Бриллиант

***

Во всём — в характере, внешности, движениях и даже в голосе со смехом — Чонгук был поразительно похож на отца, словно его зеркальное отражение. Плечи богатырская стать, вдвое шире моих. Когда он сбрасывает рубаху, под кожей рук перекатываются тугие жгуты мышц, словно живые щуки в речной заводи плещутся. Спешка — не его стихия. Хоть кричи: «Эй, вставай живее, волк дерет овец!» — он лишь сонно зевнет, неспешно поднимется, с достоинством пойдет в сарай за седлом, потом вернется в дом за забытым кнутом. Пока он раскачается, волк, пожалуй, успеет передушить все стадо. Потому-то, чтобы не терять драгоценные минуты, я срываюсь с места раньше, пока он собирается. За эту неторопливость отец и ворчит на Гука. Но, кроме этого, души в нем не чает. Чонгук для него — воплощенная сила, настоящий мужчина. А силы в нем и впрямь хоть отбавляй. Двух парней под мышки, словно легкие тыквины, подхватит и шагает через канавы и рвы, будто это всего лишь кочки на ровной дороге. Но есть в брате черта, что проявляется лишь изредка — его маниакальная страсть к скачкам. Достаточно легкого слуха о грядущем соревновании, чтобы Гук преобразился до неузнаваемости. Ноздри раздуваются, словно жабры у пойманной рыбы, а большие, оленьи глаза вспыхивают недобрым, хищным блеском, точно, как у орла, высмотревшего добычу. С этого мгновения всё остальное — пасти овец, принимать ягнят, отходит на самый дальний план. Он начинает готовить своего коня: с рассвета вычесывает гриву до шелкового блеска, ночи напролет не смыкает глаз. Даже из бочки с питьевой водой готов вычерпать три ведра — вымывает своего вороного до глянца, чтобы тот сиял, словно отполированный обсидиан. А воду ношу, конечно, я. Тут уж я начинаю возмущаться, словно наседка, защищающая своих птенцов. Но отец лишь лениво пошевелит пальцем, подзовет меня к себе и вполголоса проворчит: — Ступай к овцам. Если уж совсем невмоготу станет, я сам воды принесу. Отец всегда гордился Чонгуком. Его неукротимой любовью к лошадям, его природным талантом всадника. Весть о предстоящих скачках он приносит в дом сам, с какой-то особенной, почти детской радостью. Ведь старший сын у него не такой, как я: сильный, ловкий, сдержанный — истинный мужчина, каким отец когда-то мечтал стать сам. Поэтому, когда где-то поблизости, хоть у самого подножия деревни, проносится весть о грядущих скачках, отец втайне ликует и всей душой желает, чтобы старший сын непременно принял участие. В такие дни он словно преображается, становится мягче, добрее и разговорчивее. Но стоит играм закончиться, и всё возвращается на круги своя. Отец снова становится строгим, держит брата в ежовых рукавицах, не сводит с него глаз. Мы тогда сами стараемся не попадаться ему на глаза. Настолько суров и холоден бывает его взгляд. Даже могучий, как горный хребет, Чонгук при нем словно съеживается, смиренно опускает голову, будто хлопок в крепко сжатой ладони. Вот почему я, хоть и не участвую в самих соревнованиях, всегда с замиранием сердца жду этих новостей. Когда в доме вслух произносят заветное слово «скачки», будто само солнце заглядывает в наши окна. Становится теплее, светлее и радостнее всем. Ни отец, ни Гук ни разу не провели рукой по моим волосам. Не помню даже, чтобы из их уст сорвалось хоть одно ласковое слово вроде «родной мой». Отец часто твердил: — Если слишком жалеть и баловать мальчишку, он вырастет мягким, как девчонка. Эти слова звучали в моей памяти снова и снова, словно суровое заклинание, формирующее характер. Вот и сегодня мы сидим в тягостной тишине. На кровати еле слышно скрипит дерево, а Чонгук подвижно лежит под толстым одеялом, и, кажется, ни одна мысль не задерживается в его голове. Я завтра уезжаю на учебу — в далекую столицу. Как напутствовала мама: «Пусть Бог хранит тебя в пути. Если судьба будет благосклонна — доберешься до цели, а если нет — вернешься. Даже если учеба не сложится, жизнь продолжается. Делай свое дело и будь здоров». Отца нет дома, и никто не знает, куда он направился. Впрочем, он всегда так поступал: отправляясь по важному делу, никогда никому не раскрывал своих планов, словно это стало неискоренимой привычкой, впитавшейся в кровь. Сегодня известно лишь, что он вернется к вечеру, но уже наступила глубокая ночь, а его всё нет. Непонятно, что могло его задержать. Гук неподвижно лежит на кровати. Перед сном мы договорились, что утром он встанет пораньше и проводит меня до железнодорожной станции на своем вороном коне. Но едва ли он был этому рад: — Конь утомится, — пробормотал брат. — Лучше поезжай на осле. Когда приедешь, просто привяжи его к террасе Намджуна, и дело с концом. Но тут вмешалась мама: — Бессердечный ты! Как только язык поворачивается такое говорить? Хоть бы пожалел ребёнка. Не умрёт твоя лошадь. Он ведь не чужой тебе, всё-таки родной брат. После этих слов Гук немного помолчал, будто раздумывая, затем нехотя согласился и, откинувшись на бок, лёг. Так и уснул. А мама, бедная, всё кружила по дому, словно беспокойная бабочка. В старый, потёртый чёрный чемодан она складывала всё, что только удалось собрать. — Ах ты, пропади оно всё! Разве есть у них хоть капля милосердия? — время от времени с досадой бормотала она. — Родной брат уезжает в дальнюю дорогу, а они спят себе как ни в чём не бывало. Потом она подходила ко мне, лежащему на постели, гладя по волосам, снова и снова целовала в лицо. И в тот момент с её глаз тихо скатывались тёплые слёзы, падая мне на щёки. У меня тоже сжималось сердце. Но это было не из слабости, как говорил отец. Просто я думал о том, что когда я уеду, маме станет совсем одиноко в этом доме. Вдруг перед домом раздался гул копыт. Через мгновение отец вошёл внутрь. — Вы ещё не легли? — спросил он, вешая кнут на вешалку в прихошке. В его голосе будто звучала какая-то мягкость. Я обрадовался. Хоть бы перед дорогой в учёбу он был немного добрее. — Нет, — ответила мама и, поднявшись, начала хлопотать у очага. — Не утруждайся, — спокойно сказал отец. — Оставь. — Он помолчал и добавил: — Пушистик спит? Так он обычно называл меня из-за моих пушистых волос. — Только что лёг. Завтра ведь в учёбу уезжает. Отец больше ничего не сказал. Даже если бы небо вдруг перевернулось и рухнуло на землю, он всё равно не снял бы с себя свою пропитанную потом жёлтую телогрейку и черные брезентовые сапоги. В них он и прошёл к постели, расстеленной рядом со мной, и сел. Мать молчала. Я тоже молчал. Казалось, у отца есть какая-то новость. В такие минуты он всегда подолгу сидел, не произнося ни слова. И наконец он заговорил: — Пушистик? Я вздрогнул. — Да, отец. — Выйди во двор. Посмотри, как там овцы. А то у них привычка ломать загон и разбредаться. Сердцем я почувствовал что-то неладное, но не стал задавать лишних вопросов. Поднялся, сунул ноги в мамина калоши и вышел наружу. Небо было усыпано звёздами. Красная луна только поднималась из-за далёких отрогов Сораксан. Возле погасшего очага лежал Бам. Чуть дальше, со склона темнеющего холма, доносился глухой лай Холли — «ауф-ауф». Внизу, в загоне, овцы мирно жевали жвачку. Они были так спокойны, что даже если бы их сейчас погнали, вряд ли сдвинулись бы с места. И тогда я понял: как бы ни был отец хозяйственным и заботливым о скоте, в этот раз он отправил меня проверять овец не всерьёз. Поэтому я не стал сразу возвращаться в дом. Побродил немного по двору, пока не решил, что разговор внутри, должно быть, уже закончился. Тем более отец никогда не любил долгих разговоров, он всегда говорил коротко и по делу. Наконец я направился обратно. Чтобы предупредить о своём возвращении, я нарочно громко кашлянул и распахнул войлочную дверь дома. «Интересно… о чём они говорили? Какие слова я не должен был услышать?» Переступив порог, я увидел перед отцом Гука, сидевшего по-турецки. Его тяжёлое тело казалось ещё более громоздким в тусклом свете лампы. Похоже, он только что проснулся: веки опухли, глаза припухли от сна. Его чёрные волосы поблёскивали в тусклом свете лампы. Похоже, всё уже было сказано. Когда я вошёл, брат лишь пробормотал: — Ну что ж, пусть будет так, — он поднялся и пошёл к своей постели. Я ничего не понимал. Всё казалось загадкой. Но спросить я не решился. Тайна раскрылась только поздней ночью, когда отец и Гук уже уснули. Мама тихонько подошла ко мне и, наклонившись, шёпотом рассказала обо всём, что произошло.

***

Так вот, Чонгук собирался под венец. Новость, столь же ошеломляющая, сколь гроза в ясный полдень, обрушилась на меня, когда я, пыльный с поля, переступил порог дома. Я знал, что брат рано или поздно создаст свою семью, но чтобы так внезапно, без предупреждения… «Ну что ж, пусть будет так», — эхом отдавались его слова, назойливо звеня, словно полуночный колокол. «Вот это характер, — пронеслось у меня в голове, пока взгляд блуждал по мерцающим звёздам за окном. — Разве нет в нём ни капли волнения, трепета перед таким событием?» Он женится. Найдёт спутницу жизни. Величайшее событие его женидьбы, казалось, не потрясло его так, как прошлогодняя потеря двух овец, унесённых волком. Теперь же он лежал, будто ничего не произошло. «Да ладно! Он реально спит?» — не верил я своим глазам. Я мечтал о будущем с моей будущей невесткой. И хотя это желание вспыхнуло неожиданно, удивив меня сначала, теперь, вслушиваясь в ночную тишину, оно наполнило меня сладким предвкушением. Сердце моё трепетало, подобно листьям берёзы на ветру. Я представлял её: умную, красивую, с открытой душой, полную света, — полную противоположность и отцу, и брату. Возможно, тогда в этот дом, где царствует железная дисциплина и холодный порядок, ворвётся хоть капля перемен, и в её улыбке растворится повседневная серость. Я грезил, что, будь она такой же мечтательницей, как я, мы могли бы вместе витать в облаках, подталкивать Гука к эмоциям, пробуждать в нём чувства, совершать маленькие, но важные совместные поступки. Я упивался этими мыслями. Но радость тут же столкнулась с суровой реальностью: мой завтрашний долгий путь оказался под угрозой. Отец, учитывая свадьбу Гука, изрёк: — Пушистик, отложи учёбу на этот год. Дел с гостями, их встречей и присмотром за скотом — невпроворот. Придёт жених, а там, на следующий год, продолжишь. Год — не вечность. Стоп. Постойте! Какой ещё жених? Неужели я ослышался? О, нет! Похоже, я услышал всё правильно. Чёртова дюжина! У Гука будет не жена, а… как бы это сказать? Муж? Супруг? Что за дикая мысль?! Ладно, мама всё равно всё расскажет. У неё никогда не было секретов от меня. Хотя это и не её секрет — это секрет самого Гука. Признаться, мне одновременно и смешно, и нет. Смешно — потому что ситуация абсурдна. Не смешно — потому что, похоже, всё это всерьёз. Только вот никак не могу представить рядом с братом парня. Нет, я не имею в виду, что мой брат только и делал, что высматривал красавиц нашей деревни. Дело в том, что Чонгук никогда ни на кого не смотрел. У него никогда не было пассий. Да, ему скоро тридцать, а романтических отношений — ноль. Его связи всегда были исключительно с овцами и лошадьми. И это не его вина, просто наш строгий отец так его воспитал. Иногда мне интересно: чувствовал ли Чонгук когда-нибудь симпатию к кому-нибудь? Неважно, девушка это была или парень. Я не стал спорить с решением отца. Я понимал, что в этот период одинокому пастуху на отдалённой ферме помощь действительно нужна. И если бы я уехал, не разделив радость предстоящей свадьбы моего старшего брата, это было бы неблагородно. Когда мама услышала, что я временно оставляю учёбу, она была вне себя от радости. По её мнению: — В этом году ты ещё совсем юн. В следующем станешь крепче, научишься лучше отличать правую руку от левой, и тогда, даже если будешь далеко, я не буду так сильно переживать. В один из жарких летних дней, когда яйца в гнёздах уже прогрелись, а над полями кружили стаи ворон, Гук с двумя парнями и ещё двумя старшими мужчинами отправился в провинцию Чонджу. Обычно, когда у других женихов спрашивали: «Ты женишься?» — те отвечали: «Ну да, я ведь так ждал этого дня». Но не мой брат. Он ничего не отвечал, лишь тяжелым взглядом сверлил собеседника. Его молчаливость кричала: «Не твоего ума дело». Даже в ночь перед отъездом, когда я уже смирился с тем, что не поеду учиться, отец спросил у него: — А ты не против, женится на внуке Кимов? — Нет, кто же видел в нём что-то плохое? Говорят, хороший парень, — брат спокойно ответил, сидя и поглощая простую пищу. На следующий день, когда он, как обычно, пас овец, я пришёл к нему днём и сказал: — Иди домой, отец зовёт. Люди уже собрались. Быстро одевайся, пора идти. Он поднял голову из-под соломенного навеса и, словно не узнавая меня, посмотрел на меня. — Разве не завтра? Чёрт! Он даже дату сватовства не знает. — Нет, сегодня. — А-а, я думал, завтра, — проговорил он, выбираясь из-под соломы, аккуратно убрал мои вещи на место, а затем неторопливо сел на лошадь. — Смотри, чтобы овцы не разбежались. Кто ещё поедет со мной? — Не знаю, — ответил я. Он вздернул уздечку своего обсидианового коня, повод напрягся, и, вскочив в седло, он устремился к дому, не бросив прощального взгляда. Я провожал взглядом его царственную поступь, пока изгиб земли не поглотил его. Два дня спустя, на закате, они вернулись. Наш кров приютился у берегов Соянг-ган. Река, подобно извивающейся серебряной ленте, раскинулась вширь, около полукилометра. Ее истоки терялись где-то под Чонджу, и, набирая мощь, она несла свои воды к Кванджу, разливаясь по равнине. Говорят, некогда она была полноводной, несущей свои воды с неукротимой силой. Ныне же ее берега пышные пастбища, где вольно раздолье для скота. Повсюду густые завесы кустарника: терн, пушистый кустарник, низкорослые заросли и нежная трава. Коровы, склонив головы, безмятежно щиплют зелень. По проселочной дороге, проложенной через арену, пыль, поднятая машинами и копытами скота, к вечеру, словно в танце, кружится над кустами, создавая завораживающее, почти мистическое зрелище. Чонгук и его товарищи показались из дальнего конца реки именно в этот момент. Около пятидесяти человек, собравшихся на свадьбу, гурьбой выбежали из дома и, переговариваясь между собой, остановились на пригорке наблюдать. Четыре-пять парней и пять-шесть девушек и молодые женщины не выдержали — смеясь и оживлённо переговариваясь, они пошли навстречу прибывающим. Мы с мамой тоже пошли вместе с ними. Мать от радости то смеётся, то плачет. Слёз, бегущих по её щекам, она и сама не замечает. Всё повторяет ласково: «родной мой», «дорогие мои» — и сыну, и зятю. Машина, на которой они приехали, уже совсем приблизилась. Это был автоклуб шофёра Пак, что иногда приезжал к нам из районного центра и показывал кино. В один из таких его приездов отец долго упрашивал его и едва уговорил помочь. Когда Чонгук вышел из машины, я едва его узнал. За эти два дня он словно сильно изменился. Его смуглое лицо, загорелое, как пропитанная маслом земля, налилось кровью, а крупный нос будто ещё больше выступил вперёд. Соломенная шляпа на голове и черный костюм на плечах плотно облегали его крепкое тело, подчёркивая мощную фигуру. Он никому из нас не сказал ни слова приветствия. Ни на кого даже не оглянулся. Лишь дойдя до мамы, на мгновение остановился, позволил ей поцеловать себя в щёку и тут же направился к отцу, который стоял поодаль на холме и совещался с пятью-шестью стариками. — Гук! — окликнул я его и уже хотел броситься следом. Но он, даже не оборачиваясь, лениво махнул своей широкой ладонью, словно говоря: «отстань». И всё же в эту минуту я невольно залюбовался им: его широким шагом, сдержанным выражением лица, могучей фигурой, врождённой суровостью и тем спокойствием, которое так нравилось нашему отцу. Свадебное веселье продолжалось три дня. Два дня подряд молодёжь устраивала гулянья.

***

У него розовая макушка. О, Боже! Мне бы такое и в голову не пришло — краситься в такие вызывающие цвета. Отец бы такое не одобрил, это точно. Да и сам Чонгук, помнится, высказывался о городских парнях, которые стремятся выделиться своей «экзотикой». Он их буквально презирал. Признаться, когда я узнал, что у меня появится зять, почему-то воображал его под стать моему брату. Тайком, умирая со смеху в своей комнате, представлял эту картину. Ну, сами посудите — два здоровенных, широкоплечих мужика женятся. А по ночам… Ахаха! Тэхён, мой «невестка», как я его теперь называю, хрупкий, как я сам. Вдвое меньше Гука. Они смотрятся вместе удивительно гармонично. Он такой жизнерадостный, весь светится. Я за эти дни ни разу не видел его хмурым. Полная противоположность брата, как я и мечтал. Мама называет его своим «розовым бриллиантом». Он и впрямь сияет, словно драгоценный камень. Теперь за нашим круглым столом, включая меня, сидят пятеро. — А ребёнка кто из вас будет рожать? — хотел я просто пошутить. — Чимин! — строго отчеканил отец. Чонгук бросает на меня убийственный взгляд, а вот Тэхён тихо хихикает вместе со мной. Кажется, мои слова его совсем не задели — он понимает шутку. Интересно, у них уже была брачная ночь? Тэхён оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Свадьба отгремела, и он тут же принялся помогать по хозяйству. Поначалу мама всячески отнекивалась: — Ой, сынок, не нужно, я сама всё сделаю. Разве эта работа когда-нибудь заканчивается? Успеешь ещё, зачем сейчас себя утруждать. Она пыталась уберечь его от тяжёлого труда. Но Тэхён не сдавался: — Если потом будет работа — потом и сделаем, мама. Как я могу просто так сидеть без дела? Дайте мне. С этими словами он ловко снимал с её плеч коромысло и устремлялся к колодцу за водой, или же, подхватив старый, огромный чёрный казан, доставшийся ещё с давних времён, выносил его во двор. Вот и сейчас он поставил тот самый четырёхухий казан на земляной очаг и налил в него воды почти до самых краёв. Солнце уже клонилось к закату, багровый вечер медленно таял. Меня сегодня не было дома, поэтому овец согнали прямо к жилищу. Тэхён принёс охапку сухого бурьяна, бросил его в очаг и чиркнул спичкой. Жидкий голубоватый дымок лениво потянулся над казаном, а затем вспыхнуло пламя. Через какое-то время дым рассеялся, огонь разгорелся сильнее, и сухие стебельки затрещали, будто живые. В алом свете огня отчётливо проступала прекрасная фигура Тэхёна — его точёный нос и мягкие, округлые черты лица. — Чимин, — вдруг позвал он, выглядывая из-за языков пламени. — Ау? — Ты умеешь копать очаг? — Не знаю. Но, думаю, смогу. — Тогда выкопай новый, получше, в другом месте. Этот слишком глубокий — огонь плохо достаёт до казана. Я сказал Чонгуку, а он мне: «Сам и копай». Говорит, мол, у него нет времени. Хотя, я думаю, дело не в том, что нет времени, он просто не умеет, кажется, да? — хмыкнул «невестка».

***

Вечером Тэхён заходит в их с Чонгуком комнату. У них отдельный дом, стоящий рядом с домом родителей. Он больше, чем отчий: с двумя спальнями и просторной кухней. Отец Чонгука специально построил его для сына, чтобы тот жил здесь со своей будущей женой отдельно от них, а достался теперь Тэхёну. Парень присаживается на край кровати и, тяжело вздохнув, смотрит на силуэт своего мужа, который, похрапывая, крепко спит. Они поженились ещё неделю назад, но этот бессердечный мужчина ни разу даже не взглянул на такого красивого и прекрасного во всей красе парня. Тэхёну обидно. Зачем он привёл его сюда и женился, если не собирается даже дотронуться до него? Тэхён не из тех, кто валяется на дороге. Если что, за ним бегала половина мужчин Тэгу. Разные — чёрные, белые, красные — ведь вкусы у всех свои. — Медведь, — бурчит Ким, прожигая взглядом спину бесчувственного мужа. — Пусть тебе осы снятся, — и ложится спать на другой части кровати.