Fall(en)

Кому: Отделу надзора за падшими ангелами, сектор 7, уровень 3 От: Пак Чимин, ангел-хранитель (статус: падший, третье тысячелетие изгнания) Тема: Отчет о происшествии с подопечной душой (ID: 19970901-М, физический носитель Чон Чонгук) Отчет составлен в вольной форме, с позволительной долей иронии, присущей лику, великодушно предоставившему отчет. Подопечная душа 19970901-М физического носителя Чон Чонгука, зарегистрированная в переписи душ как «безрассудная умеренной опасности», покидает тело в 22:56 по местному времени в своей последней автокатастрофе. За время моего покровительства над упомянутой душой (23 земных года) Чон Чонгук репетировал свою смерть во множестве аварий, но именно эта стала единственным настоящим несчастным случаем. Двигаясь по траектории столкновения с выскочившей на трассу кошкой, его мотоцикл, вильнув, на всей скорости вонзился в отбойник. Тело перебросило на встречную полосу и протащило по асфальту около двадцати метров. Я понял, что это конец, еще когда в крошечном сознании кошки только зарождалась идея перебежать на противоположную сторону. Я бы предпочел упомянуть свою трепетную симпатию к четвероногим земным тварям, но боюсь, мою слабость в данном случае сочтут неуместной, или, чего похуже, расценят как некомпетентность в расстановке приоритетов. Поэтому формулирую официально: инцидент произошел вследствие стечения неблагоприятных обстоятельств, не зависящих от воли подопечного. Кошка не была послана высшими силами, отбойник не был смещен с целью саботажа, а сам Чонгук в момент аварии был трезв, не имел суицидальных намерений и, что для него редкость, был в шлеме. Я склонился над его разбитым телом в 22:48, за семь с половиной минут до официального погружения физического носителя в состояние комы. Из-за сломанных ребер Чонгуку было больно дышать, и за эти семь с половиной минут он дважды терял сознание. Тем не менее, мы мило поболтали. По крайней мере, если слово «мило» применимо к диалогу, в котором одна сторона способна только моргать, а вторая, ввиду крайнего огорчения, допускает ненормативные высказывания в адрес высших инстанций. Подопечный продемонстрировал признаки сохранного сознания, невзирая на критические повреждения физического носителя. Прошу зафиксировать данный инцидент как несчастный случай без признаков умысла как со стороны подопечного, так и со стороны третьих лиц (включая кошачьих). Также прошу приобщить к делу мою устную просьбу, переданную ранее небесной канцелярии неофициальным каналом, а именно: взять на контроль процесс распределения и не выдвигать мою кандидатуру в качестве опекуна для подопечных, которые пытаются убить себя каждый Божий день. Понимаю, что вероятность удовлетворения данной просьбы стремится к нулю, но повторно свидетельствую о самом факте ее существования. И напоследок — вот байка для Вас. Бог, ангел и падший заходят в бар. Бог заказывает чудо. Ангел — прощение. Падший — двойной виски, потому что знает, чем это кончится. В бар заходят черная кошка и мертвый парень. Мертвый парень еще не знает, что он мертв. Он думает, что просто неудачно припарковался. Пока он шагает к бару, кошка перебегает ему дорогу. Парень сворачивает и спотыкается. Бог говорит: «Я ставлю на то, что он не вернется». Ангел говорит: «А я ставлю на то, что он заплачет». Падший молчит. Он уже знает, что они оба ставят на него. …Скоро будет коронная реплика, подождите. Падший смотрит на своих приятелей. Они отводят глаза, делая вид, что это проверка его компетенции. Но на самом деле им просто скучно. Он — их развлечение. — Вы оба проиграли, — говорит падший. — Потому что парень еще не умер. Мораль: Если вы посылаете кошку, чтобы проверить, насколько сильно человек хочет жить — не удивляйтесь, что он выбирает кошку. Отчет предоставлен: Пак Чимин, ангел-хранитель (статус: падший; все еще здесь, к сожалению для всех) Подпись: оттиском крыла

˚ʚ♡ɞ˚

Первая внятная мысль Чонгука, когда он открывает глаза: небо над ним – неправильное. Выкатывая мотоцикл из гаража час назад, он заметил, какое чистое и звездное небо сегодня. А сейчас, лежа на спине на еще теплом асфальте, оно размывается в сплошную темную гладь. Черную, маслянистую, без единого просвета. Я ослеп? – думает он и сам удивляется спокойствию при этой мысли. Никакой боли нет. Это так странно, что он замирает, не дыша, не двигаясь. Просто лежит и ждет, когда тело вспомнит, что должно болеть. Должно же. Он же только что… что? Чонгук сосредоточенно пытается хоть чем-то пошевелить. Сжать ладонь в кулак. Согнуть колено. Повернуть голову на бок, чтобы оглядеться. Ничего не выходит. Мозг глохнет, как неисправный движок, не дотягиваясь импульсами к нужной части тела. Шлем закрывает обзор сверху и снизу, но Чонгуку удается проскользить взглядом по этому пугающему небу вправо, почти до упора — к мутным бликам битого стекла и карбонового корпуса его мотоцикла. — Мфф, — тихо выдавливает он вместо ругательства, ощущая такую тотальную усталость и… Лень. Вытянутая рука в перчатке тоже оказывается в поле зрения, но это едва ли помогает восстановить контроль над телом. Он ищет взглядом свой мотоцикл, пытаясь сфокусироваться хоть на каких-то очертаниях в беспроглядной темноте. А потом замечает движение — сбоку, над грудой обломков, почти на границе зрения. — Классно разбил. Если зрение и пострадало, то со слухом у него все в порядке. Слова доносятся также отчетливо и близко, как если бы этой грудой обломков был сам Чонгук. Хотя, есть подозрения, что с телом дела обстоят не лучше. Он собирает все свои силы, чтобы привлечь внимание, окликнуть, но будто почувствовав взгляд, человек оборачивается сам. Судорожный вдох надежды застревает в горле. Глаза болят от напряжения, Чонгук зажмуривается, слушая приближающиеся шаги. И когда снова приподнимает веки, щурясь, видит его. Принимающий все более отчетливые очертания, он мягко опускается на корточки, склоняется над телом, вглядываясь в визор шлема. И Чонгук забывает, как дышать. Он видел красивых людей — на экранах, на улицах, в своих фантазиях, но это не то. Это не та красота, которую можно измерить или сравнить. Она неземная. Это лицо, которое хочется бесконечно долго рассматривать как музейную реликвию — в тишине, с чувством, что больше шанса не представится. Белые волосы ниспадают до ключиц. Не седые, не платиновые — а цвета напитавшейся солнцем пшеницы, они изламываются на плечах, немного спутанные, с волнистыми изгибами ближе к концам. Ангел, — думает Чонгук, и мысль эта приходит не из головы, а из самого нутра, оттуда, где живет детский страх и детская же вера. Он так прекрасен, что хочется плакать. В груди разливается тепло — глупое, необъяснимое чувство безопасности, как в детстве, когда мама накрывала его одеялом и целовала в лоб. Чонгук почти тянется к нему. Почти верит, что все будет хорошо. — Доигрался, — выдыхает ангел с усталостью того, кто видел это тысячу раз. Но Чонгук едва ли слышит слова. Склонившееся над ним лицо внушает такой безмятежный покой, что даже пробежавшая по нему тень тревоги не заставляет его оторваться. Даже когда ангел склоняет голову на бок, и белые пряди падают ему на глаза, закрывая половину лица, взгляд Чонгука просто скользит ниже — по черной распахнутой куртке, всей в потертостях, будто ее хозяина протащили по асфальту на полной скорости. Будто это он выжил в аварии, которую не должен был пережить. Нахмурившись, ангел наклоняется ближе. Он водит перед визором шлема рукой, будто проверяя реакцию, и произносит тихо, почти испугано: — Ты меня видишь? Чонгук не может говорить. Но он в состоянии моргнуть. Один раз, утвердительно. Золотисто-карие глаза в изумлении расширяются. Юноша отстраняется, замирает на пару секунд, а затем переводит взгляд на небо. И, закатив глаза, выдыхает, почти ласково: — Су-ки. А затем, уже менее ласково, сложив ладони рупором: — ТВОЮ ПРЕСВЯТУЮ МАТЬ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Надрывно рычащий голос эхом разлетается по пустой трассе. Не совсем понятно, к кому обращен его внезапный гнев, но вскочив на ноги и не обращая больше на Чонгука внимания, он продолжает транслировать куда-то вверх: — Вы серьезно?! Вы даете мне того, кто меня ВИДИТ на пороге пограничья и может только МОРГАТЬ?! И в этот момент Чонгук наконец видит, как что-то массивное и темное шевелится за его спиной. Он видит его крылья. Огромные. Черные. Они лежат на земле как два траурных шлейфа — длинные, тяжелые, и концы их теряются в нескольких метрах от тела. Они вздрагивают и волочатся по асфальту за хозяином, пока тот на взводе слоняется из стороны в сторону, то исчезая, то появляясь в поле зрения Чонгука. Их размах настолько велик, что они наверняка не поместились бы в самом большом соборе, который Чонгук видел в фильмах. Его накрывает трепет, и не такой, о котором пишут в книгах — благоговейный и светлый. Это животный, первобытный ужас, перед чем-то настолько древним, перед мощью, от которой холодеют кончики пальцев и сжимается горло. И она принадлежит существу с лицом, которое мог бы нарисовать Рафаэль, если бы ему приснился кошмар. Неправильно, — шепчет инстинкт. Слишком большое. Слишком темное, страшное. Слишком реальное для того, кто должен быть светом. Перед таким не молятся. Перед таким падают ниц, потому что ноги не держат. Хотя, может, это одно и то же. Чонгук никогда в жизни не видел ничего более неправильного. И одновременно — ничего более прекрасного. Ангел — или демон? — резко опускает голову, смотрит на Чонгука со смесью паники, злости и какого-то больного неверия. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Они хотят, чтобы я с тобой… — он не договаривает, проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая. — Ладно. Ладно, Чимин. Ты справишься. Проехали. Чонгук моргает снова, теперь уже вопросительно, с отчаянием в глазах. Он все еще тонет в черноте его глаз, в тяжести крыльев, в этой пугающей, неправильной красоте, от которой хочется одновременно бежать и упасть на колени. — Позже объясню, — отмахивается юноша. — Если не убьют за разглашение. Он снова опускается перед ним на корточки, вытянув руки перед собой. Крылья за спиной сворачиваются, как два больших уставших зверя. — Знаешь, в чем разница между мной и теми, кто наверху? — спрашивает он, не заботясь о том, что Чонгук не в состоянии ответить. — Они делают ставки. А я их разочаровываю. Чонгук судорожно сглатывает, не зная, бояться ему или молиться. — И угадай, на что они поспорили в этот раз. На то, выживешь ты или нет? — вскидывает он брови, тут же хмурясь. — Нет. На то, заплáчу я или нет, когда ты умрешь. Они любят смотреть, как мы плачем. Считают, это облагораживает. Он склоняется ниже, осторожно обхватывая ладонями шлем Чонгука, сталкиваясь прямым взглядом. — Не умрешь. Хотя бы назло им. Хорошо? Чонгук моргает. «Хорошо». — Это «да»? Или «нет, у меня неврологический спазм»? Чонгук без понятия, как ответить более убедительно. Он моргает еще раз, медленнее. Ангел вздыхает. — Ладно, лучше не напрягайся. Если ты меня видишь — твоя связь с телом тоньше волоса. Одно неверное движение — и я буду собирать твою душу по кускам с этой трассы. И если раньше Чонгуку казалось, что он не видел ничего прекраснее, то, когда на лице напротив расцветает улыбка, он забывает, как его зовут. — Похоже, мы поладим. Потому что я тоже не умею общаться. Ангел медленно возвращает глаза к небу. И его улыбка становится той самой, от которой у нормальных людей бегут мурашки по спине. Сладким приторным голосом он продолжает: — О, Небеса. Мои любимые. Мои родные. Это уровень сложности — «божественная», да? Он проводит рукой по волосам, собирая их назад — в жесте отчаяния, который выглядит как фотосессия для Vogue, потому что даже когда злится, он остается неправдоподобно красивым. В какой-то момент его внимание привлекает что-то за пределами обзора Чонгука, и вскоре он слышит вой сирен и видит отблески мигалок скорой помощи на помрачневшем лице. — Ладно. Подъем, красавчик, — он касается шлема возле щеки Чонгука, легко похлопывая пальцами. — У нас семь дней, чтобы убедить небеса, что ты заслуживаешь второй шанс. Спойлер: я в тебя не верю, но отыграю свою роль. Их обступают люди, в поле зрения возникают еще несколько человек, еще несколько склонившихся лиц. Ангел плавно отстраняется. Медики наперебой о чем-то спрашивают Чонгука, заглядывают в открытый визор шлема, и Чонгук морщится от их неприятно-громких, резких, в отличие от тембра этого парня, голосов. — И не пугайся, когда увидишь себя со стороны, — последнее, что наслаивается поверх остального хаоса в сгущающейся темноте.