Exit Wounds

Эта история началась еще очень давно. Мне было 4 года, когда я впервые услышал о нем — по крайней мере, это был первый раз, который я запомнил… С тех пор, я не мог перестать думать о нем. Я представлял себе, что он сейчас как и я, играет в саду своего поместья, читает скучные книжки по основам магии и ждет послеобеденного времени, чтобы покататься на метле. Я грезил как он приходит ко мне в гости, я показываю ему свою коллекцию журналов по квиддичу; квафл, подписанный самим лидером Стоунхейвенских сорок; и своего любимого павлина из нашего сада. В моей детской, наивной фантазии мы были лучшими друзьями, и я не мог дождаться момента, когда мы встретимся взаправду.  Сможете ли вы поверить, если я скажу, что даже не узнал его при нашей первой встречи?  Он выглядел совсем не так, как я себе его представлял: Патлатые, каштановые волосы; худощавый — одежда его (весьма потрепанная) висела на нем лохмотьями; дурацкие, заклеенные пластырем очки на носу и нелепый, потерянный вид. Шрама не было видно за волосами, и единственное, что выделяло его из толпы — были большие, ярко-изумрудные глаза. Никогда в жизни я не видел таких глаз, драгоценными камнями они сверкали в потемках небольшого ателье. И не смотря на его смехотворный, нелепый внешний вид, что-то в нем тянуло меня магнитом.  Вторая встреча вышла не лучше, и честно говоря: по сей день я считаю это одним из самых дерьмовых дней в моей жизни. На этот раз я был готов к встрече, но это меня не спасло. В тот злополучный день я не мог усидеть на месте. Как только мы прибыли на платформу, мои глаза начали лихорадочно бегать по толпе, выискивая ту самую, патлатую макушку. Мое сердце колотилось где-то у меня под горлом, а ладони потели и мне приходилось постоянно вытирать их о бока моих брюк. И все таки, на перроне мне не удалось отыскать его. Толпа буквально сносила меня под колеса поезда и мне пришлось отложить мои попытки на время поездки.  В поезде я все таки сумел отыскать его. В тот день он выглядел по приличнее. И хоть его волосы все также походили на воронье гнездо, одежда его менее смахивала на половые тряпки, а очки были починены. У меня перехватило дыхание от волнения, а ладони снова сделались мокрыми, и я снова вытер их о свои брюки. От перепугу я совсем забыл подумать, перед тем как слова стали покидать мой рот и взгляд Гарри становился все мрачнее и мрачнее по мере того, как я говорил. Я не знаю заметил ли он, как дрожала моя рука, когда я протянул ее для рукопожатия, или как покраснели мои уши, полыхая жаром — иногда я до сих пор думаю об этом. Его глаза потускнели и я окончательно потерял надежду на позитивный исход этой встречи, однако слова отказа все равно надломили что-то во мне. В груди что-то обломилось, глаза защипало, а горло сжалось узлом. Я почувствовал как уголки моих губ скрутились вниз, а подбородок свело судорогой так, что моя нижняя губа чуть не затряслась в унизительном жесте. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы позорно не разрыдаться на месте. Я до сих пор помню, как задрал подбородок неестественно высоко в жалкой попытке сохранить свое достоинство. Но как только я отошел от купе, где сидел мой принц на белом коне и его омерзительные плебеи-друзья, я тут же ретировался в туалет чуть-ли не бегом, пытаясь скрыть улики своего провала.  С того момента начались мои мучения длиною в 7 лет.  Первые два года я таскался за ним, как собачонка. Ни одна его вылазка не могла пройти без наблюдения моего зоркого глаза. Я прилагал все свои усилия, чтобы внести свою лепту в череду подвигов «великого» Гарри Поттера и его «друзей». И если выделится из толпы его многочисленных фанатов, означало насолить ему, я был готов пойти на этот шаг. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что закапывал себя еще глубже в эту антагонистическую яму, но в те дни в моей недо-сформировавшейся грудной клетке саднило от обиды. С четырех лет я мечтал о том, как буду проживать свои школьные дни рука об руку со своим лучшим другом, но эти маленькие, покрытые мозолями руки обрубили все мои наивные мечты на корню. Сейчас мне не стыдно признаться — да, я ревновал. Да, я хотел быть на месте этого рыжего нищеброда, или этой грязнокровой заучки. И да, возможно, Гарри является главной причиной, почему я испытываю такую ярую неприязнь к этим двоим. И да, я жалею, что вел себя как заносчивый ублюдок, но мои сожаления не смогут излечить некроз, который изуродовал ткани нашей связи с Гарри, оставляя лишь оголенные кости — каркас из сухих фактов нашей семилетней истории. И если на протяжении двух курсов меня изводила чистая зависть, и только изредка показывались проблески чего-то большего, личного — то на третьем году на меня обрушилась лавина, к которой я ни коем образом не был готов.  То ли это был пубертат, то ли Гарри возмужал за лето, но когда я увидел его, мой мир перевернулся. Я забыл как дышать, — а может в этот самый момент я научился делать это по-настоящему. Я чувствовал, как перегреваюсь, а мой мозг тает в моей черепной коробке и вытекает из ушей. Он выглядел… хорошо. Никогда в жизни мою детскую голову еще не посещала такая мысль, но в этот момент она сбила меня с ног, как поезд, и внезапно — это было все, о чем я мог думать.  Как он выглядел, когда смеялся; или ковырял сонно вилкой в своем завтраке, опирая голову на ладонь; или как его щеки краснели, а глаза блестели после полета на метле; или как он покусывал край своего пера на уроке в попытке заставить шестеренки в своей голове крутиться.  Он был нелепый, неловкий, и я не мог оторвать от него глаз. И это выводило меня из себя.  Впервые в жизни я столкнулся с тем, чего не мог контролировать.  Отец всегда учил меня: «Следи за своими эмоциями, Драко. Твоя сдержанность это твое преимущество», «Не смей плакать, Драко. Малфои не плачут», «Не смейся на людях, Драко. У Малфоев есть репутация»... Но мое влечение к Поттеру было выше всего моего самообладания. Я не мог контролировать свое идиотское сердце, которое заходилось галопом, когда мне на глаза попадалась эта копна неукротимых волос. Я не мог остановить совершенно глупую улыбку, когда нежеланные образы придурка в очках посещали мою пустую голову. Я сошел с ума… С каждый годом становилось все хуже. На четвертом году он начал мне сниться.  Каждую. Гребаную. Ночь.  И я бы смог пережить, если бы мои сны ограничивались сексуальным характером — это можно было бы понять. Все-таки я был подростком, да и чего таить — Гарри был очень даже хорош собой. Но весь ужас заключался в том, что мне снилось не только это.  Мне снилось как мы с Гарри прогуливаемся по Хогсмиду, держась за руки; как просыпаемся вместе, и я смотрю на его заспанное, отекшее от сна лицо; как я даю ему подзатыльники за то, что он раскидывает вещи по нашей комнате; и как мы сидим у озера, смотрим на закат, — его голова лежит на моих коленях и я лениво перебираю пряди его волос.  Такие сны были сроду кошмарам. Не только потому, что я не должен был хотеть этого вообще, но и потому что с приходом утра, эти радужные картинки покидали меня, освобождая место для серой реальности. С пробуждением из меня будто вырывали кусочек моей души. Это было жалко — насколько сильно я хотел, чтобы эти сны были явью.  И это злило меня еще сильнее.  Я ненавидел Гарри за это. Ненавидел за то, что он сделал со мной. Ненавидел то, насколько униженным я себя чувствовал из-за того, что мой желудок переворачивался, каждый раз, как я видел его в коридоре. Ненавидел то, насколько сильно я хотел его — вожделел его, во всех возможных смыслах. Ненавидел то, что мое сердце таяло при виде этих изумрудных глаз. Ненавидел то, что хотел быть тем, что презирал, для него. Я хотел таскаться за ним по коридорам, носить его книжки, дарить ему шоколад и целовать его на доброе утро и спокойную ночь. Я хотел быть для него всем, что он захочет — и я ненавидел это.  Однако время шло, и я устал бороться со своими чувствами. С каждым годом они становились все сильнее и к шестому курсу я принял факт того, что я до противного влюблен в Гарри, мать его, Поттера.  Даже когда он чуть-ли не убил меня, моя любовь не угасла. Казалось, наоборот — она стала пылать ярче, чем когда-либо, и я ничего не мог с собой поделать.  И вот сейчас, я стою на обломках своей старой жизни. Война закончилась. У меня не осталось ничего. Ничего, кроме разрушенного Менора и письма в руке. Изумрудные чернила переливались на пергаменте, вырисовывая слова: «Дорогой Драко Люциус Малфой, Школа чародейства и волшебства Хогвартс приглашает вас перепройти 7 курс из-за военных действий на протяжении предыдущего учебного года…»