Trouble: За пределами записи

***

      Синий свет смартфона впивался в покрасневшие глаза, выжигая на сетчатке слова, которые Сокджин уже знал наизусть. Время перевалило за два часа ночи, но он не мог остановиться. Это было похоже на расчесывание открытой раны: больно, тошнотворно, но оторваться невозможно.       Он открыл свежую ветку под видео с их последнего выступления. «Вижуал - это, конечно, хорошо, но может Биг Хиту пора нанять того, кто умеет петь, а не просто открывать рот?».— 1.2к лайков.       Джин сглотнул. Горло саднило, словно он действительно был в чем-то виноват перед этими людьми. «Вы слышали его живой вокал в припеве? Это же стекло, причем битое. У него нет опоры, нет техники. Его голос звучит так, будто он постоянно задыхается. Уберите его партии и отдайте Чонгуку, песня только выиграет» — 2.5к лайков. «Джин - это просто наполнитель для группы. Самый бесполезный участник. Красивое лицо, ноль таланта. В каждом камбэке молюсь, чтобы ему дали меньше строк, чтобы не портил общее звучание своим плоским голосом». — 4.3к лайков.

«Плоский». «Бесполезный». «Наполнитель».

      Слова наслаивались друг на друга, превращаясь в гудящий белый шум. Сокджин выключил экран, и студию накрыла темнота, но буквы продолжали гореть перед глазами. Он коснулся пальцами своего горла - того самого инструмента, который миллионы считали бракованным. В этот момент ему хотелось одного: чтобы голоса не было вовсе. Если он не может звучать идеально, зачем ему вообще звучать?       Тихий всхлип разорвал тишину RKive, и Джин поспешно закрыл рот ладонью, боясь, что даже этот звук его собственного бессилия звучит недостаточно хорошо.

***

      В стенах «RKive» время всегда текло иначе. Здесь, среди полок с редкими фигурками KAWS, коллекционных книг и дорогого студийного оборудования, Намджун чувствовал себя богом своего маленького микрокосма. Но сегодня этот мир трещал по швам. Запах дорогого кофе и старой бумаги перебивал едкий, соленый запах отчаяния.       Сокджин сидел в углу на диване, ссутулившись так, словно пытался стать невидимым. Его плечи, обычно широкие и внушающие уверенность, мелко подрагивали. В руках он сжимал смартфон, экран которого отражался в его глазах холодным, безжалостным светом. — Снова они, да? — голос Намджуна разрезал тишину студии, как скальпель. Джин не ответил. Ему не нужно было.       Последний камбэк принес группе небывалый успех, но для старшего участника он стал личным адом. Пять секунд сольной партии. Косые взгляды хореографов. И тысячи комментариев, которые множились под каждым видео: «Зачем ему микрофон?» «Джин — это просто лицо» «Его голос слишком плоский для этой музыки». — Я не плоский, Джун-а, — внезапно прошептал Сокджин, и в этом шепоте было столько боли, что лидер поморщился. — Я просто... пустой. В моей партии нет жизни, потому что мне не дают дышать. Или, может быть, мне просто нечем дышать?       Намджун медленно встал со своего рабочего кресла. Усталость от многочасовой работы над битами мгновенно улетучилась, сменившись темным, тягучим раздражением. Его бесил не хейт - хейтеры были всегда. Его бесило то, что самый красивый голос, который он когда-либо слышал, медленно умирал от неуверенности прямо у него на глазах. — Ты думаешь, твой голос - это только то, что проходит через автотюн и фильтры PDogg-а? — Намджун подошел к дивану. Его тень накрыла Джина, заставляя того наконец поднять голову. Глаза старшего были красными, лицо опухло от слез. — Я не знаю, что такое мой голос, — Джин горько усмехнулся. — Я слышу только то, что мне говорят. А говорят мне, что я обуза.       Это стало последней каплей. Намджун не был сторонником грубости, но сейчас нежность была бы подобна яду. Сокджину не нужно было утешение - ему нужно было столкновение с реальностью, которую он так упорно игнорировал.       Намджун резко подался вперед, хватая Джина за воротник толстовки и толкая его назад, на кожаную обивку дивана. Тот вскрикнул от неожиданности, но лидер уже навис сверху, блокируя любое движение своими бедрами. — Ты хочешь знать, какой у тебя голос? — Намджун прорычал это почти в самые губы Джина. — Ты хочешь услышать его по-настоящему? Без сценария? Без рамок твоего «айдольского» образа?       Сокджин попытался что-то возразить, его ладони уперлись в грудь Намджуна, пытаясь оттолкнуть, но лидер был непоколебим. Он вжался всем телом в хрупкую, бьющуюся в протесте фигуру, подавляя волю старшего своим присутствием. Когда его губы накрыли губы Кима, это не было поцелуем любви из дорамы. Это было яростное, собственническое доказательство.       Джин задохнулся в этом поцелуе. Он пах мятой и тяжелым трудом, он был требовательным и злым. Намджун кусал его губы, доминируя, заставляя подчиниться. — Спой мне, — прошептал Намджун, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Его руки уже были у пояса брюк Джина.       Металлический щелчок ремня прозвучал в тишине студии как выстрел. — Я хочу слышать, как твой «бесполезный» голос ломается подо мной. Я хочу, чтобы ты кричал так, чтобы ни один хейтер в мире не смог тебя заглушить.       То, что последовало за этим, было актом очищения через боль и удовольствие. В тесном пространстве студии, окруженный мониторами, фиксирующими каждый звук, Джин начал меняться.       Когда Намджун избавился от лишней одежды, оголяя кожу старшего под холодным светом ламп, Сокджин почувствовал себя абсолютно уязвимым. Но именно в этой уязвимости родилась честность. Пальцы Намджуна, грубые и горячие, находили нужные точки с пугающей точностью. Каждое прикосновение вырывало из груди Джина звук.       Сначала это были короткие, прерывистые вздохи - рваные ноты, которые не вписались бы ни в одну партитуру. Но Намджун не останавливался. Он входил в него медленно, заполняя собой всё пространство, вытесняя из головы Джина мысли о комментариях, о партиях, о несправедливости мира. — Звучи для меня, хён, — шептал Намджун, толкаясь глубже. — Дай мне услышать твой истинный диапазон.       И Джин зазвучал. Глубокие, мелодичные стоны начали вибрировать в самой его груди. Это не был вокал, отшлифованный годами тренировок. Это был первобытный, чистый звук экстаза. Когда Нам наращивал темп, голос Джина взлетал вверх, достигая тех самых высоких нот, которые фанаты называли «стеклянными». Но сейчас в них не было хрупкости - в них была жизнь.       Намджун специально замедлялся в самые критические моменты. Он замирал, глядя на то, как Сокджин выгибается под ним, как его пальцы впиваются в обивку дивана, а из горла вырывается хриплое, отчаянное: — Джун-а... пожалуйста... не останавливайся...       Этот умоляющий шепот, сорванный и влажный, звучал для Намджуна слаще любой баллады, когда-либо занимавшей первые строчки чартов. Лидер чувствовал, как ритм их тел совпадает с биением сердца, создавая музыку, которую не сможет повторить ни один синтезатор. — Слышишь? — Намджун тяжело дышал Джину прямо в ухо, пока они двигались в едином, рваном, безумном ритме. — Этот звук... твои стоны, твой хрип... это стоит тысячи наград. Ты - моя личная проблема, Джин-ни. Моя неразрешимая, чертовски сексуальная проблема. Моя Trouble.       В момент пика Джин вскрикнул - громко, открыто, вкладывая в этот звук всё накопленное за месяцы напряжение. Это был финал симфонии, которая родилась из слез и закончилась на этом диване.       Когда тишина снова воцарилась в «RKive», она больше не была давящей. Она была наполненной. Намджун не отстранился сразу. Он остался лежать на Джине, чувствуя, как их сердца постепенно замедляются. Его рука лениво перебирала влажные от пота волосы старшего.       Джин лежал, глядя в потолок. Его глаза были пустыми, но это была не та пустота, что раньше. Это было опустошение после великой битвы, которую он, наконец, выиграл у самого себя.       Ким приподнялся на локтях. На экране монитора всё еще была открыта программа. Курсор мигал на пустой дорожке, словно ожидая команды. Намджун, не одеваясь, дотянулся до конденсаторного микрофона на стойке, пододвинул его к себе и, глядя прямо в глаза затуманенному Джину, нажал кнопку записи. — You’re such a trouble...— прошептал он в мембрану. Его голос, низкий и пропитанный недавним сексом, звучал как приговор и признание одновременно.       Сокджин, приходя в себя, слабо улыбнулся. Он притянул Намджуна за шею, утыкаясь носом в его плечо. Хриплый, надтреснутый смех вырвался из его груди. — Если мы когда-нибудь используем этот сэмпл, нас не просто хейтить будут... нас арестуют за пропаганду непристойности, — прошептал он. — Значит, мы сделаем это так, чтобы они только догадывались, — Намджун уже не слушал. Его мозг, вечно работающий в режиме композитора, уже накладывал этот шепот на тяжелый, грязный бит. — Я возьму этот ритм. Ритм того, как ты выпрашивал меня. Я возьму ту ноту, на которой ты сорвался. И я сделаю из этого шедевр.       Он посмотрел на Джина с такой гордостью, какой тот никогда не видел. — Но я всегда буду знать правду. Я буду знать, как именно ты звучал, когда эта мелодия родилась в моей голове. Никто больше не посмеет сказать, что твой голос не имеет веса. Потому что в этой песне будет заключена вся твоя власть надо мной.       В ту ночь Сокджин больше не плакал. Он заснул прямо в студии, укрытый курткой Намджуна, слушая, как лидер набрасывает первые аккорды будущей «Trouble». Песни, которая станет легендой. Песни о страсти, которую невозможно обуздать, и о голосе, который стал для Ким Намджуна самой прекрасной и опасной погибелью.       Теперь Джин знал: его голос - это оружие. И Намджун только что научил его нажимать на курок.