дом карпентер

Дни после Нового года превратились в один длинный, липкий, бесконечный час. Я перестала спать. Перестала есть. Перестала выходить из дома без необходимости. Мои подписчики заваливали комментариями: «Эмма, ты в порядке?», «Ты похудела», «Что случилось?». Я писала в сторис: «Всё хорошо, просто устала». И выключала телефон. Но выключить себя я не могла. Каждое утро начиналось одинаково: я просыпалась с именем мамы на губах. Неосознанно. Как молитву. Как проклятие. Я лежала в постели, смотрела в потолок и чувствовала, как тело наливается тяжестью — там, внизу живота, где-то глубоко, где стыдно признаваться даже себе. Я закрывала глаза, и перед ними всплывали её руки — длинные пальцы, идеальный маникюр, тонкие запястья. Я вспоминала, как эти руки гладили мои волосы в коридоре. Как сжимали мои плечи. Как однажды, давно, когда мне было двенадцать и я разбила коленку, мама держала меня за руку в машине по дороге в больницу — и я тогда думала только о том, какая у неё мягкая ладонь. Теперь я думала о том же. Но иначе. Я представляла её ладони на своей талии. На бёдрах. Между. И каждый раз после этого я бежала в ванную — меня тошнило от самой себя. — Это неправильно, — шептала я в унитаз, обхватив руками холодный фарфор. — Это неправильно, неправильно, неправильно. Но тело не слушалось. Тело требовало. Пульсировало. Горело. Оно не различало «мама» и «женщина». Оно знало только одно: та, от чьих прикосновений я таю, — единственная, кому я доверяю. Единственная, кто меня защитил. Единственная, чьё лицо я вижу, когда закрываю глаза и позволяю себе чувствовать. --- Через неделю я решила, что это просто гормоны. Что мне нужен кто-то другой. Что если я поцелую парня — всё встанет на место. Я позвала Макса — сына маминого продюсера, высокого блондина с глупой улыбкой, который давно писал мне в директ. Мы встретились в кафе, где никто не узнал ни меня, ни его. Он был милым. Забавным. Вкусно пах. Он поцеловал меня в машине, когда вёз домой. Я закрыла глаза. Его губы были мягкими, влажными, чужими. Его руки легли мне на талию — туда же, где тогда, на Новый год. И я ничего не почувствовала. Ни искры. Ни тепла. Ни отвращения. Ничего. Просто чужое тело, которое касается моего, и где-то далеко — скука. Я мягко отстранилась. — Всё в порядке? — спросил Макс. — Да. Прости. Я просто… не готова. Он кивнул, не обиделся. Довёз до дома. Пообещал написать. Я поднялась в свою комнату, сняла платье и встала перед зеркалом. Провела пальцами по губам — там, где минуту назад был Макс. Ничего. Тогда я закрыла глаза и представила маму. Её губы. Её пальцы на своей талии. И тело отозвалось — жаром, мурашками, слабостью в коленях. Я открыла глаза. В зеркале на меня смотрела девушка с чёрными волосами, зелёными глазами и красными щеками. Девушка, которая хотела свою мать. Не как дочь. — Что ты делаешь со мной? — прошептала я своему отражению. — Кто ты? Отражение не ответило. Оно только смотрело — испуганно, жадно, потерянно. --- Я стала избегать маму. Это было нелогично — хотеть кого-то всем телом и при этом убегать. Но я боялась. Боялась, что если она обнимет меня, я не смогу сдержаться. Что прижмусь слишком сильно. Задержу дыхание у её шеи. Что она почувствует, как бьётся моё сердце — не дочерним ритмом, а другим, чужим, опасным. Она замечала. — Эмма, ты злишься на меня? — спросила она за завтраком, когда я встала из-за стола через пять минут после того, как она села. — Нет, мам. Просто много работы. — Какой работы? Ты ничего не публикуешь уже две недели. — Решаю, куда двигаться дальше. Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не выдержала — отвела глаза. — Ты врёшь, — тихо сказала она. — Я вижу. Но не буду давить. Когда захочешь — расскажешь. Она взяла чашку и ушла в свой кабинет. А я сидела за столом с остывшим кофе и ненавидела себя за то, что смотрю на её пустой стул и представляю, как сажусь к ней на колени. Как обвиваю руками её шею. Как она целует меня в лоб, а я поворачиваю лицо, чтобы её губы коснулись моих губ. Я встала и разбила чашку об пол. Специально. Чтобы осколками перерезать эту картину. Горничная прибежала на звук, увидела мои трясущиеся руки, мои слёзы, молча убрала осколки и ничего не сказала. --- Ночью я не выдержала. В три часа утра я вышла из комнаты, прошла по тёмному коридору и остановилась перед дверью маминой спальни. Свет не горел. Тишина. Я приложила ладонь к двери. Древесина была холодной. А внутри, за ней, спала женщина, которую я хотела так, что сводило зубы. «Войди, — шептало тело. — Ложись рядом. Прижмись. Она обнимет. Она всегда обнимает, когда ты плачешь. Скажи, что тебе приснился кошмар. Она поверит. А потом… потом просто не уходи. Пусть её руки останутся на тебе. Пусть…» Я стояла, зажмурившись, вцепившись в дверной косяк. — Нет, — прошептала я вслух. — Нет. Я не переступлю эту черту. Я не стану… той, кто… Это убьёт её. Это убьёт нас. Я развернулась и побежала — в свою комнату, в ванную, под холодный душ. Стояла под ледяными струями, пока зубы не начали выбивать дробь. Смотрела на свои руки, на свою грудь, на свой живот — и не узнавала себя. Моё тело стало врагом. Моё тело хотело того, что разрушит всё. — Я больна, — сказала я воде. — Я больна. Мне нужна помощь. Но кому я могла сказать? Психологу? «Здравствуйте, я хочу переспать с собственной матерью». Меня запрут в клинике. Отцу? Он убьёт маму — решит, что это она меня испортила. Сама мама? Она… она сломается. Потому что она единственная, кто меня защищает. А я хочу от неё не защиты. Я хочу её. Всю. Без остатка. Как женщину. Я выключила воду, закуталась в халат и села на пол ванной, прижав колени к груди. И заплакала — тихо, беззвучно, так, что слёзы просто текли по щекам и падали на кафель. — Прости, мама, — шептала я. — Прости, что я такая. Прости, что хочу тебя. Прости, что не могу остановиться. За окном светало. Новый день начинался — с тем же желанием, с тем же стыдом, с тем же телом, которое не слушалось. Я знала одно: так больше не может продолжаться. Что-то должно сломаться. Либо я. Либо эта стена между мной и ней. Но я не знала, что хуже.