иди мыца. Акума смог сбросить с себя все чужие руки, наконец проходя дальше небольшой прихожей, снимая с себя куртку. Курсед ухмыльнулся, глядя ему в спину — он снова оказался рядом в два шага, развернул к себе за плечо и, несмотря на недовольное шипение, всё-таки ухватил короткий, почти украденный поцелуй в уголок губ — тёплый, с привкусом табака и чего-то ещё, что он не мог назвать, но от чего внутри всё переворачивалось. — Я быстро. Не скучай. Акума закатил глаза, но в этот раз промолчал. Только когда дверь ванной закрылась за Курседом, он позволил себе выдохнуть и на мгновение прикрыть глаза, чувствуя, как всё ещё горят губы в том месте, где их коснулись чужие.

***

Вода в душе шумела, разбиваясь о кафель. Акума сидел на кресле, свесив ноги с подлокотника. В номере горела одна прикроватная лампа, отбрасывая ореол оранжевого света позади — из-за нее, в холодном стекле мелькал расплывчатый силуэт — другой Акума покачивал ногой в такт заевшей в голове мелодии. В каждом городе она менялась — иногда совпадала с той, что зал скандировал громче всего, иногда была та, которую Курсед, сам того не замечая, напевал под нос. В этот раз мелодия напоминала «Supernova». Темное небо быстро соединилось с горизонтом, потихоньку растекаясь по нему вниз — жёлтые точки фонарей поблескивали то тут, то там, плоские крыши зданий, больше напоминающие декорации игры, нежели настоящий город. Последний концерт. Завтра в это время они уже будут паковать чемоданы, пытаясь уместить несколько недель в одну сумку: плакаты, подарки, рисунки фанатов полетят в мусорку первыми, за ними в номере останутся вещи ручной работы — вязаные брелоки, шапки, перчатки, и даже один свитер. Хотя последний можно было бы и взять — большой черный, с крупными стежками и белой надписью «Мир мне должен». В такое вполне удобно было бы завернуть все ценное — макбук — или укрыться им в самолете, если будет холодно. В мыслях Акума поставил напротив свитера галочку, решая пересмотреть свое к нему отношение. Размышления о доме поднимали внутри тела тепло — он ненавидел эту игру. Ненавидел, когда Курсед на сцене, облитый светом софитов, с улыбкой принимал от визжащих фанаток кружевные лифчики, набрасывая их себе на руку. Ненавидел, когда Егор в сотый раз спрашивал: «А где Акума?», а он в это время сидел в дальнем углу автобуса, уткнувшись в телефон, хотя все внутри вибрировало от чужого присутствия. Ненавидел, когда Курсед как бы невзначай начинал пидорские разгоны, хватая то за ляжки, то проводя по шее — Акума сам настоял на том, чтобы жить с Егором во всех городах, сам отсаживался подальше, сам пресекал любые попытки Курседа облапать его за кулисами, пиная и посылая молодую звезду. Это была его клетка. Потому что видеть Курседа чужим было слишком. Слишком. Слишком. Он положил руку на свои шорты, туда, где ткань уже неприлично натянулась от одних только мыслей и звука льющейся воды. Горячая ладонь легла сверху, сжимая грубую ткань вместе со всем, что было под ней. Акума закусил губу, надавливая сильнее, представляя, как на месте его руки оказывается другая — длинная, худая, с черным лаком на ногтях и тонкой линией татуировок на запястье. С пальцами, которые он сам же и перевязывал в Тайланде, когда Курсед по пьяни решил открыть в себе навык боксера, нелепо попадая по железной перекладине вместо груши. Эти пальцы сейчас должны быть здесь прямо сейчас, на нем, под ним, в нем, причиняя ту самую сладкую боль. Звук открывшейся двери пришел позже, чем звук выключившейся воды, поэтому Акума, не отрываясь от окна, понял, что Курсед вышел из ванны. Он вздрогнул всем телом, рывком закидывая ногу на ногу и прикрывая пах локтем — получилось небрежно, слишком поспешно. Курсед вышел, не утруждая себя тем, чтобы использовать полотенце или завернуться в халат — все его достоинство было открыто миру, мелкие капли скатывались по острым ключицам, собирались на груди и градом летели вниз на ковер, падая с цветных сосулек. Он подошел со спины, и от его тела пахнуло жаром и гелем для душа — чем-то мыльно-морским и слегка сладковатым. Холодная, мокрая ладонь с облезающим лаком на ногтях легла на лицо Акумы, заставляя запрокинуть голову. Пальцы скользнули по скуле, оставляя влажные дорожки, слегка задев дужку очков, вынуждая Акуму опустить их — без линз лицо Курседа чуть плыло, но он и так знал каждую черту этого черта наизусть. — Нравится? — раздался низкий, с хрипотцой после горячей воды голос. — Неплохо, — выдохнул Акума, отводя взгляд, чувствуя, как вспыхнули кончики ушей. Пальцы сами собой ухватились за край портьера. Курсед ухмыльнулся, растягивая треснувшие после отпуска губы — резким движением сжал челюсть Акумы, фиксируя голову, и наклонился. Поцелуй был настойчивым, напористым, без намека на нежность — он вжимался в губы, требуя ответа, надавливая сверху, словно ставил печать «Мое». Отстранился только, когда услышал первый судорожный вдох. Акума машинально поправил очки, оказавшиеся на подбородке — все лицо, нет — тело — все пылало изнутри, постепенно прорываясь наружу. Он провел языком по влажным губам, в полумраке номера зеленые глаза казались почти черными — только огни города отражались в расширенных зрачках. — Выглядишь как бл-, — начал Курсед с довольной улыбкой. — Уйди нахуй отсюда, — но Акума перебил его, резко вскакивая с кресла, почти бегом бросаясь в ванную, захлопнув за собой дверь. Чуть погодя, в номере раздался громкий, раскатистый лягушачий смех. Акума, прижавшись спиной к двери ванной, включил холодную воду и закрыл глаза.

***

Ночь накрыла город плотным ватным одеялом — на шестнадцатом этаже не было видно даже намека на огоньки, только светящиеся небесные пятна отбрасывали на потолок размытые красные и синие пятна. Акума лежал на боку, на самом краю огромной кровати, демонстративно отвернувшись, натянув одеяло до подбородка. Курсед лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на изгиб чужого плеча под тонкой тканью футболки. — Спишь? — шепотом спросил он в темноту. — Да, — глухо донеслось с той стороны. — И я нет. Тишина. Слышно только, как гудит климат-контроль и вытяжка в ванне. Курсед слегка приподнялся, от чего простыня и пододеяльник захрустели — оперся руками о локти, поворачиваясь на бок. Он знал, что Акума не спит — по дыханию, по тому, как тот слишком ровно лежал, стараясь не шевелиться — память тела работала безотказно. — Посчитай баранов. — Не хочу, — медленно, словно воруя, рука Курседа скользнула под одеяло. Подушечки пальцев коснулись открытой поясницы — кожа была прохладной, несмотря на духоту в номере. Он повёл ладонью вверх, по ткани футболки, по угловатым позвонкам, к лопаткам. — Хочу считать кое-что другое. Акума замер. Курсед чувствовал, как под ладонью напряглась каждая мышца — скользнул выше, забираясь под задравшуюся футболку. Пальцы наткнулись на выпирающие ребра, острые, как лезвия. Курсед провел по ним, пересчитывая. Раз, два, три… — Не хочу тебя огорчать, но ты не умеешь считать, — выдохнул Акума слишком рвано, чувствуя, как чужая голова утыкается ему в затылок. Одновременно с этим все тело оказалось как будто ближе — жар ударил по спине волной, бедро почти касалось ягодиц. Акума инстинктивно качнулся назад, всего на миллиметр, идя на поводу у этого тепла, почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь. Но вместо того, чтобы продолжить, Курсед убрал руку. Нехотя, медленно, сжал пальцы в кулак и отодвинулся на пару сантиметров, оказываясь на другом конце кровати. — Сначала откатай концерты, — раздался хриплый голос Акумы. Он даже не обернулся. — В прошлый раз ты еле на сцену выполз, когда всю ночь не дрых. Курсед невольно помнил тот случай, морща нос, скидывая волосы с лица. Кажется, это было в Германии, дня три или около того назад. Тогда на мгновение он реально думал, что рухнет прямо на втором куплете — ноги дрожали не давая стоять без опоры, в глазах все плыло. Акума потом стоял за кулисами с побелевшим лицом, делая вид, что просто переживает за плохое фото для сторис. — Это жестоко. — Спи уже, сука, — Акума натянул одеяло выше, почти скрывая всю голову. Они уступали. Снова. В который раз за этот чертов тур. Курсед закрыл глаза и попытался думать о завтрашнем сет-листе, о том, что надо проверить мониторы перед саундчеком, о чём угодно, кроме того, что в полуметре от него лежит человек, ради которого он, возможно, и согласился на всю эту карусель «альбом-мерч-тур-стрим-альбом…». В темноте, слушая чужое неровное дыхание, хотелось только одного: чтобы завтрашний концерт уже закончился.

***

— Все же надо было брать вам раздельные номера, — пробубнил Егор, наливая себе апельсиновый фреш из огромного графина. В лобби отеля, где сервировали поздний завтрак-обед, собралась вся команда: технари, звукач, туровый менеджер и человек, что будет продавать мерч за стойкой. Курсед сидел напротив, ковыряя вилкой омлет — под глазами у него проступили синие тени, волосы торчали в разные стороны несмотря на то, что были собраны в пучок. Выглядел он и правда не очень. Акума, сидевший через два стула от него, услышав реплику Егора, сжал зубы так, что бумажная трубочка в стакане почти лишилась верха. Вообще-то, дебил, это твой артист — первопричина того, что мы ОБА не выспались. Потому что он лежал и пялился всю ночь, дыша в затылок, и никто не мог уснуть. Некоторые люди за столом бегло покосились на Акуму с плохо скрываемым недоумением. Не то чтобы они имели что-то против лично — парень тихий, не мешается, даже полезный иногда, когда надо подержать провод или проверить микрофоны. Но зачем он вообще здесь? Не звукач, не администратор, не мерч-мастер. Просто стример с каналом на пару тысяч подписчиков, который таскается за Курседом из города в город, теперь еще и спит в одном с ним номере. Вслух, естественно, никто ничего не говорил — Курсед хоть и не выглядел как человек, способный устроить скандал, но в вопросах, касающихся Акумы, настаивал на своем до последнего. Акума сделал большой глоток колы без сахара. Вкус только что выкуренной сигареты смешался со сладостью напитка. Егор наблюдал за тем, как его лицо слегка сморщилось, прежде чем приступить к своему завтраку — если бы только сидящие здесь знали, что — а точнее, — кто был бы в райдере где-то между «Рево» и пловом не вмешайся во все менеджер, вопросы тут же нашли бы ответы. — Я хочу провести стрим на концерте, — заявил Курсед, отодвигая тарелку. — Прямо со сцены. Народ в телеге просит движухи. — Нахрена? — Егор подавился круассаном с рыбой. — Надо было сразу влог снимать. — Для коннекта с аудиторией, — темные глаза остановились на Акуме, откинувшемуся на спинку довольно мягкого кресла. Улыбка сама растянула губы, разбивая лицо. — Будешь оператором. — Я уже не помню как стримить, — ответил Акума, выдерживая паузу. — Придется вспомнить. Телефон в зубы и погнал. Звукач тихо хмыкнул в стакан. Егор открыл было рот, но Курсед бегло посмотрел на него и менеджер предпочёл уткнуться лицом в тарелку. Акума молча кивнул. Не потому, что хотел быть рядом — хотя, если честно, и поэтому тоже, а потому, что если Курсед решил, что стрим будет, значит, стрим будет. И лучше уж он снимет всё нормально, чем кто-то нажмёт не ту кнопку и облажается. Присутствие Акумы в этом туре — не про музыку и не про работу. Это про то, что иногда одному человеку нужно, чтобы рядом был другой. Без объяснений, без оправданий. Как сигареты в райдере — вроде и не еда, а без них никак. Акума допил газировку и поднялся из-за стола, на ходу поправляя очки, и бросил через плечо: — Поставлю пауэрбанк на зарядку. Надо вспомнить, как включить «призму». Курсед усмехнулся в ответ и снова уткнулся в омлет.

***

Густой, спёртый воздух выжигал остатки кислорода в крошечной гримерке клуба. Въевшийся в обивку дивана пот сотен артистов, кисловатый дух старого ковролина, присыпанного пеплом, и едва уловимый аромат разогретых софитов — горячего металла и пыли, которая тлеет на лампах. Зеркало во всю стену, обрамлённое наклейками разного рода содержания, отражало что-то мутное, желтоватой, совсем на реальность непохожее. В углу стоял открытый кофр с проводами, на спинке стула висела чья-то забытая толстовка, а на полу, прямо у плинтуса, сиротливо отдыхал одинокий носок — неясно чей и сколько концертов назад оставленный. Курсед, уже в нарядном — свободная кофта чуть выше колен, широкие шорты и черно-белые гетры — стоял у стола, заваленного плакатами с афишей тура. Он поставил последнюю размашистую подпись — фломастер скрипнул по глянцевой бумаге, оставляя черный след с большой кляксой в конце — и залпом допил виски из пластикового стаканчика. Поморщился, вытерая губы тыльной стороной ладони. Акума сидел на диване, прилаживая телефон на штатив. Винт никак не хотел затягиваться до конца, и он тихо матерился сквозь зубы, пока наконец конструкция не перестала шататься. Оба были в солнечных очках — Акума оставил их на лбу, сильно щурился — без диоптрий мир становился слишком размытым. — Боишься? — спросил, не поднимая головы. — Я? — Курсед усмехнулся и бросил пустой стаканчик в урну мимо, даже не посмотрев, попал или нет. — Ни в этой жизни. — Вдруг на сцену выбежит кто-то здоровый с ножом. — Пусть выбегает, — пальцы подбросили микрофон в воздух, ловя его обратно. — Я бегаю быстрее. Гримёрка пустовала уже какое-то время: Егор убежал решать вопрос с запуском людей, технари ушли на сцену проверять пульт. В тишине стало слышно, как где-то за стеной гудит вентиляция и доносится приглушённый гул зала — публика уже собиралась, наполняя пространство низким, вибрирующим ожиданием. Акума отложил телефон в сторону, оставляя его экраном ожидания стрима вверх. Поднялся с дивана, бесшумно ступая кроссовками по истоптанному линолеуму и, не говоря ни слова, подался вперёд, слегка поднимаясь на носки, осторожно, почти невесомо, пробуя на вкус горечь виски, смешанную с приторной мятой жвачки. Когда отсутствие воздуха рисковало отразиться блеском внутри глаз, Акума хотел отстраниться, но Курсед положил руку ему на поясницу, притягивая ближе, так, что солнечные очки с тихим пластиковым щелчком стукнулись друг о друга. Его язык настойчиво разжал губы Акумы, проникая глубже, очерчивая линию зубов, забирая остатки дыхания и оставляя после себя только желание — жгучее, невысказанное, копившееся весь этот бесконечный тур. На Акуме был весь Курсед целиком: кроссовки Balenciaga, слегка побитые, но всё ещё в хорошем состоянии; свободные штаны из коллекции к последнему альбому и джерси из свежего мерча, ещё пахнущее типографской краской. На носу, слегка покрывшемся полосами шелушения после едкого солнца Тайланда, сидели чужие Versace. — Даже пахнешь, как мой шмот, — произносит в рот, отрываясь от губ и проводя носом по скуле, вдыхая запах отельного шампуня и чего-то ещё, неуловимо родного. — И на вкус, как мой шмот. — Звучишь как фетишист, — хмыкнул Акума, но высвободиться из чужих рук, сжимавших его всё крепче, не успел. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену и заставив обоих вздрогнуть. Егор влетел в гримёрку, уткнувшись в планшет, и только потом, подняв глаза и увидев их стоящими вплотную друг к другу, на секунду запнулся. Впрочем, времени на осмысление этого уже не было. — Акума, оставь его, он и так красивый. Пора начинать! Там зал уже гудит. — Действительно, — Акума невесомо провел рукой по голове Курседа, будто действительно поправлял волосы. — Готов, — бросил, направляясь к выходу первым. В дверях он на мгновение задержался, поправил очки и бросил взгляд через плечо. — Не облажайся там. Я все снимаю. Курсед, усмехнувшись, показал ему средний палец и двинулся следом, на ходу превращаясь из просто заебавшегося парня в того самого Курседа, которого через несколько минут будет приветствовать зал.

***

Зал начинал гудеть, как наполненный пчелами улей. Акума встал с краю сцены, привалившись плечом к чёрному крылу портала, пытаясь настроить чат на экран, проверяя качество картинки. Стрим уже шёл — на экране мелькали первые зрители, пока ещё сотни, но парень знал, что к середине концерта их станет в десятки раз больше. — Привет всем, кто пришел, — негромко, сказал он, направляя камеру на пока ещё пустую сцену, залитую приглушённым синим светом. — Сегодня я ваш оператор на последнем концерте тура. Мы сейчас в Варшаве. Курсед скоро выйдет, а пока можете задавать вопросы — у меня есть пара минут. Чат ожил мгновенно, запестрив бесконечной лентой сообщений, донатов с прыгающими анимациями и гирляндами смайликов, сыпавшихся одно за другим, сливаясь в пёстрое, нечитаемое месиво. Акума, прищурившись — без очков он видел только размытые цветные пятна, — пробежался глазами по самым настойчивым вопросам, тем, что повторялись чаще прочих и грозили утопить всё остальное в своём потоке. — «Акума, как тебе тур»? — прочитал он вслух, и камера, послушная движению его руки, перевернулась, поймав в тёмных линзах очков отражение собирающегося зала, дрожащие огни телефонов и собственное лицо — бледное, уставшее, с заострившимися скулами. — Сложный вопрос. Непонятно. Но виды красивые, — он выдержал паузу, чуть склонив голову к плечу, и добавил с едва уловимой усмешкой: — Особенно когда спишь лицом в окно автобуса. Чат заполонился смеющимися эмодзи. — «Ты с Курседом в одном номере живёшь»? — Акума поправил волосы, глядя на своё отражение в экране, и плавным движением перевернул камеру обратно, направляя её на зал, где уже было много людей. — Глупый вопрос. Зачем спрашивать очевидное? — он помолчал, выдерживая паузу, и добавил совершенно серьёзным тоном: — Он спит на коврике под дверью. Охраняет мой покой. Новый шквал сообщений — кто-то смеялся, кто-то требовал доказательств. — «Покажи мерч! Что там нового»? — передразнил чей-то особенно настойчивый голос и, снова перевернув камеру на себя, окинул зрителей взглядом. — Покажи мерч. Может, мне его за вас ещё и купить? — отступил на полшага, давая камере захватить джерси целиком, — Ладно, простите. Смотрите. Эксклюзив, так сказать, — прокомментировал он, поводя плечами, чтобы ткань заиграла в скупом освещении сцены. — «Вы такие милые, поженитесь уже»? Модерация, сделайте с этим что-нибудь. Я не знаю. Випку человеку выдайте, — поправил очки, сползшие на кончик носа, и в короткой вспышке света от софитов за стёклами блеснули зелёные глаза. — Это не его очки, это мои. У меня зрение минус три, если кому интересно. Без очков почти нихуя не вижу. Так что если я не читаю, это не значит, что я вас игнорирую. Возможно. «Покажи Курседа!» «Когда альбом?» «Ты его парень или просто дружите?» «Акума, ты лучший!» «Стрим — огонь!» Акума проигнорировал почти все сообщения в чате — и тот самый, повторявшийся из стрима в стрим, из города в город, — переведя камеру обратно на сцену, где уже сгущалась полная, вязкая темнота, коротко бросил в чат: — Сейчас начнётся. Не отвлекайтесь. Гул усилился, перерастая в низкий, утробный рокот тысяч глоток. Акума почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того особенного, почти электрического предвкушения. И когда тьма сгустилась до невозможного, из динамиков ударил первый аккорд — тяжёлый, басовитый, заставивший воздух завибрировать. Свет вспыхнул разом, ослепляя, и в этом потоке, на фоне огромного экрана с логотипом тура, возник Курсед. На секунду, может, на две Акума забыл, что должен снимать. Забыл, что в его руках телефон и что на него смотрят тысячи зрителей на Twitch. Всё, что он видел сейчас, — это щуплую фигуру в свободной кофте и микрофоном в руке, освещённую софитами так ярко, что казалось, будто сам воздух вокруг плавится. Курсед вскинул руку, приветствуя зал, и толпа взорвалась криком. Акума встряхнулся, одёрнул себя и поднял телефон, ловя в кадр этот момент. В чате уже неслись сообщения: «Акума, ты там уснул?», «ДНС», «Красавчик Курсед!». Концерт понёсся своим чередом, набирая обороты с каждым треком, — одна песня сменяла другую, почти без пауз, и воздух в зале, раскалённый дыханием тысяч глоток, вибрировал в унисон с басовой линией. Курсед метался по сцене, словно одержимый, — его щуплая фигура, освещённая рваными вспышками софитов, то возникала у самого края, заставляя первые ряды тянуть к нему руки, то исчезала в глубине, у барабанной установки, чтобы через мгновение снова вылететь в центр, вскинув микрофон к небу. Мокрая от пота кофта прилипала к выступающим лопаткам, а голос — охрипший, срывающийся на высоких нотах, — уже перебивала фонограмма. Акума лавировал следом, стараясь одновременно не врезаться в мониторы, громоздившиеся по краям сцены, не споткнуться о разбросанные провода и не упустить из кадра самого Курседа, который двигался непредсказуемо, рвано, подчиняясь не столько музыке, сколько собственному, никому не ведомому ритму. Краем глаза он следил за чатом, бегущим по экрану телефона сплошной лентой, — там мелькали донаты, смайлики, бесконечные «где Курсед?», «покажи его лицо!», «Акума, ты лучший!», — но всё его внимание было приковано к фигуре, которая после особенно энергичного трека вдруг остановилась у самого края сцены. Курсед стоял, тяжело дыша, уперев руки в колени и низко опустив голову, так что крашеные взмокшие волосы свисали вниз. Плечи вздымались и опускались в такт прерывистому дыханию, с кончика носа срывались капли пота, разбиваясь о тёмное покрытие сцены. Акума приблизился, бесшумно ступая, и навёл камеру прямо на его лицо — покрасневшее, блестящее, с прилипшими ко лбу прядями и совершенно безумными, но живыми, горящими глазами, в которых отражался блик света. Курсед выпрямился и, заметив камеру, расплылся в ухмылке. Он шагнул ближе, почти вплотную к объективу, помахал и громко, перекрывая гул зала, бросил в микрофон: — Привет, нищие фанаты, у которых не хватило денег на билет! Чат и зал взорвался смехом. Курсед, явно довольный эффектом, заглянул в экран телефона, щурясь на бегущие сообщения, и добавил, уже чуть мягче: — Да, это последний город. Нет, я не устал. Нет, я не пью много, — он перевёл дыхание, всё ещё сбивчивое, и добавил, сам же посмеиваясь. — Да, я вообще ангел. Не успел Акума отреагировать на это заявление, как Курсед, резко развернувшись, шагнул к нему и, свободной рукой обхватив за плечо, притянул к себе — так близко, что чувствовался жар чужого тела, влажного от пота, и запах разгорячённой кожи, смешанный с остатками геля для душа — уже непонятно чей. Камера дрогнула, на мгновение потеряв фокус, а потом в кадре оказались они оба — Курсед, тяжело дышащий, с безумной улыбкой на покрасневшем лице, и Акума, застигнутый врасплох, с приоткрытым ртом и очками, съехавшими набок. — Я сегодня не один! Зал, и без того гудящий, взревел с новой силой, и этот рёв, многократно усиленный динамиками, прокатился по телу Акумы горячей волной, заставив сердце пропустить удар, а потом забиться где-то у самого горла. — А-КУ-МА! А-КУ-МА! В чате творилось нечто неописуемое — сообщения сыпались один за другим, эмодзи взрывались фейерверками, неслись с такой скоростью, что разобрать их было уже невозможно. — Теперь это его концерт! — сказал Курсед, всё ещё прижимая Акуму к себе, чуть повернул голову и, не глядя в камеру, бросил вполголоса. — Снимай давай, оператор. Это ещё не всё. Хлопнув по плечу, он отстранился и побежал в другой конец сцены, оставив его стоять с телефоном в руке, оглушённого, растерянного и совершенно не способного стереть с лица глупую, неуместную улыбку, которую, казалось, видели сейчас все — и зал, и чат, и сам Курсед, даже не оборачиваясь. Свет сменился на тёплый, янтарный — зазвучали первые аккорды «Фотографирую закат» — той самой песни, которую они когда-то орали в дискорде под несколькими баночками светлого. Акума, не раздумывая долго, убрал телефон в карман, выключив стрим к чёртовой матери — подписчики простят, им не привыкать. Курсед, заметив это, ухмыльнулся и кивнул, приглашая встать рядом. Они не пели — они орали. Не в такт, не в ноты, перекрикивая друг друга и зал, сталкиваясь плечами, глядя не на толпу, а друг на друга. Как тогда, дома, когда за окном светает, и мир сужается до размеров маленькой кухни, прокуренной до желтизны. Акума чувствовал, как саднит горло, как срывается голос на высоких нотах, как Курсед, смеясь, пихает его локтем в бок, а потом вдруг замолкает, позволяя ему допеть строчку одному. Когда последний аккорд стих, и зал взорвался овациями. — Стрим-то хоть не вырубил? — сказал, тяжело дыша, наклонившись и перекрывая шум. — Вырубил, — честно ответил Акума. — Ну и правильно.

***

Концерт закончился, и гримерка вновь наполнилась гулом голосов, звоном бутылок и запахом пота. Курсед сидел в кресле, откинув голову назад, широко расставив ноги — на его плече, словно трофей, лежал белый кружевной лифчик, брошенный кем-то из фанаток. Команда шумно собиралась на продолжение банкета. — Курсед, ты с нами? — Егор, дай ему пять минут, он выжатый, — кто-то хлопнул менеджера по плечу, увлекая к выходу. Акума стоял в проеме двери, сложив руки на груди, и ждал. Когда последние шаги стихли в коридоре, он наконец скользнул внутрь, прикрывая дверь. Кончиком указательного пальца он брезгливо скинул лифчик с чужого плеча на пол. — Афтерпати? — Курсед приоткрыл лишь один глаз и пьяно улыбнулся. — Ты на ногах не стоишь. Вместо того чтобы встать, он лениво потянул за край джерси, наматывая ткань на пальцы, заставляя того потерять равновесие. Акума, не садясь сверху, упёрся коленями в самый край кресла, нависая над — их лица оказались в нескольких сантиметрах, и в этом неверном, рваном свете единственной оставшейся лампочки над зеркалом он видел каждую каплю пота, ещё не высохшую на висках Курседа, и каждую трещинку на его искусанных, пересохших губах. — Мне тебя не удержать, — выдохнул. Горячая ладонь тут же легла на поясницу, забираясь под задравшееся джерси, обжигая кожу, влажную от выступившей испарины. Акума в ответ провёл пальцем по чужому торсу — медленно, едва касаясь, очерчивая линию груди и спускаясь ниже, туда, где ткань штанов предательски натянулась. За тонкой стеной гримёрки всё ещё слышались голоса ребят, обсуждавших, вызывать ли одно такси на всех или разбиваться по двое. — Ты толстый. Двусмысленность сказанного Акума осознал только тогда, когда перед лицом оказалась растянутая улыбка. — Какая ты преданная групис, — прошептал Курсед. Его глаза, хоть и пьяные, смотрели достаточно четко. — Ездишь на каждый концерт и спишь с музыкантом. Позорище, — последнее слово вышло шипением сквозь плотно сжатые зубы — парень сверху накрыл ладонью горячую, пульсирующую под грубой тканью плоть и чуть сжал пальцы. — Заткнись, — тихо сказал Акума, наклоняясь к самому уху. Он сжал руку сильнее, выбивая из груди стон, заставляя дернуть бедрами навстречу.— Поехали в отель. Афтерпати будет в номере.

***

Свет в номере вспыхнул и погас почти одновременно — Курсед, не дав двери закрыться, вжал Акуму в стену с такой силой, что карточка-ключ выпала из паза, скользнула в ковролин, а их накрыла темнота, расчерченная лишь холодными огнями ночной Варшавы, льющимися сквозь панорамное окно. Позвоночник пронзило острой болью, и Акума зашипел, но чужой рот тут же заткнул его по крупицам, забирая все еще даже не родившиеся звуки. Его трясло — от самого сердца, расходясь волнами по рёбрам, до кончиков пальцев, вцепившихся в чужие плечи так, будто от этого зависела жизнь. Всё напряжение тура, копившееся неделями, рвалось наружу этой крупной, неконтролируемой дрожью. Курсед, не прерывая поцелуя, сбросил свою куртку на пол и дернул вниз молнию на чужой. Звук разъезжающихся зубцов показался оглушительным в наступившей тишине. Поцелуй прервался, и тонкая нитка слюны, потянувшаяся за припухшей нижней губой Акумы, была слизана им быстрым, почти змеиным движением языка. — Снимай, — выдохнул он, хватая край джерси, пропитанный несколькими волнами пота. Его голос сорвался на хрип, а глаза за стёклами очков, которые он так и не снял, переставали видеть с каждой секундой. — Нет, — Курсед перехватил его запястья, прижимая их к стене над головой. — Не сниму. — Почему? — Такого ещё ни у кого нет, — провёл пальцами с облупившимся местами чёрным лаком по ткани на чужой груди, медленно, с нажимом, чувствуя, как под ней колотится чужое сердце — часто, загнанно, без четкого ритма на грани тахикардии. — Хочу трахнуть тебя в моём мерче. Внутри Акумы что-то с грохотом разрушилось, неслышным никому, кроме него самого, увлекая все его естество к этому разрушению. Последние барьеры, последние попытки сохранить лицо — всё полетело к чертям. Он зарылся пальцами в крашеные волосы, наматывая пряди на кулак, и впился в чужой рот зубами, кусая, требуя, забирая, пока длинные руки Курседа, скользнув по бёдрам, стаскивали с него ставшие тесными штаны с трусами. Курсед подхватил его под ягодицы и, не разрывая поцелуя, пронёс через номер, чтобы усадить на прохладную поверхность секретера, глухо ударившегося о стену от такого напора. Акума остался сидеть в одном джерси, задравшемся до пупка, и холод лакированного дерева обжёг горячую, влажную от пота кожу, заставив его вздрогнуть и невольно выгнуться. Он ёрзал, пытаясь унять зуд и пульсацию, чувствуя, как собственный член, оставшийся без одежды, прижимается к животу, оставляя влажную дорожку и пачкая джерси изнутри. Курсед, тяжело дыша, оставил на чужих губах тень поцелуя, прежде чем оторваться. Он отошёл к минибару — силуэт, подсвеченный огнями города, казался вырезанным из тёмного картона — угловатый, щуплый, с выступающими лопатками и растрёпанными крашеными волосами. Дверца холодильника распахнулась с тихим скрипом, выпуская облачко холодного воздуха. Внутри, на подносе с бутылочками миниатюрного алкоголя, лежали два презерватива в золотистой упаковке и крошечный тюбик смазки. Курсед на мгновение замер, глядя на переливающийся блистер, и в его пьяной, воспалённой голове вяло зашевелилась мысль — нелепая, неуместная, но отчего-то настойчивая. — Бля, ну если мы возьмём презики отсюда, это не будет странно? Акума, чье сознание сейчас доверху было набито ватой, прищурился, чтобы лучше слышать. Его голос пробудился не сразу, сминая первые звуки в протяжный хрип. — В смысле? — Ну, типа, это не будет по-гейски? Прям по-пидорски? Придут убирать номер, а презервативов нет. Это странно. Он закатил глаза, хотя в темноте этого было не видно, и сполз с секретера. Пошатываясь на нетвёрдых от возбуждения ногах, приблизился к застывшему у минибара силуэту и забрал из чужих рук злополучные упаковки. — Не боись, я успею, — ладонь перехватила другую, сжимая её, но Акума, хмыкнув, всё равно бросил презервативы обратно вглубь полки. — А то, что смазки не будет, это не странно? — потемневшие глаза, полускрытые сползшими на кончик носа очками, прищурились, глядя снизу вверх, и в них заискрились те же звезды, что бились в голове у Курседа, не давая быстро соображать. — Нет, — дверца холодильника захлопнулась с тихим шипением. — Во-первых, вдруг пришлось что-то смазать. Во-вторых, не хочется, чтобы ты обвинил меня в убийстве. Курсед шагнул ближе, кладя ладони на чужие бёдра и притягивая к себе так, что их тела, наконец, снова соприкоснулись, и Акума почувствовал, как сквозь ткань штанов в его живот упирается горячая, твёрдая плоть — требующая выхода, вероятно пульсирующая в такт бешеному сердцебиению. — Тогда иди сюда, — прошептал он, наклоняясь к самому уху, в котором только недавно находился мониторный наушник. — В кровать. Быстро. Спорить никто не стал — Курсед растянул узкую кривую улыбку и позволил увлечь себя к огромной белоснежной постели, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении, обещая то, чего они оба ждали весь этот чёртов тур. Акума на белоснежной кровати, в одном лишь мятом джерси с логотипом тура, выглядел до того неприлично, что это должно быть противозаконно. Свет с улицы падал на его обнажённые подрагивающие бёдра, высвечивая резкую границу между загорелой до легкой бронзы кожей и бледной, молочно-белой полосой, оставшейся от плавок. Курсед стоял в проходе между кроватью и окном, тяжело дыша после заминки у минибара. Он выучил это тело наизусть — каждый выступ, каждую впадину, всё острые углы, выпирающие ключицы, рёбра, проступающие под тонкой, почти прозрачной кожей, впалый живот и тазовые кости, о которые можно было порезаться — но всякий раз, когда Акума вот так открывался перед ним, в груди что-то сжималось, а внизу становилось горячо и тесно. Он смотрел, как Акума нетерпеливо ёрзает по простыне, ударяя коленкой о коленку, от чего ткань задиралась всё выше, открывая больше загорелых участков. — Долго любоваться будешь? — его голос разорвал пространство. — Я долго ждать буду, я извиняюсь. Курсед усмехнулся, стягивая свою белую кофту через голову, отправляя ее на пол. — Заткнись и раздвинь ноги, — бросил он беззлобно, забираясь на кровать, нависая над Акумой, упираясь руками по обе стороны от его головы, и наклоняясь так близко, что их дыхание перемешалось. — Ты весь тур меня динамил, теперь придется потерпеть. Во всех смыслах. Акума медленно, глядя ему прямо в глаза, развёл острые колени в стороны. Открытая, уязвимая поза — блестящая от выступившей смазки головка члена, поджавшиеся яйца и тёмная ложбинка между ягодиц, где пульсировало плотно сжатое кольцо мышц. Курсед провел ладонями по тонким шершавым ногам. — Красивый, сука, — выдохнул, оглядывая его целиком. — Завались, — прыснул Акума, но щёки предательски заалели, пятнами стекая вниз к груди, окрашивая шею и плечи. Курсед навис сверху, опираясь на локти, но не касаясь — только горячее дыхание опаляло кожу, пока пальцы бродили по внутренней стороне бедра, едва задевая нежную кожу у самого паха. Акума выгнулся, пытаясь толкнуться в ладонь, но Курсед отстранялся в последний момент, играясь. — Ну же, — прошептал с примесью злость и мольбы. Перед глазами уже была чернь — тело трясло изнутри, больно ударяя по всем костям сразу. — Чего ты ждешь? — А ты попроси нормально, — Курсед наклонился, прижимая язык чуть выше пупка, позволяя слюне течь вниз, размазывая ее по тонкой коже, нарочно обходя член стороной и целуя выступающую подвздошную косточку. Солоноватый привкус царапнул горло изнутри. Акума зашипел, втягивая воздух сквозь зубы, вцепляясь пальцами в плечи, оставляя на них белые следы от ногтей. — Пожалуйста, — выдохнул он одними губами, и это прозвучало почти как капитуляция. — Вот так-то лучше. Курсед скользнул губами ещё ниже, к внутренней стороне бедра, прикусил нежную кожу, оставляя багровый след, и тут же зализал его языком. Акума дёрнулся, издав сдавленный стон, его пальцы сжали простынь, натягивая ее до хруста — не останавливаясь, Курсед покрывал его бёдра укусами — один, второй, третий, — и красные, сочащиеся метки расцветали на бледной коже, словно розочки. — Пометить меня решил? — простонал Акума, откидывая голову назад и подставляя беззащитную шею с бьющейся на ней жилкой. — Как псина. Курсед обхватил ладонью его член и медленно, почти лениво заскользил рукой вверх-вниз, размазывая выступившую смазку большим пальцем по головке. — Чтобы все видели, чья ты сука. Он продолжал мучить его ртом и пальцами, не давая достаточно стимуляции, чтобы кончить, но и не позволяя расслабиться. Вместо этого он опустился ниже и провёл языком по всей длине члена — от основания до самой головки, обводя её по кругу, смешивая терпкий, солоноватый вкус со своей слюной. Акума затрясся, вцепляясь в его крашеные волосы, и издал сдавленный всхлип, больше похожий на рыдание. — Блядь, — выдохнул Акума, чувствуя, как поджимаются яйца и как низ живота наливается горячим свинцом. — Курсед… Но Курсед не остановился. Он обхватил головку губами, посасывая, и одновременно сжал пальцами основание, не давая кончить сразу. Акума был щуплым, почти болезненно худым, но в этой хрупкости была своя, колючая красота. Курсед, возвышаясь над ним, в жизни был выше на целую голову, которую теперь наклонял, и кадык дергался при каждом глотке. Свет выхватывал капли пота, уже выступившие на их коже, заставляя их тела блестеть. Стимуляции было слишком много — его язык, его губы, его пальцы сжимающие бедра. Акума выгнулся дугой, простонал громко, не успев прикрыть рот, срываясь на скулеж, и кончил первым — резко, содрогаясь всем телом, выплёскиваясь на джерси, на свой живот и на пальцы Курседа, которые тот не стал убрать. — Вот это да, — выдохнул, глядя на белёсые капли на своей ладони и на ткани с логотипом. — Быстро ты. Смотри, ты его пачкаешь. Это так неуважительно. — Люди им пол моют, — прохрипел Акума, всё ещё дрожа и пытаясь отдышаться. — Это ещё нормально. Курсед усмехнулся и, не сводя с него глаз, медленно поднёс испачканные пальцы ко рту: слизнул оставшиеся капли — показательно, медленно, задерживая язык на подушечках, и его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Акума смотрел, как заворожённый, чувствуя, как щёки снова заливает жаром, а в животе всё скручивается в тугой узел. А потом Курсед наклонился и поцеловал его, поднимая и держа за затылок, не давая шанса к отступлению — глубоко, влажно, проталкивая язык внутрь и делясь горечью семени. Солоноватый, терпкий вкус окутал их обоих, смешиваясь с привкусом виски и липким осадком колы. Акума простонал в поцелуй, чувствуя, как сперма скользит по его собственному языку, и это было до одури непристойно и до дрожи правильно. — Нравится? — выдохнул Курсед, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Ты больной ублюдок, — прошептал Акума, но в голосе не было ни капли сожаления. После оргазма тело стало ватным, непослушным — силы начали исчезать. — Перевернись, — Курсед прильнул губами к груди, водя носом по проступившим костям. В его голосе прорезались те самые властные нотки, от которых у Акумы всегда сладко ныло внизу живота — он попытался приподняться, но руки подкосились, и тело рухнуло обратно на простыню. — Не могу. Курсед прыснул от смеха, уткнувшись носом в чужой затылок, и сам перевернул его как тряпичную куклу. Акума едва успел поджать под себя колени и уткнуться лбом в сгиб локтя, прежде чем горячая ладонь легла на поясницу, придавливая к матрасу — не грубо, но настойчиво, пресекая остатки сопротивления. Тюбик смазки, брошенный на краю кровати, оказался в руке сам собой; прохладный гель, выдавленный на пальцы, обжёг кожу, и Курсед торопливо растёр его, согревая, чувствуя, как вязкая текстура становится скользкой и податливой. Очки Акумы сползли на самый кончик носа и теперь нелепо болтались, готовые вот-вот упасть. Дужка зацепилась за прядь волос, прилипшую к влажному виску, и Курсед, не сдержав короткого смешка, протянул свободную руку. Осторожно, почти невесомо, он подцепил их пальцем и снял, чувствуя, как Акума вздрогнул от неожиданного прикосновения к лицу. Линзы блеснули в свете улицы, когда он, не глядя, отложил их на тумбочку, к тюбику смазки. — Так лучше. Без очков мир Акумы превратился в размытое полотно света и теней, но ему было уже все равно. Всё, что ему нужно было видеть сейчас, он чувствовал кожей: горячее дыхание на затылке, тяжесть чужой ладони на пояснице, пальцы, сжавшие его собственную руку. Этого было более чем достаточно. — Расслабься, — повторил Курсед, и первый палец, скользкий от смазки, вошёл медленно, круговым движением раздвигая тугие стенки. Акума поморщился, сжимаясь вокруг него всем своим нутром — горячим, не желающим поддаваться сразу, но тут же заставил себя выдохнуть, длинно и шумно, и податься назад, насаживаясь глубже, чувствуя, как мышцы постепенно уступают, становятся сговорчивее. Ниже поясницы — ничего, только бледная, почти светящаяся в полумраке кожа бёдер и округлые ягодицы, влажные от выступившей испарины и до сих пор хранящие следы его же пальцев. Выше — мятое джерси, забившееся складками под мышки и собравшееся гармошкой на лопатках, обнажая узкую полоску поясницы с выступающими позвонками и острые рёбра, проступающие под тканью при каждом вдохе. Контраст был до того нелепым и возбуждающим одновременно — голый, подставленный, уязвимый снизу и всё ещё будто бы одетый сверху, — что Курсед на мгновение замер, впитывая эту картину. Он двигал пальцем медленно, круговыми движениями, вслушиваясь в то, как меняется чужое дыхание: от прерывистого, рваного — к более глубокому, с редкими, почти удивлёнными стонами, срывающимися с искусанных губ. Каждый выдох отдавался в груди Курседа тёплой волной, и он, не удержавшись, наклонился ниже, оставляя влажный поцелуй между выступающих лопаток, прямо поверх ткани джерси. — Можно второй, — выдохнул Акума. — Знаю, — Курсед добавил второй палец, разводя их ножницами и чувствуя, как тугие стенки постепенно расслабляются. — Вытерпишь всё. Даже когда я тебя при всех за ляжку хватаю, а ты делаешь вид, что тебе похуй. — Мне не похуй, — простонал Акума то ли от боли, то ли от тянущего наслаждения, прогибаясь в пояснице и подставляясь ещё больше. — Мне сдохнуть как не похуй. Каждый раз хочется тебе врезать, когда ты при всех свои шуточки отпускаешь. — Зато как ты краснеешь, — Курсед усмехнулся и, добавив третий палец, нащупал внутри ту самую выпирающую точку, от которой Акуму прошило дрожью с головы до дернувшихся ног. — Ага, вот здесь. Он работал терпеливо, растягивая, поглаживая изнутри, пока Акума уже не сдерживал стоны — мычал в подушку, царапал простыню и подавался бёдрами навстречу каждому движению. Курсед наклонился и поцеловал его между лопаток, вбирая губами солёный вкус пота и чувствуя, как дрожит под ним чужое тело — натянутое струной, готовое вот-вот сорваться. — Готов, — утвердительно выдохнул, убирая пальцы. Акума замычал от внезапной пустоты, и Курсед видел, как сжимается его опустевшее нутро — розовое, блестящее от смазки колечко пульсировало в такт тяжёлому дыханию, будто звало обратно. Он выпрямился, упираясь коленями в матрас, и, не сводя глаз с этой картины, обхватил себя ладонью. Пара движений — быстрых, скупых, только чтобы размазать остатки смазки по всей длине, — и головка упёрлась в растянутое, влажное отверстие, такое горячее даже на расстоянии, что у него перехватило дыхание. Он вошёл медленно, по миллиметру, давая почувствовать каждую выпуклую венку, каждую пульсирующую жилку, и Акума застонал в голос, сжимая простыню двумя руками. Тело выгнулось, принимая глубже, и Курсед замер внутри, давая им обоим привыкнуть к этому ощущению — оглушающе тесному, влажному. Наклонился к самому уху, проводя по нему языком. — Живой? — Живой, — выдохнул неровно, морща нос. — Двигайся. Не тяни. И Курсед начал двигаться — сначала медленно, тягуче, выходя почти полностью и снова погружаясь до основания, смакуя каждый толчок и то, как тугие стенки обхватывают его, не желая отпускать. Акума мычал в подушку, царапал простыню, и его натянутая спина заблестела в неровном свете, заглянувшем внутрь через окно. Курсед нарастил темп — резкие, глубокие толчки, выбивающие из лёгких воздух, — и в какой-то момент, поймав особенно громкий, сорванный стон, он вдруг понял, что до одури хочет видеть его лицо. Не затылок, не спину, не искусанные плечи — лицо, с этими зелёными глазами, которые сейчас, без очков, наверняка смотрят в пустоту и не видят нечего — только его. Он замедлился и, не выходя, обхватил Акуму за талию. Одним плавным, но требовательным движением потянул вверх, заставляя того подняться с колен и сесть — буквально насадиться на член до самого основания. Акума охнул, прижимаясь спиной к груди, и в этом новом положении глубина проникновения стала почти невыносимой — казалось, он чувствует его где-то под самым горлом. Голова безвольно запрокинулась на чужое плечо, влажные волосы прилипли к виску, а с губ сорвался протяжный, дрожащий стон. Курсед обхватил его поперёк живота, прижимая к себе ещё плотнее, и провёл ладонью вниз, туда, где под тонкой, влажной от пота кожей угадывался его собственный твёрдый, пульсирующий член, распирающий органы изнутри. Он надавил, прощупывая этот контур сквозь живот, и Акума всхлипнул, хватаясь за его предплечье, впиваясь ногтями в кожу. — Чувствуешь? — прошептал, оставляя влажные мазки губами где-то у виска. — Как глубоко ты меня принимаешь? Акума не мог ответить — только застонал громче, когда чужая ладонь скользнула выше, задирая и без того сбившееся джерси, и накрыла его грудь. Пальцы нашли болезненно чувствительный сосок, до этого трущийся о ткань — сжали, выкручивая, заставляя выгнуться и податься назад, вперед, навстречу каждому прикосновению. Курсед играл с ним: то сжимал до боли, то оглаживал подушечками, то пощипывал, и Акума уже не контролировал звуки, срывающиеся с искусанных губ, — они превратились в сплошной, непрекращающийся стон-проклятье, вибрирующее в груди. Курсед хотел перехватить его удобнее, собираясь продолжить в этом положении, но Акума был уже слишком расслабленным, слишком податливым, и руки, скользкие от пота, не смогли удержать его. Пальцы соскользнули с влажной кожи, равновесие было потеряно в одно мгновение — с глухим стуком и сдавленным «блядь!» Акума рухнул с кровати на ковёр, увлекая за собой край простыни. На секунду повисла тишина — казалось, в ней все еще можно было услышать протяжные стоны и глухие удары кожи о кожу. А потом Акума, лёжа на полу, запутавшись в простыне, с всё ещё возбуждённым членом, расхохотался — громко, заливисто, уткнувшись лбом в ворс ковра. — Ты просто придурок, — выдавил он сквозь смех. — Блять, тебе везет, что об этом нельзя рассказать на стриме. Курсед свесился с кровати, глядя на него сверху. Его губы дрогнули, и через мгновение он тоже засмеялся, запрокидывая голову. — Прости, — выдохнул он, всё ещё смеясь. — Ты скользкий. Акума лежал на спине, запутавшись в простыне, с измятым джерси, открывшим бледную грудь с набухшими, искусанными сосками. Его бёдра, покрытые алеющими засосами, были безвольно разведены, и между ними — влажный беспорядок: возбуждённый член, прижатый к животу, терся о и без того влажную кожу, а из растянутого отверстия, которое Курсед совсем недавно покинул, медленно вытекала капля чего-то, скатываясь по внутренней стороне ягодиц и впитываясь в ворс ковра. Растрёпанные волосы прилипли к влажному лбу, глаза блестели в полумраке, а на искусанных губах играла совершенно пьяная, разморенная улыбка — улыбка человека, которого только что хорошо трахнули и который не против продолжения. — Иди сюда. Курсед сполз с кровати прямо на пол, к нему, подмял под себя, нависая, но не вошёл сразу. Вместо этого он взял чужую ногу за лодыжку и закинул её себе на плечо. Акума охнул — растяжка была неожиданной, мышцы задней поверхности бедра натянулись до предела, заставляя его выгнуться и упереться ладонью в грудь Курседа. Тот наклонился и провёл языком под коленкой — там, где кожа была самой тонкой, почти прозрачной, чувствительной до дрожи. Акума вздрогнул всем телом и застонал, чувствуя, как его член дёргается, изнывая от скопившегося желания. А потом Курсед прикусил эту нежную кожу, втягивая её в рот и оставляя ещё один засос. — Блядь! — вскрикнул Акума, хватаясь за икру и вырывая ногу из захвата. — Больно! Свело, сука! Курсед тут же отпустил его — Акума, скорчившись на полу, принялся растирать сведённую мышцу, шипя сквозь зубы и морщась от боли. Не удержавшись, виновник всего этого фыркнул — сдавленный смешок вырвался сам собой. — Прости, — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь и чувствуя себя последним придурком. — Я не специально. — Конечно, не специально, — фыркнул в ответ, продолжая массировать икру. — У тебя всё не специально. И с кровати я упал не специально, и ногу свело не специально. — Я серьёзно. Акума наконец разогнул ногу и облегчённо выдохнул. Он посмотрел на Курседа, сидящего на коленях с виноватым, но всё ещё возбуждённым выражением лица, и не выдержал — он в целом не мог выдержать многого, когда дело касалось этого цветастого недорепера. — Ладно, — махнул рукой, откидываясь обратно на ковёр и разводя ноги шире. — Давай уже. Только без выкрутасов больше. Курсед ухмыльнулся и снова навис над ним, на этот раз действуя осторожнее. Он подхватил его под бёдра, приподнимая и устраивая удобнее, и вошёл — медленно, но уверенно, чувствуя, как знакомое нутро принимает его до самого основания. На этот раз всё пошло как надо. Несколько минут они двигались в одном ритме и Акума, обхватив ногами талию, тихо постанывал в такт каждому толчку, царапая короткими ногтями его плечи, оставляя на бледной коже красные борозды. Ворс ковра колол спину, но ему было плевать — всё, что имело значение сейчас, это горячая тяжесть внутри и чужие губы, блуждающие по его шее и ключицам. А потом Курсед, не выходя, снова перевернул его — одним плавным, но четким движением, подхватив под живот и заставляя встать на колени. Акума упёрся лбом в спавшую простынь, зажимая ее зубами, прогибаясь в пояснице, подставляясь, и в этой позе член вошёл ещё глубже, заставляя его всхлипнуть и податься назад. Курсед нарастил темп, пот стекал по его вискам, собирался в ямке между ключицами и срывался каплями на взмокшую спину Акумы. Свет возбуждённого ранним утром города, льющийся сквозь панорамное окно, очерчивал контуры их сплетённых тел — два угловатых силуэта, слившихся в одно целое. Курсед вдруг замедлился — почти остановился, оставив только готовую вот-вот разорваться головку внутри — стон разочарования не заставил себя ждать, чувствуя, как пульсирует в нём чужая плоть, но не двигается. — Скажи, — прохрипел Курсед, сжимая его бедро с такой силой, что на бледной коже наверняка останутся синяки. — Скажи, чего хочешь. Акума мотнул головой, закусывая губу до боли и чувствуя, как по спине пробегает дрожь. — Нет, — выдохнул он. — Не буду. Курсед усмехнулся и резко вышел полностью, оставляя после себя ноющую, сжимающуюся пустоту. Акума вновь выдохнул от разочарования, чувствуя, как по внутренней стороне бедра тут же скользит горячая капля, но не успел он даже возмутиться, как звонкий шлепок обжёг ягодицу. Кожу пронзило острой, разрастающейся болью. — Скажи, — повторил Курсед. — Нет. Новый шлепок, сильнее, и Акума заскулил, чувствуя, как горят ягодицы. Курсед провел по их зардевшей коже головкой, но вместо того, чтобы просто войти, он ввёл вместе с членом один палец, выбивая из легких краткий крик — растяжение было запредельным, на грани боли и ослепительного удовольствия. Двойное вторжение распирало изнутри, заставляя хватать ртом воздух и видеть звёзды под веками. — Скажи, — голос Курседа стал низким, требовательным, и он сжал в кулаке головку члена Акумы, перекрывая возможность кончить. Тот всхлипнул, чувствуя, как слёзы жгут глаза изнутри. Он больше не мог сопротивляться — ни этому натиску, ни собственному желанию, ни той сухой, отчаянной преданности, которая связывала их крепче любых слов. — Пожалуйста… — выдохнул он, срываясь на последнем слоге. — Пожалуйста, кончи в меня. Курсед убрал палец, оставляя только член, и толкнулся глубоко, до упора. Он разжал кулак на головке Акумы, и тот кончил почти сразу — судорожно, содрогаясь всем телом, выплёскиваясь на уже испачканное джерси и ковёр. Курсед сделал ещё два резких, глубоких толчка и излился внутрь с хриплым стоном, утыкаясь лбом в изгиб чужой шеи, кусая солоноватую от пота кожу. Несколько секунд они лежали, не двигаясь. Акума чувствовал, как горячее семя разливается внутри, наполняя его, и как член всё ещё пульсирует в нём, отдаваясь эхом в каждой клеточке тела. Он попытался приподняться, чтобы вытащить его, но Курсед остановил, придерживая за бедро. — Не надо, — прошептал он. — Давай полежим так. Акума подчинился, хотя чувствовал, как несколько капель уже вытекают из растянутого отверстия, стекая по внутренней стороне бедра. Тепло разливалось внутри, и он закрыл глаза, переводя тело и разум в опускающийся покой. Они лежали так минуту или две, а потом Акума ощутил, как давление внутри начинает нарастать — член Курседа, всё ещё находящийся в нём, начал снова твердеть, постепенно наливаясь кровью и распирая чувствительные, опухшие стенки изнутри. — Ты серьёзно? — выдохнул, чувствуя, как его наполняет до отказа, и это ощущение было ошеломляющим — смесь уже вытекшей спермы и новой твёрдости, тяжесть внизу живота и пульсация, бьющая в позвоночник. Курсед не ответил, только лениво качнул бёдрами — несколько вялых, почти ленивых толчков, от которых казалось, что член толкает сперму внутри вверх, под самую диафрагму. Акума застонал от странного, почти тошнотворного ощущения распирания в желудке. — Чувствуешь? — прошептал Курсед ему на ухо, и его дыхание обожгло влажную кожу. — Как я тебя заполнил? — Чувствую, — выдохнул Акума в самые губы, срывая с них поцелуй. — До горла почти. Курсед, не разрывая поцелуя, перекатился на спину и дернул его на себя. Акума оказался сверху, упираясь ладонями в чужую грудь, на мгновение замер, пытаясь отдышаться. Спина сгорбилась, сил сидеть прямо не было — свет из окна попал на его лицо, позволяя Курседу видеть каждую чёрточку: припухшие, искусанные губы, влажные зелёные глаза — теперь совсем близорукие, но всё равно цепляющиеся за его черты, — капли пота на лбу и разметавшиеся волосы. — Давай, — Курсед обхватил его бёдра, царапая, направляя и чуть приподнимая. — Сам вставь. Акума закусил губу, чувствуя, как головка упирается в растянутое, скользкое отверстие, и медленно опустился, принимая член обратно в себя. Внутри всё было горячим, влажным, и он застонал от того, как легко тот вошёл до самого основания. Курсед смотрел на него снизу вверх, гладил бёдра, иногда сжимая их, и улыбался пьяной, совершенно довольной улыбкой. — Красивый ты сверху, — прошептал он. — Двигайся. И Акума начал двигаться — сначала медленно, прислушиваясь к ощущениям, потом всё быстрее, насаживаясь глубже и чувствуя, как с каждым толчком по телу расходится горячая волна. Пот стекал по его груди, собираясь в ложбинке между рёбер, и срывался вниз, на живот Курседа. Они кончили ещё дважды. Под утро Акума уже не чувствовал ног, позвоночник ломило, поясница ныла, внутри всё горело, но он всё равно подставлялся под поцелуи и толчки, потому что не мог иначе. Потому что не хотел. — Живой? — прохрипел Курсед, перекатываясь на бок. — Хуй знает, — честно ответил Акума, разглядывая мутными глазами потолок. Начало светать и тело покрылось липким слоем холода. — Ног не чувствую. — Значит, неплохо постарался. Курсед приподнялся на локте и посмотрел на дело рук своих: бёдра пестрели засосами, соски выделялись на бледной коже, красные и искусанные. Между разведённых ног царил влажный беспорядок: сперма, вытекающая из растянутого, опухшего колечка, стекала по внутренней стороне бедра и впитывалась в ковёр. Курсед протянул руку, поймал капли кончиками пальцев и медленно, нарочито аккуратно, затолкал их обратно, размазывая по покрасневшей, припухшей коже, чувствуя, как Акума вздрагивает от прикосновения. — Извращенец, — прошептал, даже не пытаясь отстраниться. У него не было сил даже моргать. Курсед притянул Акуму к себе, утыкаясь носом в его влажный затылок.

***

В ванной горел тусклый ночник. Вода лилась теплыми струями, смывая пот и следы безумной ночи. Акума почти не держался на ногах, и Курсед придерживал его, не давая сползти по мокрой стене. — Больно? — спросил, надавливая чуть сильнее на лопатки. — Терпимо, — выдохнул Акума, несколько раз моргая, чтобы вода не попала в глаза. Без очков он мог видеть только размытые очертания кафеля перед собой, но это было даже кстати. — Как у тебя вообще стоит после концерта? — Стоит, потому что ты рядом. Курсед украдкой взял телефон с полки. Убедившись, что Акума не видит — тот стоял лицом к стене, подставив спину струям воды, и к тому же без очков, — он быстро щёлкнул камерой. Вспышка осветила мокрую спину с красными полосами от ногтей. Через минуту, пока Акума вытирался полотенцем, Курсед уже набирал текст в Телеграм-канал — «Варшава. Тур завершен. Всем спасибо». Когда они вышли из ванной, снаружи поднимался тусклый, серый рассвет. Тур был окончен. Завтра — домой. И там можно будет не прятаться. А пока у них есть несколько часов до выезда в аэропорт. Акума поднял с пола испорченное джерси, брезгливо осмотрел его: ткань была вся в белёсых разводах, пятнах пота, кое-где виднелись следы слюны. — Это на помойку, — сказал он, сворачивая одежду в комок. — Оставлю как напоминание, — Курсед хотел выхватить у него кусок ткани, но Акума отвернулся. — О чём? О том, что ты не умеешь вовремя выходить? — О том, как громко ты стонешь. Акума закатил глаза и без раздумий отправил джерси в мусорную корзину. Курсед потянулся свои руки, но получил шлепок по затылку. — Спать ложись, — буркнул Акума, заваливаясь на кровать. — А то лезет из тебя всякая. Натура. Он лег спиной к Курседу, но в этот раз, когда чужая рука легла ему на живот и притянула к себе, он не стал отодвигаться. Он просто накрыл его ладонь своей и наконец закрыл глаза.

***

Зал вылета гудел от утренних рейсов — люди шли вперед, назад, влево, вправо. Если бы была возможность, люди шли бы и вверх, и в низ, в бок, кружились бы как торнадо в центре. Бесконечная цепочка чемоданов ездила попятам за хозяевами — большие пузатые, маленькие детские, в чехлах и пленке, с бирками и наклейками. Команда расселась на жёстких креслах у выхода на посадку, и выглядели все как после ядерной войны: звукач спал, уронив голову на рюкзак, Егор, с тёмными кругами под глазами, вяло листал ленту в телефоне, периодически прикладываясь к бутылке с водой. Один из техников пил растворимый кофе из автомата, морщась после каждого глотка. Курсед появился из дьюти-фри такой свежий, что хотелось блевануть, и вертел руках уже вторую купленную бутылку минералки. Он подошёл к Акуме, сидевшему сгорбившись на самом крайнем кресле в ряду, между рюкзаком с остатками мерча и чемоданом оборудования. Цвет его лица был почти зеленым — он держался за живот и долго протяжно выдыхал, уже не поправляя сползшие на кончик носа очки. — Держи, — Курсед протянул ему бутылку. — Пей давай. Акума взял, но даже отвинтить крышку смог не с первой попытки — пальцы дрожали и отказывались сжиматься. — Что, перепил вчера? — хохотнул кто-то из технарей. — Ага, — бросил Акума, делая маленький глоток. — Перепил. Егор покачал головой, но вдруг поднял глаза от телефона и уставился на Курседа. — Слышь, — он развернул непривычно темный экран к нему. — А что это за фото у тебя в канале? Ты же вроде после концерта с нами не был, сразу в отель уехал. Фанатка? — Егор перевёл взгляд на умирающего Акуму и нахмурился ещё сильнее. — И вообще, как ты женщину в номер притащил, если вы в одном номере жили? Он что, на полу спал, пока вы там... Услышав это, Акума замер. Он медленно достал свой телефон, открыл Телеграм-канал Курседа и уставился на фото. Его спина. Его царапины. Его кожа. — Ну. — заметив, как меняется лицо Акумы, Курсед попытался изобразить невинность. — Фанатка. Приставучая. Сама пришла. Акума в ванной был. Долго. Егор скептически прищурился, но развивать тему не стал — объявили посадку, люди вокруг них начали шевелиться. Акума поднял на свой взгляд — в его глазах читалось всё: и шок, и злость, и что-то ещё, чему Курсед не мог подобрать названия. — Ты… — начал было, но осёкся, заметив, что команда зашевелилась. Он сделал глубокий вдох и отвернулся, убирая телефон. — Ладно, — процедил сквозь зубы. — Потом поговорим. Курсед ухмыльнулся и сел рядом, слишком близко. Акума молча пил воду, чувствуя, как горит лицо. Он подумал о том, что джерси, которое он выбросил утром, наверное, уже уехало в мусоровозе. И, возможно, это к лучшему. Хотя бы одно вещественное доказательство этой ночи не всплывёт. — Слышь, Егор, — вдруг спросил он, не открывая глаз. — А сколько Курсед за этот тур получит? Егор оторвался от телефона, удивлённо подняв брови. — А тебе зачем? — Да так, — слабо махнул рукой. — Интересно просто. Егор назвал сумму. Акума присвистнул и снова отпил воды. — Нормально, — прокомментировал вслух. — Надеюсь, никакая женщина от него не залетит, ведь у него всегда будут деньги на презервативы. Он покосился на Курседа, который сидел на соседнем кресле и смотрел на него с лёгкой улыбкой. Акума фыркнул и отвернулся, убирая воду в рюкзак. Живот тянуло неприятной, тупой болью — не острой, но настойчивой, внутри было что-то тяжёлое и никак не желало перевариваться. Кажется, контрацепция важна не только для женщин. Команда двинулась к гейту. Он встал, поморщился от тянущей боли внизу живота и пошёл, стараясь не хромать. Курсед шёл следом, почти вплотную, и никто не видел, как его ладонь на секунду легла на поясницу Акумы — поддержать. Тур был, наконец, окончен.

The end