Недосказанность.

Уильям себя обожал, любил, богословил. Он нравился сам себе, ему нравилось своё тело, свой характер, своя внешность. Он ставил себя на первое место всегда, ему было абсолютно плевать на свою родню, на своих фальшивых друзей, а в особенности—на коллег. Никто не сможет его сломить, никто не сможет заставить его чувствовать что-то даже к самому близкому и родному человеку. Никто не заслужил такой любви, никто не заслужил быть любимым самим Уильямом Дейвисом, кроме него самого. Настоящие чувства были под запретом, и непонятно, почему. Возможно, такое воспитание, возможно, такое восприятие и защита. Скорее первое, чем второе, потому что защита ему не нужна. Никогда не была нужна. В его семье все куклы, не испытывающие эмоций. «Это удел слабых»,—Уильям с этим согласен: чувства и эмоции—для слабых, для тех, кто ниже его несколькими уровнями, для тех, кто никогда не сможет стать Дейвисом... Ошибка. Всё это рухнуло, стоило узнать о том, что его дядя погряз в глупом чувстве влюблённости. Предатель. Так считал только Уильям, который тихо смеялся с этой новости. Ему смешно не было, только противно. Слабость. Фамилию Дейвисов невозможно осквернить, потому что их все уважают и боятся. Невозможно осквернить, если ты не один из них. Их не вычёркивают из древа, не выгоняют с криками, если они нарушают правила. От них отдаляются. Дают почувствовать одиночество, не общаются, говорят спуститься с небес на землю, поговорить с такими же чувствительными людьми и сделать для себя вывод. Уильям знал, что общаться с теми, кто ниже их по статусу,—невыносимо. Они все слишком эмоциональные, слишком громкие, слишком непонятные. Легче быть в обществе таких же умных людей, легче быть в кругу своей семьи. А может, легче и вправду быть одному. Или с ним. Уильям ненавидел шумных людей, ещё больше он ненавидел уверенных в себе, потому что он единственный может быть уверен в себе. Он считал себя идеальным, чудесным, прелестным. Он считал себя чёртовым Богом, который иногда позволял себе спускаться к обычным смертным, чтобы они им полюбовались, поблагодарили за всё на свете, а после смотрели за тем, как он не спеша уходит. В этот раз всё было по-другому. —Ты слишком шумный. —Ты слишком спокойный. Он уже не помнил, как оказался с этим парнем в одном баре. Уильям не ходит по каким-то дешёвым барам, только в самые дорогие, чуть ли не элитные клубы. Парень, что сидел перед ним, явно был не способен оплатить хотя бы один коктейль отсюда, но почему-то находился здесь. Уильям наблюдал за ним около часа, следя за тем, как этот придурошный пристаёт к каждому человеку. Эти люди явно выше его по статусу. Но не выше статуса Уильяма. —Не вижу смысла быть громким. Это раздражает. —С тобой скучно.—Фыркает парень. С Уильямом действительно скучно. Он не отвечал на колкости в свой адрес. Когда юноша начал приставать и к нему, остальные богатые людишки одаривали того своим вниманием, агрессировали, звали охрану, а тот юрко ускользал, довольствуясь чужим вниманием. Ему нравится быть в центре, возможно, он чувствует себя выше других. Но не выше Уильяма. —Со мной и не должно быть весело. —Ты бесэмоциональное тряпьё. —Что? Уильям выгнул бровь. Его никто так не называл, потому что в его сторону боялись дышать как-то не так, а даже если и пытались оскорбить, то у них это не получалось. Сейчас тоже не получилось. Он не считает это оскорблением, возможно, комплиментом. Возможно, попыткой вывести на эмоции, которая его заинтересовала. Его в этой жизни ничего, кроме себя, не интересует. —То, что слышал. —Тебе не страшно раскидываться такими словами в мою сторону?—Уильям позволил себе усмешку. Это было очень наигранно. Он не чувствовал ничего, кроме мелкой вспышки интереса. Все в баре резко замолчали.—Ты, должно быть, слышал мою фамилию.—Все слышали его фамилию. Дейвисы—великий род! —Слышал.—В лице ничего не изменилось. В отличие от Уильяма, он не пытался выдавить из себя улыбку. Просто скучающий взгляд, словно фамилия Дейвис для него ничего не значит.—Ты не представляешь, насколько мне плевать на твою фамилию.—Эта тишина начинала раздражать. Кто-то ойкнул, кто-то подавился коктейлем. Все молчали. Было страшно. —Правда?—Уильям не сдаётся, всё ещё пытается выдавить из себя хоть какую-то эмоцию. Он мог услышать подобную фразу несколько раз на дню. Сначала все говорят о том, как им плевать на их фамилию, а потом дрожат в страхе, извиняются на коленях и стоят в слезах. Забавное зрелище. Забавно не было уже давно. —Ага.— Он откидывается на спинку стула и вздыхает.—У моей девушки тоже говорящая фамилия. Возможно, твоя какая-то там родственница. —Моя родственница не могла начать встречаться с кем-то подобным тебе. —Она Вимальйон. Теперь понятно. Вопросы у Уильяма сразу отпали. Такой же знатный когда-то род. Они уважали Вимальйонов, пока те не стали разрушать сами себя. Они не были Дейвисами, которые боролись за свою фамилию. Они были Вимальйонами, которые своей фамилией толком и не дорожили. Глупцы, не более. —Тогда неудивительно, что она стала встречаться с кем-то вроде тебя. Парень на эту колкость ничего не ответил: как минимум потому, что потерял интерес к этому разговору; как максимум—потому, что ненавидел это наигранное спокойствие. Он ведь знал: если игру начали, то будут продолжать играть до последнего. Он подобные игры не любил. Ему нужна реакция, эмоции, а не вот это лицо, на котором, кроме фальшивой ухмылки, ничего не было. —Очень некультурно игнорировать своего собеседника.—Не то чтобы Уильям горел очень сильным желанием продолжать эту бессмысленную перекидку фразами и стёбом. У него это не вызывало огромного интереса, да и как-то не хотелось общаться с таким противным человеком. —Раз уж ты начал пиздеть о манерах, то почему мы сразу же перешли на «ты»? Ладно я, всё же мне насрать на других, я могу разговаривать так, как хочу, так, как посчитаю нужным, а ты? Раз уж вылез из знатного рода, то ему и соответствуй. Эти слова заставили Уильяма задуматься. Действительно, почему они разговаривают друг с другом так, будто находятся на одном уровне? Этот молодой человек (или не особо молодой), который уж точно ниже Уильяма по статусу, не должен общаться с ним как со старым знакомым, да и Уильям с ним тоже. Что за бред? Почему он заметил это только сейчас? —Если уж тебе плевать на других, то мне и подавно. Особенно на бедолажек вроде тебя. —Ты слишком высокого мнения о себе. —Могу себе позволить. Я слишком прекрасен, так что... —Так что заткнись и иди на хуй. Из прекрасного в тебе только, хм...—Он оценивающе его рассматривает, а после фыркает с неким отвращением, хмурясь.—По-моему, в тебе вообще нет ничего прекрасного. —Смешно.—Вообще-то нет, но Уильям позволил себе улыбнуться, даже чуточку шире, чем стоило бы. Опять фраза, которую он слышит чуть ли не на постоянной основе. Этот парень и вправду думает, что сможет его задеть? Забавно. Если он и вправду такого мнения, то автоматически является идиотом, в чём Уильям ни на секунду не сомневался. Задеть его было невозможно: он слишком хорошо знал себя, был уверен в том, что идеален везде и во всём. Он никогда не думал о том, что может быть в чём-то плох. Нет, он слишком хорош, в нём нет минусов, только одни плюсы, которые видят все. И если кто-то позволяет себе в открытую восхищаться Уильямом, то кто-то скрывает это восхищение за ненавистью. Да, он был более чем уверен в том, что все от него без ума, что каждый, кто проявляет негативные эмоции, либо не может принять свои чувства к нему, либо просто завидует. Всё было слишком просто и очевидно, верно? И наверняка этот юноша, что сейчас с недовольством смотрел на него, тоже восхищался им—втайне. Так уверен, что Уильям не догадается, но он-то сразу всё понял, не раз таких встречал. —Да, очень, обхохочешься прямо.—Очевидный сарказм, который в распознавании не нуждается, всё ясно и без этого.—Отвратительная высокомерная блядь. Последнее, что произнёс неизвестный парнишка, прежде чем встал со своего места и покинул здание. После его ухода никто не смел проронить ни слова в сторону Уильяма или этого парня, что так хорошо (нет, ужасно) прошёлся по нему. —Ну-ну.—Тихий смешок, после которого он откидывается на спинку стула.—Так быстро сдался, почти сразу же сбежал. Ладно, ничего страшного, догоним. Он ещё не представляет, с кем связался.