ЗАВИСИМЫЙ

      — Я хочу обнять тебя.       — Можно я тебя поцелую?             — Ты боишься, что я тебя изнасилую? Честно признаюсь, что хотел бы.       Удивительное дело, почему-то на этом наше общение прекратилось. Прошло несколько лет, а до сих пор в толк не возьму — что же ему тогда не понравилось? Я же просто выразил своё желание, можно сказать, свою любовь. Что-ж, он был ещё очень юн, чтобы это понять.       — Уходи, извращенец, иначе я убью тебя! — он в ужасе пятился назад, весь пунцовый и дрожащий от страха и несомненного смущения передо мной, находившийся в одних лишь трусах. Урок физкультуры уже кончился, все одноклассники рассосались по домам, но я успел застать его в таком откровенном виде. Ведь... не понимаю почему, но он никогда не раздевался перед кем-либо, всегда ждал либо начала урока и вечно опаздывал, либо же его окончания, когда оставался совсем один. Я с вожделением любовался его худым телом, почти облизываясь от взгляда на его бледную тонкую кожу, через которую проступали вены: она такая белая, как чистый лист бумаги, что требует к себе талантливого художника, а ведь я именно такой.       — Я предупреждаю в последний раз, — его голос дрожал, говорил он тихо, словно боялся привлечь к себе внимание. Он всегда тихо говорил, зачастую его совершенно не было слышно, — я вырву твои глаза, и ты больше не сможешь видеть, не сможешь найти меня, — его глаза широко раскрылись, в них затаился страх.       Я подошёл ближе, и, надо сказать, он преувеличивал свои шансы — по силе не был мне ровней, я ничего не жду от такого хрупкого парня, его нужно обнять, защитить... от всех скрыть.       Сломать, подчинить себе.       — Я изнасилую тебя нежно, не переживай об этом, милый, — я подошёл вплотную, воспользовавшись его ступором, и впился в губы, обхватывая руками за талию, медленно переходя к тонким бёдрам.       Клянусь, это самый счастливый момент моей жизни, его губы тонкие, холодные и потрескавшиеся, но для меня они самые привлекательные, самые вкусные. Я старался распробовать их как можно лучше, покусывая и облизывая, не давал любимому даже вздохнуть. Рука сжимала упругую ягодицу, оттягивала её, и я представлял, как буду трахать его, прижимая к стене, шлёпаясь яйцами о его зад и слушая сладкие стоны, до того бывавшие лишь в моих фантазиях.       Перед тем, как меня бесцеремонно выкинули из моих дум, на языке ощутился соленый вкус слёз, а затем резкая боль в штанах. Упав на пол, я не смог остановить его от побега, надо сказать, это было очень грубо с его стороны, подло, некрасиво, но я прощу ему всё: понимаю, он просто испугался, может быть, ещё не готов. Но как к этому можно быть готовым? Зная его скованность и застенчивость, ему явно потребуется помощь.       — Жирный ублюдок, ненавижу тебя!       Сейчас передо мной стоял двадцатилетний красавец. Его бурые волосы стали ещё длиннее, роскошнее, он были затянуты в тугой хвост, но я распущу их, и они упадут на его плечи, и я вдохну их аромат, зарывшись в ложбинку между лопаток. Тело, казалось, стало ещё худее, бледнее — словно призрак, только очень даже настоящий. Я мог бы его потрогать. И съел бы, если бы мог.       Непонятно только, что же он забыл в спортзале, неужели пытается нарастить мышцы? Они ему совершенно не пойдут, ведь сейчас он такой милый, его так легко сломать, а это мне нравится больше.       Как и несколько лет назад, он не изменил привычки покидать раздевалку последним. Я закрыл её изнутри. Редкие шаги отдавались эхом из коридоров, что, на самом деле, играло мне на руку — он будет тихим и послушным, моим любимым. Ведь более социофобного человека как он, я не встречал никогда. Он всегда тщательно следил за тем, как он выглядит, что делает и говорит, по крайней мере, при людях. Он боялся находиться в компаниях, боялся, когда нужно было говорить при более чем двух людях, боялся выступлений и порицаний, смешков за спиной, даже если их объект не он, боялся косых взглядов и прикосновений, а больше всего — меня.       — Ты стал ещё красивее.       Его реакция меня позабавила, он развернулся так резко, что выронил свою обувь. В глубине голубых глаз сверкнуло что-то похожее на отвращение, я не понял, возможно, просто смущение, да, скорее всего. Я сделал шаг.       — Уходи, — тихо прорычал он, — уходи, а то пожалеешь, жирная тварь, я вскрою твоё брюхо и напихаю внутрь червей.       — Пошёл вон! — мне удалось стать свидетелем того, как мой дорогой ударил пристающего хулигана ногой в плечо, надо сказать, впечатляюще, вот и незадачливый старшеклассник был ошарашен таким поворотом событий. Его лицо исказила боль, он прижимал руку к плечу, в глазах читалась ненависть и страх.       — Да пошёл ты, — сплюнул пострадавший, — ёбнутый, я тебя по судам затаскаю!       Милый вытащил из карманов складной нож, очерчивая тупой его стороной линию под подбородком, грозя расправой, и это подействовало хорошо, мы избавились от лишних глаз и остались вдвоём, впрочем, об этом знал только я.       Держась несколько поодаль за деревьями, я следовал за ним, представляя, как затащу в кусты и вытрахаю всю его душу, заставив слиться с моей. Омрачал всё это, конечно, внезапный факт складного ножа, который он теперь сжимал в кулаке. Я мог бы вступить в борьбу, однако не хотел причинять какой либо вред моему любимому. А если я сделаю ему больно? Если нож выскользнет и порежет его? Я не мог этого допустить, но теперь я мог узнать, где он живёт.       — Ты ничего мне не сделаешь, ведь ты боишься, — от этих слов боевой огонь в его глазах угас утверждая, что это правда. Я был выше его на две головы и гораздо шире в плечах, а помимо этого, безобразно толстым, и я гордился собой, ведь это так возбуждающе, подмять его под себя, чтобы он почувствовал всего меня. Ему будет приятно, я завладею всей его волей, телом и ему ничего не останется, как придаться наслаждению под моим грузным телом. Он узнает, ему понравится.       Тем временем он вжался в стену, лишний раз боялся вздохнуть громче обычного, ведь вы что, а если его услышат? Услышат, прибегут и увидят, как его насилуют, как глаза закатываются на пике наслаждения, и будут смеяться, смеяться, смеяться... А потому, и кричать он не станет, не станет и драться, ничего не будет делать, ведь тогда ему будет стыдно, так стыдно перед обществом, как ему же и перед самим собой стыдно быть жертвой насильника, ещё и такого, как я.       Он судорожно огляделся по сторонам, но бежать ему некуда, так как мы находились в самом углу, в котором, как я понял через недели беспрерывной слежки, кроме моего сладкого здесь больше никого и нет. Самый старый разваливающийся угол был идеальным убежищем для него от всех остальных до этого момента. Шкафчики сгрудились, казалось, горой поблизости, а скамьи приглашающе стояли в ряд, это было идеальное ложе.       — Тебя сейчас изнасилуют, а ты всё ещё беспокоишься, что подумают люди, — я спокойно вытащил из спортивной сумки лубрикант, поставил на скамейку прямо перед ним, в его глазах пробежал ужас от надвигающейся на него участи.        Где-то неподалёку разговаривали по телефону, но к счастью, не настолько близко, чтобы я стал беспокоиться об этом, но настолько рядом, чтобы мой милый боязливо повернул голову в сторону звука, нервно сглотнув. Я заботливо перекрыл единственный путь к нашему уголку, подвинув тяжёлый шкафчик — теперь нас как будто и нет. Ведь скоро придут новые люди, и пусть они будут совсем рядом, очень громки, так, что мой любимый боялся, беспокоился. Я улыбнулся ему, и от моей улыбки он густо покраснел, по левой щеке потекла одинокая слеза.       — Я не отдамся тебе, уж лучше я вскрою себе вены, изрежу себя вдоль и поперек, но никогда не приму в себя твой грязный член. — еле слышно, на одном дыхании, пробормотал он. И правда, на его руках находилась длинные белесые полоски из шрамов, такие же находились и на бёдрах. Его боль — моя боль, но чёрт возьми, как красиво это выглядело! Единственное, что я усвоил из его слов, так это то, что я, похоже, влюбился ещё сильнее. Возможно, с моих губ упала слюна, так как что-то мокрое плюхнулось мне на ногу, настолько аппетитно выглядели эти шрамы. Тонкие и толстые, глубокие и совсем незаметные Очень жажду ощутить их на языке, обвести его кончиком каждую линию.       Внезапно он двинулся вперёд, рука замахнулась для удара, и похоже, он бросил свои резервы для борьбы со мной, но всё это бесполезно. Я позволяю ударить себя, но при этом ловлю и прижимаю к стене, сердце забилось ещё сильнее — в памяти вспыхнул наш первый поцелуй в школе. В штанах стало тесно, и я прижался своим пахом к его, чтобы он ощутил всё моё желание. Судорожно выдохнув, он зажал рукой рот, возможно, чтобы не закричать, моя умница.       Я никогда случайно не пересекался с ним на переменах, всё специально, всё продумано, я знаю его расписание, знаю когда и куда он идёт, какими путями, и я всегда спешу к ним. Сейчас, на большой перемене, очень людно и шумно, и потому он не заметил меня, остановившись что-то спросить у одноклассницы. Быстрым шагом проходя мимо него, я не сдержался и смачно хлопнул по его аппетитной заднице, обтянутой в тонкие брюки. Он весь подпрыгнул, и боковом зрением, я уверен, узнал меня. Я просто передавал привет, ты можешь не отвечать, милый.       — Эй, с тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросила его девушка , увидев, что на нём нет лица.       — Всё хорошо, не беспокойся, просто вспомнил про контрольную, — улыбнулся он ей, теребя пальцами свой ремень.       Что немало меня расстроило, теперь он всегда носил широкие спортивные штаны.       Снаружи стало шумно. Кто-то заходил, перекидываясь колкими шуточками. От этого события мой возлюбленный мелко задрожал, и я стал успокаивать его поглаживаниями по спинке, отчего он выгнулся, попытался увернуться, но я перехватил его тонкое тело рукой и прижался к губам. Он настойчиво отказывался пропускать меня, так что пришлось мягко прикусить его непослушные губы, и язык наконец-то пробрался внутрь. Я крепко держал его у стены, торс к торсу, пах к паху, правой ногой развел его в разные стороны, на сей раз капельки слёз, попавшие на мои губы, уже не отвлекали меня.        Свободной рукой он бил меня, но я не чувствовал боли, только усладу, свободу своих действий и контроль, управление над моим сокровищем. Его язык пытался увернуться от моего, но мой был проворнее и толще, и я исследовал его рот с большим удовольствием, слюна потекла по подбородку, я не хотел останавливаться, чувствовал, как его сердце бешено колотится, как и моё, а также, как его набухший член трётся о мой.       Его удар в пах нисколько не остановил меня вечером того же дня прийти к его дому, осторожно подкрасться к окну его спальни.       В комнате был полумрак, однако мне это нисколько не мешало, наоборот, я поймал самое идеальное время. Он стоял перед зеркалом, медленно снимая одежду, понуро смотрел в пол. Кто-то заботливо оставил на его стол тарелку с ужином, но нетронутая, она была безразлично отодвинута на самый край. К моему удивлению, он разделся полностью, и моя рука тут же потянулась к члену, что уже начал болезненно ныть.       Проникни в его дом, трахни, ну чего тебе стоит, вот он, уже готовенький.       Отыметь его прямо перед зеркалом, чтобы он увидел, какой он прекрасный, и как может ему быть приятно, предел моих мечт. Когда он снял с себя последние ткани, я с трудом подавил возбуждённый возглас, рука быстро двигалась вверх вниз, стало очень жарко.       Он такой худой, ты можешь обхватить его одной рукой и трахать, насаживать на член...       Он продолжал смотреть на себя, обеспокоенно, даже с неприязнью. На ягодице остался розоватый отпечаток руки, и он дотронулся до него, вздрогнув.       Оставь отпечатки по всему телу, он должен понимать, чья собственность.       Прикрыв ладонью рот, он весь затрясся, первые слезы потекли между его длинных пальцев, но внезапно отвернул руку, на губе находилась маленькая царапина, которую я ненарочно оставил в порыве страсти. Он часто задышал, на лице писалась то боль, то злость, то страх, но больше всего читался стыд и презрение. Он ещё раз оглядел отпечаток, надо признать, я постарался — на нём остались довольно чёткие линии, по-хозяйски легшие на его ягодицы.       Он ведь тоже тебя хочет.       Неожиданно для меня, его член стал увеличиваться в размерах. Конечно, мой размер гораздо больше, однако у него он был очень аккуратный, гладкий, не то что мой, можно сказать, неказистый — искривлённый, слишком толстый у основания, а посередине длины был выпирающий бугор, отчего мастурбировать рукой не всегда было просто. То, что действительно мне подходит — мастурбировать им, насаживать до самого основания и кончать глубоко..       Он зажмурил глаза, прикрыл их рукой, а другой бесстыдно дрочил прямо передо мной. Я услышал тихие стоны, задница соблазнительно закачалась в такт движениям, мы ускорялись одновременно, мои движения повторялись за ним. Я завороженно смотрел, как он выгибается в спине и раскрывает губы в немом стоне, а потом кончает в своё отражение, как сделал и я, хотя очень хотелось быть его отражением сейчас.       Милый, я понял тебя, ты тоже ужасно этого хочешь, и я дам это тебе, ты только подчинись — я сделаю тебя самым счастливым.       Милый, однако, упал на пол и закутался в одеяло, не смея взглянуть в зеркало, казалось, дрожал от потока слёз.       Я тоже по тебе скучаю.       — Делай, пожалуйста, что я говорю, и никто не узнает, что здесь происходит, — мягко прошептал ему на ухо, напоминая, что гогот за шкафчиками никак не угаснет. Возможно, это была футбольная или ещё бог знает какая команда. Он кротко кивнул, но я видел, что он не смотрел на меня, глаза опухли от слёз, а нижняя губа грубо прикусана. Освобождая себя от одежды, он прижался ближе.       — Просто сделай это со мной, и закончим на этом, пожалуйста, побыстрее,— его голова была опущена, но я поднял его подбородок двумя пальцами, заставив посмотреть на себя.       — Рад, что ты послушный мальчик. Я изнасилую тебя нежно, тебе понравится. Я же знаю, на самом деле ты сам этого хочешь, — не моргая, я старался запомнить его лик в своей памяти, смирение и покорность, он сделает для меня всё. Он не проронил ни слова, лишь прислушивался к посторонним голосам и старался спокойнее дышать.       — Я ненавижу тебя.. жирный... омерзительный...— в его голосе слышна боль, но я понимаю, что адресована она, на самом деле, ему самому, а меня он любит, это точно.       Я усадил его, абсолютно голого, на скамью и разделся сам, не отрывая взгляда от желанного тела. Он низко опустил голову, взгляд расфокусировался, словно он присутствовал где-то в ином месте, но я не позволю бросить меня одного. Его пальцы крепко вцепились в скамью, а бедрами пытался закрыться, сжаться, голени мелко подрагивали.       Я снова заставил его смотреть на меня, кладя большой палец на раскрасневшуюся губу, остальные же пальцы охватили шею и строго держали в одном положении. Поцелуй вышел долгим и мокрым — мои пухлые губы полностью накрыли его, теперь же они были совершенно податливы, я всё тянул его к себе, проникая языком всё глубже и глубже, пока не почувствовал, как он задыхается, отпустил, но продолжал сжимать шею, оттягивая назад. Мне открылся чудесный девственный вид, я тут же впился в неё, оставляя засосы, заплетаясь в собственной слюне, я оставлял языком мокрые дорожки от одного к другому, его кадык нервно подпрыгнул, когда я поцеловал его.       — Ти-тише, пожалуйста... кто-то услышит... — умолял он, всхлипывая, а я не понимал, о чем речь, возможно, моя страсть была слышна, но мне было все равно, даже сотня людей вокруг не помешала бы мне трахнуть его. А ему было явно дискомфортно, но скоро я избавлю его от этого чувства. — Я не могу... пожалуйста... никто не должен узнать... — но я не слышал его всхлипов.       Мой массивный торс соприкоснулся с его, подрагивающим, с выпирающими ключицами и тазовыми костями, очертил их линию пальцами, подбираясь к внутренней стороне бедра, и ухмыльнулся, увидев, когда его член стал ещё твёрже. Не отказывая себе в удовольствии, я охватил его пальцами, такими толстыми, что они полностью закрыли весь ствол, и начал поступательные движения.       Он ахнул, пытаясь отодвинуться, но чем сильнее он пытался выбраться, тем быстрее двигались мои пальцы, искусно и нежно, уделяя время яичкам и головке, продвигались по всей длине. Он запрокинул голову назад, часто и тихо ахая, матерясь и, на удивление, двигаясь навстречу. Я развел его ноги в сторону и в второй рукой стал поглаживать по бёдрам, массажируя их.       — Нет... нет... а-ах! — он излился себе на живот, а в благодарность я услышал столь желанный полустон, первый в моей коллекции. Я довольно посмотрел на него, а он мотал головой из стороны в сторону, желая убежать от моего взгляда, он пытался спрятать стыд и возбуждение, что перемешались внутри.       — Я ненавижу тебя, ненавижу, ты жирный урод, и ты заставляешь меня... мне не нравится... нет, ах... — проговорил он в полголоса. Посмотрев на меня, на мой огромный живот, он отвернулся, выругавшись. Пришлось потянуть его за хвост, чтобы он снова посмотрел на меня, зашуганный, злой, смущённый. Нет, ему определено нравится.       Это было взвешивание, вопреки каким либо мнениям, я его совершенно не боялся, бояться должны меня. Мне уверенно констатировали избыток лишнего веса, а я лишь гордо поднял подбородок, с угрозой следя за реакцией окружающих, и никто не посмел проронить и слова. Я уступил место следующему, а когда очередь дошла до единственного, кто мне не безразличен, я услышал: — Недовес.       Где-то в уголках его рта промелькнула улыбка, и я понял, что он тоже гордится собой, и правильно, потому что только так мы подходим друг другу. Но когда он поймал мой восхищённый взгляд, он скривился от отвращения.       Я попросил повернуться его на бок, а сам наконец-то воспользовался лубрикантом, обмазав им пальцы, ввел один в узкое кольцо мышц, от чего любимый выгнулся до хруста в позвоночнике, плечи опустились вниз, он прикусил ладонь, чтобы не кричать, кожу покрыл густой румянец: он был так занят своими ощущениями, что не заметил, как в раздевалке стало тише, задорные голоса остались где-то вдалеке, но по-прежнему нужно было быть осторожными.       Ввёл второй палец — его задница была достаточно тугая, от того и притягивающая. Он мычал под мной, снова отвернувшись, наверное молясь, чтобы это скорее кончилось, и я понимаю его, мне уже тоже хочется войти отнюдь не пальцем. Третий вошёл практически без проблем. Он заизвивался, застонал тихо, но я слышал, как ему стало приятно.       — Нравятся мои жирные пальцы, не так ли? — так и слетела с меня довольная ухмылка.       — Убери от меня свои жирные пальцы! — он не больно ударил по ним книгой, хотя наверное, приложил немало сил, но мне было всё равно. Его прямые волосы растрепались, а я почти коснулся их. Хотелось их сжать, понюхать, прикусить, попробовать на вкус, но он упрямо продолжал отказывать мне в этом удовольствии       — Не смей меня трогать, иначе я проломлю тебе голову! — взревел он, замахиваясь учебником. Конечно, легко быть таким смелым совсем один на один.       Не смотря на свои габариты, я был гораздо проворнее, а потому он не успел нанести мне удар. Я схватил его руку и не больно заломил за спину, но так, чтобы он не смог не высвободить. Почувствовав его худое тело под мешковатой одеждой, мне тут же захотелось сорвать её с него и трахнуть, а возможно, так и случится, если никто не придет в столь поздний вечер в публичную библиотеку.       Моя рука скользнула под его толстовку, и я стал изучать рельеф чужого тела, задерживаясь на груди. От моих прикосновений он скривился и задёргался. Я сжимал и разжимал его маленькую грудь, отчего он покраснел то ли от смущения то ли от злости, гладил живот, очень впалый. В последнее время он совсем ничего не ел, оттого и ослабел частично.       — Подонок, да как ты... — прохрипел он, свободной рукой пытался высвободиться, но всё без толку, моя рука, что его нога, и то — сильнее будет. Мне не стоит труда сломать её, но мне приятно, что даже такими движениями он касается меня, своеобразно поглаживает и сжимает, что возбуждает.       Кто-то поднимался по лестнице, и мы остановились.       — Эй, поздно уже, а ну спускайтесь! — рявкнули снизу, и мне пришлось отпустить его. Он скатился на пол, прижимая руки к своему телу, ощупывал, будто призрак моей руки все ещё блуждал по нему, от чего я бы не отказался.       — Ты так прекрасен, — прошептал я, а он в изумление вскинул голову, но тут же отвернулся, произнеся еле слышно:       — А ты — уродливая свинья.       Я снова повернул его на спину и закинул одну ногу себе на плечо, упиваясь открывшимся видом. Он смотрел на меня с глубокой печалью, болью и ненавистью: руки так крепко держали ножки скамьи, что она начала трещать, он слабо зашевелил губами.       — Только тихо... тихо, пожалуйста..— просил он, глотая ртом подступающие слёзы.       Его сейчас лишат девственности, а он все о своём, словно его тело его никак не волнует, это немного странно, однако я не отступлю.       — Аа-ах! — он сорвался на крик, когда я вошёл в него во всю длину, яйца коснулись его ягодиц, и я ощутил приятное тепло. Он тут же отвлекся на мгновение, с ужасом осознавая, что мог привлечь внимание, но я лишь приложил палец к его губам, мол, старайся лучше, и начал своё движение.       Внутри него было так, как я и предполагал: туго и невыносимо жарко. С каждым толчком он становился всё податливее, а его стоны всё громче, хотя он и старался быть тише. Мой живот трясся над его вновь набухающим членом, и я наклонился ниже, полностью прильнув к любимому. Он вздрогнул всем телом, и моляще посмотрел на меня мутными глазами, не в силах сказать хоть что-то, лишь вздохи и стоны срывались с его губ.       Я расплел его волосы, и они ковром упали на скамью, красиво обрамлив лицо, от которого я не мог оторвать взгляд. От очередного толчка он тихо заплакал, а я с удовольствием слизывал его слёзы. Я не позволю тебе лить слезы, даже если тебе больно, терпи, любимый, ведь ты делаешь это ради меня.       — Я люблю тебя, очень сильно, — зачарованно шептал ему, смотря прямо в широко раскрытые глаза, полные боли. Возможно, я просто не знаю, как выглядит наслаждение, а именно так оно скорее всего и выглядит.       — Я люблю тебя, — я не слышал собственный голос, только хриплое, возбужденное рычание. Он стоял перед мной, дрожа от страха, прижатый запястьями к стене. — Ты будешь моим.       Он пытался вырваться, убежать, стирая запястья в кровь, а я просто стоял, зачарованно наблюдая за его красотой.       Толчки набирали обороты, возбуждение накатывало волнами с головой, я уже ничего не видел перед собой — только расплывчатый силуэт парня, что пытался извиваться под мной и выгибаться, удобно подстраиваясь под мой член. Разные эмоции были на его лице, но, я уверен, что это были крики и слезы бесконечного наслаждения, радости, оргазма. Но я всё не мог получить свой. Не помня как, словно во сне, перевернул его спиной вверх и вошёл снова, прижимая животом к скамье, а рукой наматывая волосы на кулак, дабы не пропускать ни одну эмоцию на лице возлюбленного.       Я входил быстро и глубоко, но нежно, мягко шлёпая по гладким бёдрам, а он искусал губы до крови, что смешивалась со слезами. Когда же они закончатся? Или мой милый настолько чувствительный и мягкий? Я уже перестал разбирать его лицо, только два ярких голубых пятна, что ползли вверх, к более темными пятнам, наверное, волосам. Его тело держало подо мной, и я уже не мог сдерживаться, замедлиться, но стараясь проникнуть как можно глубже. Он выгнулся, упав с локтей лицом на скамью, держась одними ладонями. Где-то вдалеке я услышал крики. Тонкое тело лихорадочно двигалось подо мной, билось в удовольствии, и это распаляло меня, а когда внутри стало ещё горячее, я не сразу понял, что кончил, мне хотелось трахать его до бесконечности, настолько это было хорошо. Но нельзя быть эгоистом и забирать всё сразу.       Я не спешил выходить, продлевая это ощущение, медленно двигая бедрами. Я прильнул к нему, целуя шею, гладя его живот и заметно выпирающий внизу бугорок на нём, когда я выходил, он исчезал, а когда входил, возвращался и как будто бы находился на своём месте. И каждый раз при этом всё тело дергалось подо мной, опадало.       Обнимал его до тех пор, пока взгляд полностью не прояснился, и я осторожно вышел, шумно выдыхая.       Мой же любовник тут же сполз на пол, когда я перестал его держать.       — Я....ты... — всхлип. — Это... — он не смог договорить, только разразился бесчисленными рыданиями.       Я нежно погладил его по голове, прижимая усталое тело к себе и целуя в распухшие губы. Он попытался поглалить меня, но как-то странно поцарапал, и руки безвольно упали вниз, когда я стал сплетать наши языки.       — Теперь, я надеюсь, ты понял, что не нужно смущаться, и быть со мной, — проворковал ему на ушко, а затем игриво укусил его, уже планируя, как мы съедемся, и он всегда будет под мои контролем.       Он смотрел на свои порезы, покорно упав мне в руки, перебирал их пальцами, считал и очерчивал странные линни вдоль рук...