Во власти Певерелла

Гарольд Поттер-Певерелл — как он всё чаще называл себя в тишине собственного разума, где теперь царила холодная, кристально чистая и безжалостно ясная сила, — стоял на платформе девять и три четверти в тот памятный, пропитанный осенней свежестью сентябрьский день начала четвёртого курса. Ветер, влажный и густой, словно пропитанный густым ароматом прелых дубовых листьев, влажного пара от старого алого паровоза «Хогвартс-Экспресс», сладковатой ванильной нотой сахарных перьев из тележки торговца и едва уловимым, почти электрическим привкусом древней магии, что витала в воздухе невидимой, но ощутимой паутиной, трепал его вечно растрёпанные чёрные волосы. Шрам на лбу слегка покалывал — не острой, жгучей болью, как прежде, а тихим, ритмичным эхом чего-то неизбежного и древнего, словно само дыхание Смерти, чьим далёким, но законным наследником он теперь являлся по праву крови и магии. Вокруг бурлила жизнь — шумная, многоголосая, переполненная восторгом и суетой, такая привычная для всех остальных и одновременно теперь кажущаяся Гарольду почти чужой, будто он наблюдал за ней сквозь толстое, слегка запотевшее стекло, отделяющее его от прежнего мира. Первокурсники с широко распахнутыми от волнения глазами цеплялись за руки старших, тяжёлые чемоданы с выгравированными гербами факультетов громыхали по платформе, совы в клетках недовольно ухали и хлопали крыльями, а где-то вдалеке раздавались звонкие смешки, обрывки разговоров о предстоящих уроках и предвкушение квиддичных матчей. Рон Уизли уже энергично махал ему рукой у открытой двери вагона, его веснушчатое лицо сияло привычной, искренней гриффиндорской беспечностью, а Гермиона Грейнджер, стоявшая чуть поодаль, поправляла тяжёлую стопку книг в руках и бросала на него тот самый проницательный, слегка обеспокоенный взгляд, в котором всегда сквозила забота о друге. Но сам Гарольд… он уже не был тем мальчиком, которого все знали и любили. Лето на Тисовой улице оставило в нём глубокие, невидимые для постороннего глаза трещины — тяжёлые, как свинцовые плиты надгробий на старом, поросшем мхом кладбище. Дядя Вернон, с его вечно багровым лицом, вздувающимися венами на висках и тяжёлой, как кувалда, рукой, изливал на него свою бессильную злобу почти каждый день: удары сыпались по спине, по рёбрам, по плечам, оставляя под одеждой синяки, которые Гарольд потом прятал с холодной, механической тщательностью. Дадли… тот, кто когда-то был просто толстым, жестоким кузеном, перешёл все границы, которые даже сам, видимо, никогда не знал. Его приближение — это тяжёлое, прерывистое дыхание, потные, дрожащие ладони, которые тянулись слишком близко, слишком настойчиво, слишком жадно — прерывалось то внезапным телефонным звонком тёти Петунии, то резким стуком соседей в дверь, то просто случайным шумом на улице, заставляющим Дадли отшатнуться с ругательством. Эти моменты оставляли в душе Гарольда липкий, холодный осадок отвращения, смешанного с нарастающей, почти животной яростью, которая кипела, как зелье в перегретом котле. Психика трещала по швам, словно старая, истончившаяся ткань под слишком сильным натяжением. А потом, в одну особенно душную, тёмную ночь, когда луна пряталась за тяжёлыми свинцовыми тучами, а воздух в чулане под лестницей казался густым и удушливым, как могильный склеп, Гарольд сломался окончательно. Он сел на колени на холодный, пыльный пол, прижался лбом к шершавой стене и прошептал в пустоту, сам не понимая до конца, к кому именно обращается: «Помоги… пожалуйста… я больше не могу… Смерть, если ты слышишь меня… забери меня…» И ответ пришёл. Не от самой Смерти напрямую, а от того, кто был с ней неразрывно связан — от Дьявола, величественного и древнего, главы тех глубин, где заканчиваются все души. Сделка, которую они заключили в той полутёмной комнате, освещённой лишь тусклым, дрожащим светом единственной свечи, была максимально нечестной с его стороны, но Люцифер объяснил это с лёгкой, почти отеческой усмешкой, в которой сквозило древнее, бесконечное знание: «Ты ещё ребёнок, Гарри Поттер. Твоя просьба наивна и по-детски отчаянна, как у любого смертного в момент полного краха. Но я дам тебе то, чего тебе так отчаянно не хватало — часть своей силы; острый, как бритва, ум; древние знания, накопленные веками; хитрость змеи, способной обойти любую ловушку; и множество навыков, которые превратят глупого, импульсивного гриффиндорского мальчишку в настоящего хозяина своей судьбы и судеб других». В обмен Гарольд отдал крохотную, почти незаметную частичку своей магии крови — ту самую, что принадлежала роду Блэк и текла в его жилах через далёкое, почти забытое родство. Кровь вспыхнула серебристым, холодным светом, и сделка скрепилась навсегда. С того самого момента Дурсли больше не беспокоили его. Ни разу. Ни единого прикосновения, ни слова. Словно невидимая, непроницаемая стена отгородила жильцов дома на Тисовой улице от Гарольда. Теперь, поднимаясь в вагон поезда, Гарольд ощущал эту новую силу внутри себя — тёплую, пульсирующую, как второй, более глубокий и древний пульс, который бился в унисон с его собственным сердцем. Он стал более закрытым, более сосредоточенным, словно каждый жест, каждое слово и каждый взгляд теперь проходили через невидимый фильтр этой демонической, безжалостной ясности. Рон болтал без умолку о квиддиче, о том, как его братья опять устроили какую-то очередную выходку летом, Гермиона уже составляла в голове подробное расписание дополнительных занятий и клубов, а Гарольд лишь молча кивал, глядя в окно, за которым проплывали зелёные поля, старые раскидистые дубы и далёкие холмы, окрашенные золотом и багрянцем осени. Он принял решение твёрдо и бесповоротно: на этот раз он будет учиться по-настоящему. Не только ради выживания или отметок, но ради настоящей, тихой и абсолютной власти над собой и окружающим миром. Четвёртый курс разворачивался с почти пугающей, безупречной точностью по тому плану, который, как позже понял Гарольд, давно и тщательно вынашивал Альбус Дамблдор. Турнир Трёх Волшебников, загадочная огненная чаша, выбор чемпионов. Гарольд, чьё имя вылетело из пламени вопреки всем правилам и запретам, прошёл через всё это с холодной, расчётливой решимостью, которая раньше была ему совершенно чужда. Подготовка к первому испытанию — дракону — включала не только лихорадочные ночные поиски заклинаний в библиотеке, но и долгие, сосредоточенные часы за древними, пыльными фолиантами по рунической магии и теории защитных чар, которые ещё год назад казались ему скучными и совершенно недоступными. Он изучал их теперь с настоящей, жадной страстью, запоминая каждую мельчайшую деталь: как руна Эйваз переплетается с Альгизом для создания невидимого щита, способного выдержать даже яростное пламя венгерской хвостороги; как древние зелья на основе драконьей крови и лунного камня усиливают сопротивляемость тела; как правильно направить поток магии, чтобы она не растрачивалась впустую. Во время самого испытания он двигался с грацией и точностью, которой раньше в нём не было и в помине: уклонялся от огненных струй с лёгкостью танцора, использовал призовое яйцо не просто как ключ к следующему этапу, а как фокус для сложнейшего отвлекающего чара, который заставил дракона на миг отвернуться. Между испытаниями — через ледяные воды озера с его мерцающими русалками и хищными гриндилоу, через запутанный лабиринт, полный иллюзий, шипов и смертельных ловушек — Гарольд продолжал учиться с неослабевающим упорством. Он сидел в библиотеке до глубокой ночи, когда свечи уже догорали до основания, а мадам Пинс косилась на него с подозрением, но не решалась прогнать. Даже зелья, этот вечный и мучительный кошмар прежних лет, теперь давались ему с неожиданной лёгкостью: идеально сваренный Напиток умиротворения в подземельях Снейпа вызвал не только привычное шипение профессора, но и редкую, почти скупую похвалу. Снейп остановился у его стола, чёрные глаза сузились, длинные бледные пальцы коснулись края котла с лёгким, почти одобрительным стуком. — Поттер, — произнёс он своим низким, бархатно-ядовитым голосом, в котором на этот раз не было той привычной, почти ритуальной желчи, — ваши старания… действительно заметны. Десять баллов Гриффиндору. И, заметьте, я не занижаю оценку. На этот раз вы её заслужили по праву. Гарольд лишь слегка наклонил голову в знак признательности, не поднимая глаз. Он не искал похвалы и не нуждался в ней. Он строил фундамент — прочный, невидимый, но нерушимый. Никто — ни Рон со своими бесконечными шутками и планами на квиддич, ни Гермиона с её искренней заботой и советами, ни даже Дамблдор со своими проницательными голубыми глазами за очками-половинками — не знал о сделке. Гарольд хранил молчание, как самую драгоценную и опасную тайну, запечатанную в самой глубине своей новой, усиленной души. А в конце учебного года, на том самом заброшенном, поросшим мхом кладбище в Литтл Хэнглтоне, где старые надгробия стояли криво, словно пьяные, а древний тис возвышался тёмным, зловещим силуэтом на фоне ночного неба, всё изменилось навсегда и бесповоротно. Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным запахом сырой земли, гниющих листьев, крови и древней, запретной магии. Петтигрю, дрожащий всем телом, с отрубленной рукой, бормотал заклинания дрожащим голосом, но настоящей, фанатичной силой стала Беллатрикс Лестрейндж — она явилась тайно, с безумным, почти религиозным блеском в тёмных глазах, с волосами, растрёпанными как у безумной пророчицы, и голосом, дрожащим от преданности. Её заклинания, пропитанные древней, почти забытой магией, смешались с костями отца Тома, кровью Гарольда и плотью слуги. Котёл бурлил яростно, пар поднимался густыми, удушливыми клубами, и когда дым наконец рассеялся, перед ними предстал не тот безносый, змееподобный монстр, которого боялись в кошмарах целого поколения, а молодой мужчина лет двадцати — Том Марволо Реддл во всём своём тёмном, почти божественном великолепии. Идеальные, точёные черты лица, тёмные, слегка волнистые волосы, падающие на высокий чистый лоб, глаза цвета глубокой, бездонной ночи, в которых тлел огонь завоевателя и древней, неутолимой амбиции. Красивый, как самый изысканный грех, величественный и одновременно хрупкий в своей новорождённой плоти. Волдеморт воскрес. Но не таким, каким его ожидали все. Беллатрикс упала на колени, шепча молитвы своему хозяину, а Гарольд лишь смотрел молча, чувствуя, как внутри него шевельнулась та самая связь — осколок души, который теперь стал его тайным, невидимым оружием. Пятый курс принёс с собой новые, ещё более изощрённые испытания: Долорес Амбридж с её розовыми бантами, сладкой улыбкой и садистской жестокостью, Отряд Дамблдора, тайные встречи в Выручай-комнате, полные напряжения и адреналина. Но для Гарольда это стало временем настоящего, глубокого открытия своей новой сущности. Те видения, что раньше мучили его по ночам — обрывки планов, вспышки ярости, холодный расчёт — теперь он контролировал сам, с лёгкостью и удовольствием. Демоническая сила, подаренная Люцифером, позволяла проникать в разум Тома Реддла не как незваному гостю, а как полноправному хозяину, оставляя там тончайшие, почти невидимые ментальные закладки — нити воли, которые плелись всё туже и туже с каждым днём. Он изучал каждый уголок чужого сознания: воспоминания о холодном сиротском приюте, о первой, опьяняющей встрече с магией, о ненависти к магглам и жажде бессмертия. Подчинял аккуратно, без спешки, наслаждаясь процессом, словно настоящий мастер, полирующий редкий, опасный клинок. К шестому курсу, когда Гарольду исполнилось уже шестнадцать, а его внутренняя сила выросла до уровня, который иногда пугал даже его самого в тихие, бессонные ночи, Том Реддл пал полностью. Не в физическом смысле — пока. Но ментально он дрожал даже на огромном расстоянии, в своём тайном убежище, борясь с закладками, которые заставляли его подсознание жаждать подчинения, искать ауру того, кого он когда-то считал жалким врагом. А потом Лорд пришёл сам. В Большой Зал Хогвартса, среди бела дня, когда ученики завтракали, а учителя переговаривались за высоким столом. Двери распахнулись с оглушительным грохотом, и он вошёл — высокий, изящный, в чёрной мантии, что струиласт вокруг него, как живые тени. Но голова была опущена, плечи едва заметно дрожали. Он упал на колени прямо посреди зала, на холодный каменный пол, перед глазами всего Хогвартса — гриффиндорцев, слизеринцев, равенклов и хаффлпаффцев, перед потрясёнными преподавателями. Голос, некогда сеявший ужас в сердца тысяч, теперь звучал хрипло, умоляюще, почти благоговейно: — Хозяин… пощады… Я ваш. Полностью. Навсегда. Делайте со мной всё, что пожелаете. Школа замерла в шоке. Шепотки переросли в громкий ропот, кто-то вскрикнул от ужаса, у всех палочки вылетели из рукавов. Авроры — вызванные, видимо, кем-то из учителей или самим Дамблдором — ворвались в тяжёлых доспехах, с мантиями и палочками наготове, лица их были напряжёнными. Но Гарольд уже шагнул вперёд. Спокойно. Уверенно. Почти величественно. Он взял из дрожащих рук Тома пару антимагических наручников — те самые, что Лорд сам, унижаясь до предела, протянул ему как дань абсолютной верности. Металл щёлкнул холодно и окончательно вокруг запястий. Гарольд смотрел сверху вниз, с лёгкой, едва заметной усмешкой, которая не имела ничего общего с той мальчишеской, открытой улыбкой, что когда-то освещала его лицо. — Ты сделал всё, что я хотел от тебя, Том. Теперь — Азкабан. Авроры, забирайте его. Он больше не представляет никакой угрозы. Том лишь кивнул, не поднимая глаз, его голос был тихим, почти благоговейным: — Всё, что угодно, хозяин… Всё, лишь бы вам было хорошо. Я сделаю всё, что прикажете… Его уволокли под конвоем сквозь расступающуюся в шоке толпу. Школа взорвалась хаосом — крики, вопросы, заклинания тишины от преподавателей. Но Гарольд уже уходил по длинным коридорам, его шаги были ровными и уверенными, а внутри — та самая глубокая тишина, теперь наполненная холодным, глубоким удовлетворением. Его настоящий путь только начинался. Шесть долгих, насыщенных событиями лет пролетели, как страницы древнего, потрёпанного и бесценного тома. Магическая Британия менялась медленно, но неумолимо под влиянием нового, более зрелого, расчётливого и могущественного Гарольда Поттера-Певерелла. Сначала — суды над самыми ярыми, непримиримыми сторонниками Тёмного Лорда. Зелье Правды лилось рекой на слушаниях в Визенгамоте: Люциус Малфой, с его всегда безупречной причёской, теперь бледный, сломленный и дрожащий, бормотал полные признания; Беллатрикс Лестрейндж, с её безумным смехом, который теперь звучал надломленно и жалко, выдавала все свои секреты без малейшего сопротивления; другие — Рудольфус Лестрейндж, Август Руквуд, множество имён, что когда-то внушали трепет и ужас. Всех отправили в Азкабан по приговору, без малейшей пощады. Гарольд сидел в Палате Лордов за своим двойным столом: один герб — гордо сияющий золотой олень Поттеров на алом фоне, второй — скрытый густой, непроницаемой чёрной дымкой, символизирующей, что древний род Певереллов ещё не полностью пробудился к своей былой, легендарной славе. Многие аристократы, даже самые образованные и родовитые, давно позабыли или никогда по-настоящему не знали, что Поттеры — одна из прямых ветвей великих Певереллов, потомков самих братьев, что некогда встретились со Смертью и получили от неё три легендарных Дара. Гарольд объявил об этом однажды во всеуслышание, в торжественном зале Визенгамота, где эхо его спокойного, властного голоса разносилось под высокими, украшенными гобеленами сводами: — Моё полное имя — Гарольд Поттер-Певерелл. Второе имя я оставлю при себе — оно не для ушей тех, кто ещё не готов услышать его. И я намерен возродить то, что принадлежит мне по праву крови, магии и наследия. Остальные годы он вкладывал все свои силы, все ресурсы, всю свою новую, демонически усиленную хитрость и знания в восстановление и возвышение обоих родов. Поттер-Холл, когда-то полузаброшенный и печальный, теперь сиял новыми башнями из белого камня, пышными садами с магическими фонтанами, библиотеками, где фолианты сами перелистывались при приближении хозяина, и залами, полными света и древней магии. Певерелл-Мэнор — древнее, мрачное поместье в укромной, окружённой густым лесом долине, с защитными чарами, пропитанное атмосферой самой Смерти, холодной, вечной и притягательной — стало его самым любимым, почти священным убежищем. Он отстроил множество домов для вассалов и союзников, современные зельварни с идеальной вентиляцией и защитой, лаборатории для экспериментов с древней, забытой магией, даже небольшие святилища, где можно было часами медитировать на руны Певереллов, чувствуя, как сила течёт сквозь него. Сила его влияния в магической Британии росла неумолимо: голос в Визенгамоте звучал всё весомее, связи в Министерстве становились крепче, а среди чистокровных семей к нему относились уже не просто с уважением — с благоговейным страхом и осторожностью. К двадцати двум годам Гарольд стал одним из самых влиятельных, самых загадочных и самых уважаемых — или, для некоторых, самый опасный мужчина в стране. И именно тогда он решил запустить свой главный, давно вынашиваемый план. Всё прошло в строжайшей секретности, без единой утечки. Сначала — тщательный визит в Гринготтс, где гоблины с их острыми зубами и проницательными глазами провели все необходимые ритуалы подтверждения крови и прав. Затем — тщательно составленная, многостраничная заявка в Аврорат: «Освобождение заключённого под личную ответственность для целей перевоспитания и полной реабилитации». Ни слова не просочилось в «Ежедневный Пророк», ни малейшего намёка в кулуарах Министерства. Всё было засекречено на самом высшем уровне, под личной, не подлежащей разглашению печатью Гарольда. В итоге Тома Реддла — или то, что от него осталось после шести долгих, изматывающих лет в Азкабане — доставили. Первое поместье Певереллов встретило его своей особенной, почти живой атмосферой: тяжёлые каменные стены, пропитанные магией смерти и забвения, коридоры, где эхо шагов звучало как шёпот древних призраков, залы с гобеленами, изображающими легенды о братьях Певереллах. Коробка, в которой его привезли, была простой, но тщательно подготовленной: деревянная, с аккуратными дырками для воздуха, почти шутливо перевязанная чёрной шёлковой лентой. Том лежал внутри на боку: глаза плотно завязаны плотной чёрной тканью, рот заткнут мягкой, но надёжной тканью, руки и ноги связаны магическими верёвками, которые не давали даже пошевелиться. Он был Измождённым, уставшим до самой глубины души — кожа бледная, почти прозрачная, щёки впалые, тело, когда-то полное хищной, опасной грации, теперь казалось хрупким после дементорского холода и бесконечного одиночества. Но когда коробку открыли в главном зале, освещённой лишь мягким, мерцающим светом магических свечей в серебряных канделябрах, и аура Гарольда коснулась его — густая, тёмная, притягательная, как сама бездна, — Том вздрогнул всем телом. Связь за шесть лет истончилась, стала тонкой, как паутинка на ветру, но не исчезла совсем. Он был послушен. Пока. Но в глубине его сознания уже начали пробиваться ростки прежнего «я» — вспышки осознанности, гордости и ужаса от того, во что он превратился. Гарольд своими руками развязал его. Медленно, почти ритуально, наслаждаясь каждым мгновением. Пальцы скользили по холодной, почти ледяной коже, по впадинам на рёбрах. Том моргал, привыкая к тусклому свету, его прекрасное лицо — лицо молодого Тома Реддла с высокими скулами, полными, чувственными губами и теми самыми глазами, в которых когда-то кипела неукротимая амбиция — теперь было осунувшимся, но всё ещё невероятно красивым той опасной, почти болезненной красотой. В глазах мелькало то полное помутнение от связи, то внезапные, резкие вспышки ясности — и в эти моменты в них читался чистый, животный ужас, смешанный с отвращением к себе. — Добро пожаловать домой, моя любимая, послушная игрушка, — прошептал Гарольд мягко, почти ласково, но в голосе сквозила сталь, которая не терпела возражений. — Мы так долго ждали этого момента. И теперь у нас впереди целая вечность. С первого же дня началось то, что Гарольд называл «перевоспитанием». Прежде всего он провёл древний демонический ритуал доминирования — в подземной зале Певерелл-Мэнора, под сводами, украшенными рунами самой Смерти. Том лежал обнажённый на холодном каменном алтаре, руки и ноги прикованы серебряными цепями. Гарольд, стоя над ним, начертал на его груди, животе, бёдрах и спине раскалёнными пальцами, пропитанными собственной демонической силой, древние символы подчинения: круги, переплетающиеся с рунами забвения, вечной верности и полного растворения воли. Воздух наполнился тяжёлым ароматом ладана, крови и чего-то неуловимо потустороннего — Гарольд надрезал свою ладонь серебряным кинжалом и капнул своей кровью на лоб Тома, на сердце, на низ живота, шепча заклинания на языке, который не слышали смертные уже тысячи лет. Каждый символ вспыхивал чёрным, холодным пламенем, проникая в разум Тома, усиливая ментальные закладки до предела, заставляя прежнюю гордость Тёмного Лорда таять, как воск под огнём. Том выгнулся, крича не от физической боли, а от того, как его воля трещала и ломалась окончательно: в голове эхом разносилось чужое, но уже родное: «Ты — ничто. Ты — моя игрушка. Твоя гордость — это моя воля. Твоя ненависть — это моя любовь. Ты существуешь только для того, чтобы служить мне». Психологический контроль стал абсолютным: даже в моменты редкой ясности Том теперь чувствовал, как его собственные мысли искажаются, как прежний Тёмный Лорд превращается в далёкий, почти чужой сон, а единственной реальностью остаётся желание угодить хозяину, служить ему, существовать только ради его взгляда, его прикосновения, его одобрения. Ритуал длился почти час, и к концу Том уже дрожал не от страха, а от глубокой, почти благоговейной покорности, слезы текли по его щекам, а в глазах горела смесь ужаса и безусловной преданности. После ритуала Гарольд привязал Тома к специальной раме в центре комнаты — ноги широко разведены и зафиксированы в стременах, руки заведены за спину и прикованы тяжёлыми цепями, которые холодно звенели при каждом движении, голова запрокинута назад на удобный подголовник, чтобы горло было полностью открыто и уязвимо. Пальцы Гарольда исследовали тело медленно, методично, с почти научной тщательностью: они скользили по ключицам, по впалым щекам, по чувствительным соскам, которые тут же отреагировали предательским затвердением, по животу, по внутренней стороне бёдер, по каждому сантиметру кожи, заставляя её покрыться мурашками и мелкой дрожью. Том дрожал всем телом, дыхание стало прерывистым и тяжёлым. В голове Тома бушевал вихрь противоречивых мыслей: «Нет… это не я… я Том Реддл, я выше всего этого… но тело… оно предаёт меня, почему оно реагирует так сильно, почему я чувствую эту тягу, от которой невозможно избавиться?» Гарольд, глядя на дрожащее тело, чувствовал прилив тёмной, почти сладкой радости — «Смотри, как он уже ломается. Ещё немного, и он будет умолять о каждом прикосновении, о каждом движении». Гарольд начал с небольшого вибратора — гладкого, но включённого на максимальную мощность и установленного точно на самую чувствительную точку внутри. Том выгнулся в раме дугой, глухой, сдавленный стон вырвался сквозь сжатые зубы. Вибрации проникали глубоко, заставляя внутренние мышцы сокращаться ритмично и неумолимо, приближая к краю наслаждения, но Гарольд тут же применил заклинание задержки оргазма, останавливая разрядку снова и снова — раз за разом, по десять, двадцать, тридцать раз подряд. Том всхлипывал, тело покрывалось тонкой плёнкой пота, бёдра дрожали от невыносимого напряжения, слёзы текли по вискам и щекам, капая на пол. В пиковые моменты эмоции Тома были настоящим океаном: жгучая боль переполнения, смешанная с вынужденным, мучительным экстазом, глубокое унижение, от которого хотелось провалиться сквозь землю, и предательская волна облегчения, когда Гарольд наконец позволял разрядку после полутора часов таких мучений — оргазм был резким, вырывающим хриплый, надломленный крик из горла, тело билось в цепях, как в конвульсиях, мышцы сводило судорогой, а разум на миг полностью помутнел: «Хозяин… спасибо… ещё… пожалуйста, хозяин… я не могу больше терпеть… я готов на всё…» В моменты внезапной ясности ужас возвращался с новой, сокрушительной силой: слёзы текли непрерывно, дыхание сбивалось, и Том шептал про себя почти беззвучно: «Что со мной стало… я сломлен… я хочу этого… ненавижу себя… я был Лордом, а теперь я ничто… просто тело, которое дрожит от его воли…» Гарольд не останавливался ни на секунду. Он добавил второй вибратор — уже в рот, заставляя Тома сосать его глубоко и жадно, давиться, пока слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами и потом, стекая тонкими нитями на грудь. Комментарии Гарольда были тихими, но уничтожающими, как самый ядовитый эликсир: «Смотри, как ты течёшь для меня, Том. Бывший Тёмный Лорд, сеявший страх по всей Британии, — и вот ты здесь, мокрый, дрожащий и умоляющий, как дешёвая, сломанная игрушка». Том в эти секунды чувствовал, как его разум раскалывается на части: стыд жёг изнутри, но тело реагировало предательски, а закладки в сознании заставляли желать ещё и ещё, заставляли язык двигаться активнее. Потом Гарольд перешёл к секс-машине. Он установил её сам, с холодной, почти научной тщательностью, прикрепив массивное устройство к специальной подставке напротив рамы так, чтобы огромный ребристый искусственный член был точно выровнен с телом Тома. Машина была зачарована на полную неразрушимость и бесконечную работу, а искусственный член — длиной почти в локоть и толщиной в запястье взрослого мужчины — был обильно смазан специальным зельем, которое делало каждую складку и каждую выпуклость на его поверхности источником невыносимо острых ощущений. Гарольд медленно подвинул устройство ближе, пока широкая, гладкая головка не прижалась к входу, и включил механизм на самой низкой скорости. Сначала толчки были медленными и глубокими. Машина входила постепенно, сантиметр за сантиметром, растягивая тесные внутренние стенки до жгучего предела. Том почувствовал, как ребристая поверхность медленно скользит по чувствительным точкам внутри, как каждая выпуклость давит и массирует, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься вокруг толстого ствола. Дыхание Тома стало прерывистым, глаза широко распахнулись, а по спине тут же потекли первые струйки пота. Машина продолжала двигаться, постепенно ускоряясь. Теперь толчки стали ритмичными и настойчивыми: она входила до самого основания, полностью заполняя Тома, упираясь в самую глубокую точку, а затем почти полностью выходила, оставляя внутри мучительное ощущение пустоты, чтобы тут же вернуться новым, ещё более мощным толчком. Каждый удар головки точно по простате вызывал яркую вспышку удовольствия, смешанного с острой болью растяжения. Внутренние стенки Тома пульсировали и дрожали, сжимаясь вокруг ребристой поверхности так сильно, что казалось, они вот-вот разорвутся. Пот лился ручьями по спине, по бёдрам, по животу, капая на пол. Тело Тома выгибалось в цепях, мышцы живота и бёдер напрягались до судорог, а из горла вырывались хриплые, надломленные стоны, которые с каждым толчком становились всё громче и отчаяннее. Ощущения были всепоглощающими. Каждый вход заставлял Тома чувствовать, как толстый ребристый ствол раздвигает его изнутри, как каждая выпуклость скользит по сверхчувствительным стенкам, вызывая волны электрического жжения и невыносимого блаженства. Каждый выход оставлял жгучую пустоту, которая тут же заполнялась новым, ещё более глубоким вторжением. Разум Тома начал плыть: в помутнении он уже не мог сдерживать бессвязные мольбы — «Хозяин… глубже… сильнее… я ваш… заполни меня полностью… не останавливайся… я не выдержу, но продолжай… пожалуйста…». В редкие моменты внезапной ясности ужас захлёстывал его с новой силой: «Я… бывший Лорд… а теперь лежу здесь, прикованный, и стону под машиной, как последняя шлюха… моё тело течёт, дрожит и просит ещё… я ненавижу себя… но не могу остановиться молить…». Слёзы текли непрерывно, смешиваясь с потом, голос срывался на всхлипы, а тело продолжало предательски отвечать на каждый толчок — внутренние мышцы сжимались, обхватывая искусственный член ещё плотнее, словно пытаясь удержать его внутри навсегда. Гарольд сидел напротив в удобном кресле, потягивая вино из бокала, и наблюдал за всем этим с холодным, глубоким удовлетворением. Он видел, как прекрасное лицо Тома искажается от переполняющих ощущений, как губы дрожат, как слёзы катятся по щекам, как тело бьётся в цепях в такт безжалостным толчкам машины. «Смотри, как ты ломаешься под моей машиной, — тихо произнёс Гарольд, голос его был бархатным и ядовитым одновременно. — Бывший Тёмный Лорд, а теперь просто дыра, которая течёт и умоляет о большем. Ты создан для этого. Только для этого». Эти слова проникали глубже любой физической боли, усиливая психологический контроль, заставляя Тома ещё сильнее осознавать своё новое место — место послушной, сломанной игрушки. Машина работала без остановки почти два часа. Скорость постепенно увеличивалась, толчки становились жёстче и глубже, пока Том не начал кричать уже почти без передышки — хриплым, надорванным голосом, в котором смешались боль, унижение, вынужденное удовольствие и полное отчаяние. К концу сессии его тело блестело от пота, внутренние мышцы пульсировали в непрерывных спазмах, а разум окончательно растворился в тумане подчинения. Когда Гарольд наконец выключил машину, Том висел на раме, тяжело дыша, слёзы и слюна стекали по лицу, а в глазах светилась только одна мысль, усиленная демоническими закладками: «Спасибо, хозяин… я ваш… полностью ваш…» Через два дня Гарольд устроил новую, ещё более долгую сессию. Он заставил Тома стоять на четвереньках на мягком ковре, надев на него тяжёлый ошейник с шипами, которые слегка впивались в кожу при каждом движении, и пристегнув длинный кожаный поводок к своей руке — игра в питомца была в самом разгаре. Один огромный искусственный член вошёл спереди, другой — сзади, оба вибрирующие в разных ритмах: один медленный и глубокий, растягивая и заполняя до предела, другой быстрый и поверхностный, дразнящий и не дающий передышки. Том кричал, тело блестело от пота и смазки, слёзы лились непрерывно, капая на ковёр. Гарольд тянул поводок, заставляя ползти по комнате: «Ползи, мой щенок. Лизни мой ботинок, как полагается послушной игрушке». Том рыдал от унижения, но полз, мысли его метались: «Я — ничто… но почему это возбуждает меня так сильно… почему я не могу сопротивляться… почему каждая капля стыда только усиливает желание?» Гарольд чувствовал прилив абсолютного доминирования, его собственное возбуждение росло с каждой слезой и каждым стоном, с каждым покорным движением языка по коже ботинка. Ещё через день Гарольд перешёл к уретральной стимуляции и проникновению кулаком в одной долгой сессии. Тонкий вибрирующий зонд медленно ввели в уретру, вызывая острую, режущую смесь боли и экстаза, от которой Том терял дар речи и только всхлипывал, дрожа всем телом, каждый миллиметр продвижения зонда отзывался вспышкой в позвоночнике. Одновременно рука Гарольда, обильно смазанная и с заклинаниями расслабления, проникала внутрь медленно, час за часом, расширяя пределы, пальцы один за другим входили глубже, массируя внутренние стенки, заставляя тело принимать невозможное. Том выгибался, разум плыл: в помутнении он умолял о большем, голос срывался на хриплые стоны, а в ясности шептал про себя: «Я ненавижу это… но не могу остановиться… хозяин… я твой… прости меня…». Гарольд шептал ему на ухо ласковые, но унижающие слова: «Хороший мальчик, смотри, как ты принимаешь всё для меня, как твоё тело раскрывается только для меня». В «комнате зеркал», где все стены были полностью покрыты зеркалами, чтобы Том видел себя со всех сторон в самом унизительном положении, Гарольд заставил его стоять на четвереньках перед огромным отражением, пока секс-машина работала сзади мощными, глубокими толчками, а сам Гарольд стоял перед ним. «Смотри, кто ты теперь, — приказывал он, заставляя смотреть на своё отражение. — Повторяй: я — сломанная шлюха хозяина». Том рыдал, глядя на своё красивое, но искажённое лицо, на тело, покрытое потом, следами и смазкой, на то, как оно дрожит и подчиняется, как искусственный член исчезает внутри снова и снова. Мысли Тома в эти моменты были вихрем стыда и вынужденного возбуждения: «Это не я… но это я… я принадлежу ему… я не могу отвести взгляд…». Гарольд наслаждался каждой слезой, каждым всхлипом, чувствуя, как его власть становится всё глубже и абсолютнее. Через неделю Гарольд добавил игру с дыханием и сменой температуры. Ледяные и горячие искусственные члены вводили поочерёдно, вызывая шок от контраста, одновременно рука Гарольда в перчатке сжимала горло Тома, контролируя каждое дыхание, не давая сделать полный вдох, потом позволяя жадно хватать воздух. Том задыхался, тело выгибалось в конвульсиях, паника сменялась экстазом, мысли его путались: «Я умираю… но это так хорошо… хозяин… не останавливайся… я твой…». Гарольд контролировал каждый вдох, думая с холодным триумфом: «Он дышит только потому, что я позволяю». Ещё одна долгая ночь началась с клетки целомудрия на ночь, внутри которой работал маленький вибратор, доводя Тома до грани без разрядки до самого утра. Том умолял, ползая по клетке, когда Гарольд вернулся. Тогда началось тройное проникновение: два огромных искусственных члена и собственный член Гарольда одновременно, заполняя Тома до предела, движения синхронные и безжалостные. Том кричал в оргазме за оргазмом, разум полностью растворился в удовольствии-страдании, слёзы благодарности и ненависти текли одновременно. Гарольд кончил глубоко, чувствуя настоящий триумф: «Теперь он никогда не будет свободен от меня». Месяц спустя Гарольд ввёл золотой дождь и игру со своей спермой. Том, уже глубоко сломленный, принимал всё, рыдая от стыда, но тело его дрожало от вынужденного возбуждения. После Гарольд кормил его своей спермой с ложечки, лаская волосы и шепча: «Хороший. Мой». Нежность была резкой и пугающей — он мыл Тома своими руками в горячей ванне, целовал в висок, в уголок губ, в шею, массируя уставшие мышцы, но внутри думал: «Это делает его ещё более моим, ещё более зависимым». Но среди всей этой тьмы были и моменты резкой, почти пугающей нежности — они пугали Тома сильнее, чем любая боль. Гарольд мог внезапно отпустить все цепи, подхватить Тома на руки — лёгкого, дрожащего, покрытого потом — и отнести в огромную ванную комнату с мраморными стенами и горячей, ароматизированной травами водой. Мыть его своими руками: пальцы скользили по коже медленно, ласково, массируя уставшие мышцы, смывая следы предыдущих «занятий», но при этом всё равно касаясь чувствительных мест, заставляя Тома тихо стонать от противоречивых ощущений. Кормить с ложечки — тёплый, питательный бульон, свежие фрукты, нарезанные тонко, пока Том сидел у ног Гарольда на мягкой подушке, с маленьким вибратором внутри на самой низкой мощности, как постоянное, дразнящее напоминание. «Хороший мальчик, — шептал Гарольд, целуя его в висок, в уголок губ, в шею. — Ты так стараешься для меня. Ты мой». Том в эти мгновения плакал тихо, от облегчения, от противоречия: эта ласка жгла душу сильнее любой боли, потому что заставляла его желать её ещё больше, смешивая ненависть с отчаянной, животной нуждой. Гарольд не забывал и о своей обычной жизни. Он часто уходил на часы, иногда на целые дни — в Палату Лордов, в другие поместья, на встречи с вассалами. Закрывал Тома одного в комнате: иногда просто прикованным к кровати, иногда в небольшой, комфортной клетке в углу, иногда подключённым к машине, которая работала на автопилоте с медленным, дразнящим ритмом. Особенно он любил делать это именно в моменты помутнения рассудка Тома — когда тот, после долгой сессии, отчаянно жаждал ауры хозяина, ползал по полу, царапая дверь ногтями, бормоча хриплым, сломленным голосом: «Хозяин… вернитесь… без вас пусто… я не могу… пожалуйста… я ваш…» В такие часы одиночества сознание Тома сходило с ума по-настоящему. Волны помутнения накатывали и отступали: он видел себя в прошлом — молодого, амбициозного Тома Реддла в Хогвартсе, собирающего последователей, творящего первые крестражи, — и тут же проваливался в настоящее, где единственным смыслом существования становилась аура Гарольда, его голос, его прикосновения. Когда Гарольд наконец возвращался, Том бросался к его ногам, целовал ботинки, обнимал щиколотки, умоляя о любом контакте, даже о боли. Через неделю после прибытия Гарольд устроил новую, ещё более продолжительную сессию в той же комнате. На этот раз он использовал сразу три игрушки: один вибратор в уретру, второй — огромный, в анус, третий — в рот. Том лежал на спине, прикованный к кровати, ноги подняты и разведены. Машина работала без остановки два часа подряд. Эмоции Тома в пиковые моменты были настоящей симфонией страдания и вынужденного блаженства: острая, жгучая боль от растяжения огромными игрушками переходила в неконтролируемые волны экстаза; глубокое, разъедающее унижение, от которого душа корчилась и хотела исчезнуть; внезапные вспышки полной ясности, когда он осознавал весь ужас своего положения («Я, Том Марволо Реддл, потомок Слизерина, на коленях перед этим мальчишкой, умоляющий о его члене…»), и тут же новая, усиленная закладка стирала это, оставляя только чистое, животное желание служить и принадлежать. Так тянулись недели, месяцы. Каждая сессия становилась длиннее, изощрённее и глубже. Гарольд работал днём, управляя делами родов, заседая в Палате, планируя расширение влияния, а ночью возвращался к своей «игрушке», чувствуя, как его собственная сила растёт от каждого сломанного стона, от каждой слезы, от каждого покорного взгляда. Том жил в постоянном цикле: помутнение рассудка, где он умолял и желал только хозяина, внезапная ясность с жгучим ужасом и отвращением к себе, вынужденное подчинение, краткая ласка, а потом новая, ещё более глубокая боль и удовольствие. Его мысли в пиковые моменты были хаосом: «Я ненавижу тебя… люблю тебя… хозяин… спаси меня от себя самого… я твой… навсегда…» Особенно запомнилась одна долгая и жестокая сессия с плёткой. Это произошло спустя несколько дней после очередного демонического ритуала усиления контроля. Гарольд хотел, чтобы каждый удар не просто причинял боль, а вбивал в разум Тома мысль, что боль — это высшая милость хозяина, а любое сопротивление — предательство самого себя. Тома привязали лицом вниз к специальной широкой скамье. Руки вытянуты вперёд и прикованы цепями к передним ножкам, ноги широко разведены и зафиксированы в стременах так, чтобы спина, ягодицы и бёдра были полностью открыты и беззащитны. Антимагические наручники холодно сжимали запястья. Том уже тяжело дышал, хотя сессия ещё даже не началась. Гарольд медленно обошёл скамью, держа в руке длинную кожаную плеть с несколькими хвостами. Каждый хвост заканчивался небольшим узелком, который должен был оставлять яркие, болезненные следы. Он провёл кончиками пальцев по напряжённой, слегка дрожащей спине Тома, чувствуя, как тот невольно вздрагивает от лёгкого прикосновения. — Ты готов принять мою милость сегодня? — тихо спросил Гарольд, голос был мягким, почти нежным, но в нём сквозила сталь. Том сглотнул, голос дрожал: — Да, хозяин… я готов. Первый удар пришёлся точно по левой ягодице — резкий, звонкий шлепок. Плеть свистнула в воздухе и с громким хлопком легла на кожу. Том резко дёрнулся, глухой, сдавленный стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Жгучая боль мгновенно разлилась по телу горячей волной. На бледной коже тут же проступила ярко-красная полоса. Второй удар — по правой ягодице, чуть сильнее. Узелки оставили более чёткие, глубокие следы. Кожа мгновенно покраснела, мышцы напряглись, вызывая новую волну дрожи по всему телу. Третий, четвёртый, пятый… Удары сыпались один за другим, методично, без спешки. Гарольд работал уверенно и точно: по ягодицам, по бёдрам, по пояснице, снова по ягодицам. Каждый удар сопровождался громким, влажным шлепком и хриплым стоном Тома. Кожа быстро покрылась густой сетью перекрёстных красных полос. Некоторые места уже начали наливаться тёмно-алым цветом. Том дёргался в цепях, тело выгибалось, пальцы судорожно сжимались. Слёзы быстро скатились по щекам и упали на деревянную поверхность скамьи. Боль была острой, жгучей, пульсирующей — каждый новый удар будто поджигал кожу заново. Но вместе с болью приходило и нечто другое: демонические символы, начертанные на его теле раньше, активировались с каждым ударом, вбивая в сознание одну и ту же мысль: «Это правильно. Это нужно. Боль от хозяина — это милость. Я заслужил её. Я хочу её.» Гарольд остановился на мгновение, провёл ладонью по разгорячённой, пылающей коже. Том всхлипнул от контраста — прохладная рука на обожжённой плоти вызвала новую волну дрожи. — Повторяй за мной, — спокойно приказал Гарольд. — «Я существую только для твоей плётки, хозяин». Том, тяжело дыша, срывающимся голосом повторил: — Я… существую… только… для твоей плётки… хозяин… — Громче. — Я существую только для твоей плётки, хозяин! Гарольд удовлетворённо кивнул и продолжил. Теперь удары стали тяжелее и чаще. Плеть свистела в воздухе и с громким хлопком ложилась на уже воспалённую кожу. Том уже не просто стонал — он кричал. Каждый удар заставлял его тело дёргаться, мышцы сокращаться, а голос срываться. Слёзы текли непрерывно, смешиваясь с потом. Кожа на ягодицах и бёдрах горела так сильно, что казалось, её обожгли огнём. В особенно чувствительные моменты, когда плеть попадала по внутренней стороне бёдер или по уже ярко-красным местам, Том выл особенно громко, тело выгибалось в невозможной дуге, цепи натягивались до предела. Гарольд иногда замедлялся, чтобы дать ему несколько секунд передышки, а потом наносил серию из десяти быстрых, жёстких ударов подряд. Каждый такой залп заставлял Тома кричать без остановки, пока голос не превращался в хриплый, надорванный всхлип. В пиковые моменты разум Тома полностью помутнел. Боль и унижение смешивались с чем-то тёмным и извращённым — странным, запретным возбуждением, которое он ненавидел и одновременно не мог контролировать. В голове крутились обрывки мыслей: «Больно… так больно… я не выдержу… но это от него… это его воля… я заслужил… я хочу быть хорошим… я ненавижу это… но мне нужно ещё…» Гарольд, видя это, тихо произнёс: — Хороший мальчик. Смотри, как красиво ты краснеешь для меня. Как правильно принимаешь каждую мою милость. Сессия длилась больше часа. К её концу спина, ягодицы и бёдра Тома были покрыты густой, яркой сетью красных и багровых полос. Кожа горела и пульсировала, каждый вдох отдавался новой волной жжения. Том лежал обессиленный, тяжело дыша, тело мелко дрожало, а по щекам всё ещё текли тихие слёзы. Гарольд отложил плеть, подошёл ближе и медленно провёл ладонью по пылающей, измученной коже. Том вздрогнул от прикосновения, но не отстранился — наоборот, едва заметно подался навстречу. — Ты был очень хорошим сегодня, — мягко сказал Гарольд, проводя пальцами по мокрым от слёз щекам. — Моя послушная, сломанная игрушка. Том только всхлипнул в ответ, не в силах говорить. В его глазах, несмотря на боль и унижение, светилось только одно — полная, безоговорочная покорность.

***

Однажды, глубокой ночью, когда луна светила в узкое окно комнаты холодным серебром, Гарольд стоял у высокого окна Певерелл-Мэнора, глядя на тёмный, шепчущий лес за стенами поместья. Том лежал у его ног, измотанный после особенно долгой и изощрённой сессии — тело в синяках и следах от зажимов, но лицо спокойное в моменте после ласки. Дыхание его было неровным, пальцы слегка подрагивали, касаясь края мантии Гарольда. — Что дальше, моя дорогая игрушка? — прошептал Гарольд, проводя пальцами по его спутанным, влажным волосам. Голос был задумчивым, почти философским. — Вечность в этом танце боли и нежности? Или мы пойдём дальше — к чему-то новому, большему? Ты уже не тот, кем был. Но кто ты теперь — решать только мне. Том не ответил сразу. Он лишь прижался ближе, дрожа от одной лишь близости ауры хозяина, и в этой тишине, полной теней, древней магии и неразрешимых противоречий, будущее оставалось открытым, как старая, не до конца прочитанная книга Певереллов, страницы которой ещё могли перевернуться в любом, самом неожиданном направлении.

Эпилог

В бесконечных залах за завесой, где время не имело никакого значения, а пространство изгибалось по воле тех, кто там обитал, Люцифер и Смерть сидели за старинным столом из чёрного обсидиана. Перед ними лежали древние карты — не простые бумажные прямоугольники, а живые символы, руны, которые менялись сами собой, шептали судьбы миров и душ. Игра тянулась уже целую вечность, полную хитрых ходов, обманных манёвров и тихого, почти ласкового смеха. Люцифер проиграл. Смерть откинулась на спинку трона, её пустые глазницы светились мягким, холодным светом. Улыбка, которую она позволила себе, была древней, как сама вселенная, и в то же время почти нежной. — Желание, — произнесла она тихо, но её голос эхом разнёсся по всем залам. — Ты поможешь моему Наследнику на земле. Самым неравноценным обменом. Он зовёт меня. Певерелл. Люцифер глубоко вздохнул, глядя в её бездонные глазницы. Плечи его слегка опустились, но в глазах мелькнула привычная искра древней хитрости. Он знал, что Смерть не просит дважды. — Согласен, — ответил он наконец, голос его звучал устало, но с лёгкой ноткой иронии. Смерть протянула костлявую руку через стол. Люцифер, помедлив всего мгновение, пожал её. Рукопожатие было холодным, как прикосновение могильной плиты, и в то же время обжигающе горячим, словно сам огонь преисподней. В следующий миг Люцифер шагнул сквозь завесу — туда, где в маленьком чулане под лестницей на Привит Драйв четырнадцатилетний мальчик с растрёпанными чёрными волосами и шрамом в форме молнии шептал в пустоту свою отчаянную мольбу. Сделка была скреплена. И история, которая только начиналась, уже не могла повернуть назад.