Затмение

Панз совсем не помнит, когда все стало выглядеть так. Он не помнит, когда фениксы зашли настолько далеко, что жертвы богу, о котором нет даже внятных догм, перестали быть крайней редкостью. Он думал, что культ окажется очередным временным увлечением, тем, что можно перетерпеть, отсиживаясь на теплом месте и забыть. Но болото, в которое он увяз, затягивало медленно и неумолимо. С каждым новым ритуалом, с каждым слоем посвящения наемник понимал, куда попал на самом деле. Только уходить не стремился. Да и не то чтобы ему бы позволили, даже если он захотел. Ведь все знали, никто не покидает фениксов. Сейчас он стоит в плотной толпе, среди одержимых соратников, и мысленно отстраняется от происходящего, прячась за ледяным спокойствием, как за непробиваемой стеной. В голове гудит лишь одна вязкая мысль: как же здесь жарко и гулко. Воздух в зале тяжелый, как перед грозой. Он спертый, влажный от дыхания десятков тел. Пахнет старой тканью, потом, дешевым воском свечей и приторным ладаном, который второй жрец щедро выкуривает из медной кадильницы. Этот запах лезет в горло, оседает на языке горькой слизью. Где-то рядом раздается резкая вонь горелого жира: с алтаря еще не успели счистить то, что накапало с прошлой жертвы. Панз чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, но глотает ее привычно, не меняя выражения лица. Стены зала сложены из грубого камня, кое-где залитого бетоном. Видимо, раньше здесь был подвал или склад. Штукатурка осыпалась кусками, обнажая ноздреватую кладку. Факелы в ржавых кованых держателях чадят желтым, неровным светом, отбрасывая на стены гигантские тени. Они шевелятся, наслаиваются друг на друга, делают происходящее похожим на бред умирающего человека. Пот застилает глаза, стекает по вискам под капюшоном, разъедает старые ссадины на скулах. Панз не двигается с места, только тяжело переминается с ноги на ногу, чувствуя, как натруженные мышцы гудят после вчерашнего рейда. Подошвы его ботинок скользят по каменному полу, он вытерт до блеска тысячами ног, но кое-где видны темные, въевшиеся пятна. Вокруг слышны шепот, дрожащее бормотание, редкие выкрики. Кто-то рядом часто крестится незнакомым судорожным жестом, выстукивая пальцами грудь в странном ритме. Кто-то закрыл глаза и раскачивается, будто в трансе, медленно и мерно, как маятник. В первых рядах у алтаря женщина в грязных лохмотьях упала на колени и тихо, беззвучно плачет, но никто не обращает на нее внимания. Пальцы ее царапают камень. Взгляд ледяных глаз скользит по алтарю. Он грубо сколочен из досок, когда-то крашенных в черный, но краска давно облупилась, обнажив дерево, пропитанное чем-то темным. По краям алтаря видны зазубрины, то и есть следы ритуального ножа. Панз переводит взгляд выше на жреца. Ряса на нем когда-то была чистой, золотой, но теперь висит тряпьем с коричневыми подтеками на рукавах и краю подола. Лицо жреца гладкое, сытое, с прилипшей к вискам прядью сальных непонятного цвету волос. Он говорит что-то громко, нараспев, но Панз не вслушивается в слова. Он прекрасно знает, кто это. Тяжело не знать. Он морщится и отводит взгляд в сторону и сразу же натыкается на тело. Оно лежит на боку, неестественно вывернув руку, и больше не дышит. Сегодняшняя жертва. Когда-то это был человек, Панз не помнит имени, да и не пытался запоминать. Мужчина, средних лет, с черными провалами глазниц, которые так и не закрыли. Одна нога поджата под живот, вторая вытянута, ботинок потерян. Грудь не поднимается. Из-под безвольно откинутой головы на алтарь натекла темная лужа, медленно, по миллиметру, расползающаяся по неровностям пола. Рядом с лужицей копошится муха - блестящая, жирная, единственное живое существо, которому здесь сейчас хорошо. Панз никогда не видел смысла в этой жестокости. Считал ее отвратительной. Может, и сейчас считает, просто уже не может в этом разобраться. Служба в фениксах давно исказила моральный компас, провернула его так, что острая игла перестала показывать четко на север. Ему плевать, по большому счету. Но все равно внутри что-то мерзко ворочается каждый раз, когда очередное тело стаскивают с алтаря под одобрительный гул толпы. Он мог бы и вовсе не приходить на служения. Прямо ему никогда не приказывали. Только другие служители частенько укоризненно роняли вслед якобы невзначай: "Не забывай о важности чтения, брат. О бдении. Бог видит, кто рядом, а кто прячется". Панз не дурак. Он понимал, что это не просьба. Церемония, наконец, идет к завершению. Жрец разводит руки, и толпа выдыхает единым ртом влажным, хриплым, почти стонущим выдохом. Кто-то начинает тихо плакать, кто-то славить, выкрикивая имя бога в потолок, где в полумраке теряются ржавые балки и паутина, увешанная пылью. Один из служителей подходит к алтарю и ловким, отработанным движением набрасывает на тело мешковину. Панз не смотрит. Он ждет, пока первые ряды не тронутся с места, и только тогда делает шаг назад. Не резко и не быстро, чтобы не привлекать внимания. Сливается с общим движением, поворачивается, делает еще несколько шагов, пока спину не прикрывают другие спины. Мимо проплывают чужие лица изможденные, у кого-то оскаленные, можеи блаженные, ничего не выражающие. Чьи-то пальцы касаются его плеча, случайно или намеренно, он не разбирает. Да и не оборачивается. Сливаться с окружением или в толпе всегда было его кредо. Он выходит из зала крадущимся шагом, бесшумно ступая по пыльному камню. Массивная дверб, из старых, разбухших досок, обитая ржавым железом, закрывается за ним с глухим ударом. Здесь, в коридоре, воздух другой. Не свежий, нет. Свежего воздуха здесь не бывает вообще. Но другой. Сухой, обжигающий горло, с горьковатым привкусом пыли и горелой проводки. Но хотя бы не спертый, не пропитанный запахом чужого страха, отчаяния и пота. Коридор узкий, низкий, с облупившимся потолком, с которого свисают ошметки штукатурки и одинокий, давно перегоревший провод. Пол здесь бетонный, в выбоинах и трещинах. Панз останавливается на мгновение, прислоняется плечом к холодной стене. Сквозь ткань рубахи он чувствует неровности кладки. Где-то она выщерблена, где-то влажная на ощупь. Глаза привыкают к тусклому свету дня, пробивающемуся сквозь грязные окна под самым потолком. Стекла в них нет, есть только редкая металлическая сетка, затянутая паутиной, и сквозь эту паутину сочится сероватый, безнадёжный свет. Где-то далеко лает собака. Или не собака. Звук глухой, многократно отраженный от бетонных стен, непонятно, снаружи или из соседнего крыла. Потом стихает. Рука сама тянется к капюшону. Он стягивает его резким движением, высвобождая влажные, спутанные светлые волосы. Пот холодит затылок, стекает по шее за шиворот. Панз проводит ладонью по лицу, трет глаза, затем, не глядя, поправляет сбившийся шарф. Шарф пахнет пылью и его собственной усталостью. Потом он смотрит на свои пальцы, на них остались черные разводы от копоти, прилипшей к стене. Он вытирает их о штанину на автомате и только потом двигается дальше. К своему рабочему месту он плетется медленно, словно тащит на плече груз тяжелее собственного веса. Ноги гудят, поясницу тянет после долгого стояния на одном месте. Он проходит мимо пустых деревянных ящиков, рассохшихся, с торчащими гвоздями. Мимо сваленных в углу ржавых бочек, из которых когда-то, возможно, текла вода или топливо. Сейчас они пустые, внутри них сухо шелестит мусор, когда Панз проходит мимо он нечайнл задевает одну ногой, и бочка издает глухой, гулкий звук, который расползается по коридору тяжелой волной. Он оборачивается, но никакой реакции не последовало. Мимо горы тряпья, которую кто-то назвал складом. Старые куртки, прожженные ткани, остатки брезента - все это свалено в кучу под стеной, покрыто серой пылью, и оттуда тянет мышами и плесенью. Над кучей - масляное пятно на стене, жирное, блестящее в полумраке. Вот и общий зал. Здесь еще темнее, чем в коридоре. Света почти нет - только узкая полоска из разбитого окна под потолком, и та падает на противоположную стену, высвечивая осыпавшуюся штукатурку и обрывки плакатов, которые висели здесь еще до катастрофы. Ничего не разобрать - только клочья букв и чье-то размытое лицо, улыбающееся никому. Его место в дальнем углу, у стола. Этот угол обжитой, почти уютный по меркам пустоши. Панз специально выбрал его подальше от остальных, чтобы сожители не докучали ему своим присутствием. Стол сколочен из разномастных досок, шатается, под одну ножку подложен кусок фанеры. На столе для Панза совсем несвойственный бардак, который Панз не успел убрать перед служением. Обрывки карт, исчерченные карандашом, с пометками на полях кто где был, где видели опасность, где сухо, где вода. Рядом лежит снаряжение: пара ножей, масленка для оружия и ветошь с черными масляными пятнами. Пустые гильзы разных калибров рассыпаны по столешнице. Он их не собирал, они просто лежат, перекатываются, когда он кладет локти на стол. Тут же грязная кружка с остатками воды, поверхность которой покрылась тонкой пленкой пыли. И два камня, один гладкий, речной, другой с острым краем, явно для того, чтобы точить ножи, когда неохота идти в оружейку. Здесь пахнет железом, маслом и пылью. И еще сухарями, крошки от которых забились в щели между досками. И его собственный запах накопившейся усталости за эту неделю. Здесь никого нет. Панз сбрасывает накидку на грубо сколоченную скамью. Накидка падает комом, с тихим шорохом. Он садится, упираясь локтями в колени, и несколько минут просто смотрит в одну точку. Вернее, в стену напротив, где кто-то когда-то нацарапал гвоздем кривое слово, уже нечитаемое. В ушах все еще гудит, то ли от голосов, то ли от собственных мыслей. Гул этот низкий, монотонный, как далекий мотор, который никогда не заглохнет. Медальон на шее холодит кожу. Панз трогает его машинально, проверяя на месте ли он. Пальцы ощупывают знакомые неровности золота, нагретые от тела. Кольца на пальцах тускло поблескивают в скудном свете из окна, единственные яркие пятна в этом сером, выцветшем мире. Он неспешно выдыхает. Долго, сквозь зубы, выпуская из легких весь спертый воздух зала. Потом трет переносицу, отчего тонкая бровь сдвигается еще сильнее, и проводит ладонью по волосам, откидывая их со лба. Рабочий день еще не кончился. Где-то там, за стенами, ждут дела, поручения, кто-то, возможно, уже ищет его. Но здесь, в этом углу, в этом запахе масла и пыли, среди бесполезных бумаг и пустых гильз, он хотя бы может побыть собой.

Он долго щурится на светлую полосу из окна, пока глаза не начинают слезиться. Потом закрывает их вовсе и сидит неподвижно, слушая, как где-то далеко снова лает собака. Завтра ему предстоит не менее тяжелый день.