Benevolentia Coercitiva

      Когда за Аль-Хайтамом наконец закрылась дверь, спальня наполнилась гулким и неритмичным дыханием Кавеха. Он остался один на один с остывающей постелью, которая все еще хранила чужое тепло и тот самый прямолинейный посыл, от которого внутри разворачивались двоякие чувства. Состояние Кавеха напоминало гремучую смесь из противоречивого предвкушения и парализующего ужаса. С одной стороны, честность Хайтама и его прямолинейость в вопросе чувств вызывали приятную ответную дрожь, которую едва ли можно было игнорировать. Тело, изголодавшееся по безопасности и ласке, невольно отзывалось на эту настойчивую близость. ​      С другой стороны, откровенные прикосновения мгновенно взбудоражили тени из глубин памяти, которые Кавех отчаянно пытался запереть на дне своего подсознания. Стоило ему почувствовать признаки хайтамовой заинтересованности, как перед глазами вспыхнули рваные кадры из прошлого: химический привкус во рту, негнущиеся обессиленные конечности и лишенный не то что любви, но даже пощады, грубый секс. Для Кавеха чужое возбуждение слишком долго было предвестником боли и полного стирания его «я» под действием разных веществ. Мысль о том, что он снова может стать лишь инструментом для чужого удовольствия, обожгла его изнутри. Если так случится, проще убить себя.       «Это не он! Это Аль-Хайтам. Он подлец, но не чудовище. Он не сделает ничего против моей воли. Больше не сделает. Наверное…» — Кавех стал успокаивать себя, пытаясь переспорить собственные мысли, и зажмурился так сильно, что стало больно.       Что ж, надо брать себя в руки. Его все-таки ждут.       Собирался Кавех медленно и тщательно, как будто бы на казнь, а не на завтрак, хотя, если подумать, ничего неприятного его уж точно не ждало. Ему просто не хотелось слушаться Аль-Хайтама. В то же время, каждая застегнутая пуговица на свежей рубашке словно возвращала ему крошечную порцию долю над собственной жизнью. Перед выходом из комнаты он вскинулся и расправил плечи: какая бы драма не происходило внутри, наружностью своей он не собирался показывать ничего, кроме своей уникальной изящной уверенности.       Когда Кавех изволил спуститься в столовую, Аль-Хайтам уже покинул особняк. Снаружи его ждал служебный автомобиль и плотный график встреч в офисе компании, которая, в отличие от его личной жизни, не прощала пауз. Пока водитель вез его через утренние пробки, он успел просмотреть отчеты по европейскому рынку, лаконично, но тепло ответить на пару сообщений от родителей и дать начало процессу юридической очистки имени Кавеха.       ​Хайтам действовал планомерно и уверенно. Семь лет ожидания научили его терпению, но теперь, когда главный актив был возвращен в область его влияния, он не собирался терять ни минуты. Громкий скандал с банкротством, разрушения на объекте, грозящий тюремный срок — все это требовало не только денег, но и бесцеремонного вмешательства юристов и пиарщиков, а также нарушения ряда моральных и этических норм, но для Хайтама их соблюдение еще с детства стало опциональным вопросом. Он сделает все, что потребуется.       ​Кавех тем временем уже с незаинтересованным видом ковырял свой завтрак, время от времени недоверчиво косясь на свою сегодняшнюю спутницу: высокую, крепко сложенную женщину в смелом кэжуале и с небрежной укладкой. Он, честно говоря, завидев ее, проглотил язык: аура ее уверенности словно заполняла просторное помещение. Теперь он чувствовал себя неловко, поскольку даже не нашел в себе смелости поздороваться с ней, а это, знаете ли, некультурно и вообще обидно.       Но она, надо сказать, не выглядела обиженной. Она выглядела так, словно ее в этой жизни вообще мало что способно побеспокоить.       ​— Хайтам сказал, что ты инженер, — женщина даже не повернула к нему головы, так и продолжив смотреть через стеклянные двери террассы на пейзажи расцветающего сада. Голос прозвучал ровно, без тени того заискивания, к которому Кавех привык за последние годы. — Чуть ли не дворцы строил, да? Ты, парень, крут. Жаль, что все так обернулось. Я Дэхья, кстати, если тебе интересно. ​      Кавех замер от неожиданности. Действительно, жаль. А Хайтаму обязательно было ставить в известность обо всем случившемся своих подчиненных? Ему нравилось что ли, что кто-то находится в настолько уязвимом и зависимом от него положении? Или дело просто стало настолько громким, что о нем не говорил только ленивый? Что одно, что другое звучало паршиво. Раскидистые плечи медленно опустились.       — Я Кавех, но ты наверняка в курсе, — он меланхолично отодвинул от себя тарелку с едой и лег на стол, лбом уперевшись в собственные предплечья. Будучи уверенным, что еще ночью он наплакался на годы вперед, Кавех только разозлился на подступивший к горлу ком. — Зачем ты здесь? Следить, чтобы я не сбежал? ​      — Ну-у, ты за кого его держишь? — рассмеялась Дэхья, кажется, искренне. Кавех услышал, как она подошла и села на соседний стул. — Не знаю, что там у вас было до настоящего момента, но зато знаю Хайтама лет десять, и поверь мне, он сделает все, чтобы с твоей милой головки не упало и волоса.       Кавех не нашел, что ответить. Не потому, что не знал, а потому что хотел высказать все, что об этом Аль-Хайтаме думает, да только едва ли это было уместно в его доме, за его столом и в диалоге с его подчиненной.       Дэхью тишина начала потихоньку то ли волновать, то ли раздражать.       — Ладно тебе! Да, предали. Да, влип. Это будет тянуться за тобой какое-то время, ну и что, дерьмо случается. Это не повод самому барахтаться в своих страданиях и отвергать предложения помощи, — она звучала скорее растерянно, чем возмущенно, ведь особым талантом в красноречии, а тем более — в словесной поддержке, не отличалась. ​       Кавех все-таки поднял на нее взгляд, но лишь потому, что не мог позволить себе продолжить так распускать нюни перед женщиной. Дэхья протянула ему руку — широкую, мозолистую, не похожую на холеные руки Хайтама, но от женщины, как и от него, исходила та же почти пугающая надежность. Кавех сдался. ​      — Вот так, пошли, купим тебе шмоток пороскошнее, и инструменты, какие захочешь. Да хоть в аквапарк пойдем, если ты такое любишь. Карточка Хайтама сегодня должна хорошо потрудиться, иначе он подумает, что я хреново работаю.       Кавеха почему-то затошнило. Замечательно. Теперь он официально превратился в дорогостоящее имущество, которое нужно охранять, выгуливать и баловать. Без лишней наивности он понимал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что за каждое полученное благо с него затребуют сполна. Свою беспомощность он еще никогда не ощущал настолько явной.       Он подчинился обстоятельствам.       ​— Идем, раз велено, — бросил он как можно безэмоциональнее, стараясь, чтобы голос не выдал его тревоги. ​      От Дэхьи пахло порохом, крепким кофе и чем-то по-настоящему живым — не той стерильной роскошью, которой был пропитан дом Аль-Хайтама. У нее была большая, нет, огромная машина, в которой играл альтернативный рок, а на солнцезащитном козырьке над пассажирским сиденьем были закреплены фотографии ее и какой-то миловидной рыжеволосой девушки. Кавех смог вдохнуть полной грудью — такие атрибуты интересной и насыщенной, хоть и чужой жизни, возвращали его в чувства.       Надо сказать, это был, пожалуй, единственный приятный момент за всю их поездку.       В торговом центре Кавех чувствовал себя бездомным псом в мясной лавке. Когда Дэхья подталкивала его к стеллажам, он едва касался ткани и тут же отдергивал руку. Ценники казались ему абсурдными.       — Ну чего ты так переживаешь, — женщина следовала сторого за ним, стараясь запомнить вещи, которые вызвали у Кавеха интерес. — Примерь уже хоть что-то, я уверена, тебе пойдет все, за что бы ты не взялся.       Кавех молчал. Дэхья же отступать не привыкла, а потому продолжала настойчиво зудеть над его ухом. В конце концов, она и не таких уговаривала! Правда, преимущественно насильственными методами. ​      — Послушай, — Кавех наконец не сдержался и повернулся к своей спутнице, и в его глазах было столько упрямства, что на секунду он будто снова стал тем самым гордым архитектором. — Я ценю, что ты не лезешь мне в душу. Но я не могу. Каждая вещь, купленная на его деньги, будет только очередным напоминанием, что я уже ничего в своей жизни толком не контролирую. Даже чертов гардероб! ​      Он развернулся и направился к выходу. Ему было все равно, что скажет Аль-Хайтам и какой выговор он сделает Дэхье. Все, чего он хотел — это оказаться там, где не нужно было делать вид, что он может себе хоть что-то позволить.       ​— Поехали назад, Дэхья. Передай своему боссу, что «любовь всей его жизни» оказалась непригодной для того, чтобы носить брендовые тряпки.

***

      ​Вечернее солнце лениво сползало за горизонт, окрашивая просторную гостиную в густой янтарный цвет. Кавех сидел на диване, подтянув колени к подбородку. Он проиграл этот бой. Дэхья просто проигнорировала его протесты, и, пока он мерил шагами парковку, она сгружала в багажник все, к чему он прикоснулся хотя бы взглядом.       ​— Ну и чего ты надулся? — голос Дэхьи был снисходительно-смеющимся. ​       Она стояла у входа, скрестив руки на груди. На Кавехе была одна из «тех самых» рубашек из невесомого хлопка цвета слоновой кости, с жемчужной отделкой на оголенной спине, и узкие брюки, подчеркивавшие его приближающуюся к нездоровой худобу. На плечах красовался пиджак темно-изумрудного цвета, который Кавех недовольно сжимал пальцами. ​      — По-моему, наш заказчик будет в восторге, — она бросила взгляд на часы, прикидывая, что упомянутый как раз должен вернуться с минуты на минуту. ​      — Это инвестиция, Кавех. Привыкай к терминологии этого дома, — она подошла ближе и бесцеремонно накрутила прядь золотистых волос на палец. — Ты думаешь, Хайтаму нужна твоя благодарность? Ему нужно, чтобы ты привыкал к новой жизни. К жизни с ним. Чем быстрее ты начнешь показывать, что ты вливаешься в это ритм, тем быстрее он перестанет на тебя давить. Смекаешь?       ​В этот момент тяжелые кедровые входные двери распахнулись. Спокойная тишина дома мгновенно сменилась аурой властного присутствия. Шаги Аль-Хайтама приближались. Дэхья подобралась, а Кавех застыл, боясь поднять глаза. Он чувствовал себя так, словно только что обсуждал что-то незаконное и был пойман на этом с поличным. Дневной протест испарился, сменившись осознанием: на самом деле он не готов разочаровывать последнего человека, который видит в нем хоть какую-то ценность. ​      Хайтам остановился в арке дверного проема. Он снял пиджак, небрежно бросив его на спинку ближайшего кресла и чуть ослабил узел галстука. Его взгляд быстро просканировал комнату и замер на Кавехе. В глубине его глаз вспыхнули искры чего-то, с чем Кавех был еще не знаком. Восхищение. ​      — Дэхья сообщила, что ты был… строптив, — голос Хайтама звучал ровно и низко, без оттенка недовольства или раздражения. Он продолжал изучать взглядом Кавеха, и размеренным шагом направился в его сторону. — Но результат превзошел мои ожидания. Тебе идет этот цвет. ​      Он протянул руку и коснулся воротника нового пиджака, заставляя Кавеха вздрогнуть. ​      — Спасибо, Дэхья. Ты свободна.       ​Когда за ней закрылась дверь, Аль-Хайтам вернулся всем своим вниманием к созданию неземной красоты, сидящему прямо перед ним. ​      — Сногсшибателен, — он огладил чужое плечо, самыми кончиками пальцев коснулся шеи и подбородка, отчасти удивленный тому, что от его прикосновений не сбегают. — Скоро привезут ужин. Помнишь наш уговор, душа моя? Я ожидаю, что ты составишь мне компанию.       Кавеху страшно хотелось съязвить и оставить Хайтама ужинать в компании его амбиций. Все эти игры в гляделки и беспардонные прикосновения заставили его лишь яснее почувствовать себя какой-то неодушевленной декоративной деталью. Но Дэхья была права: чем быстрее он начнет принимать правила игры (или, по крайней мере, разыгрывать принятие), тем быстрее уснет хайтамова бдительность. ​      — Раз уж у нас уговор, я не собираюсь его нарушать. Но особо не привыкай, — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула тень того прежнего настырного Кавеха. — Отнесу покупки в комнату и вернусь.       ​Спустя несколько минут он снова оказался внизу. Столовая встретила его мягким полумраком и ароматом специй — кажется, на ужин их ждет восточная кухня. Хайтам во главе стола уже сменил рубашку на домашнюю, темно-серую. В руке у него была какая-то книга в безликой обложке — привычка, которой он не изменял со студенчества. В этом облике он казался менее пугающим, почти уютным.       ​— Присаживайся. Рад, что ты решился составить мне компанию, — Хайтам указал на стул по правую руку от себя. ​      Ужин проходил в тишине. Хайтам наблюдал, как Кавех почти не притрагивается к еде, лишь время от времени отпивая вино из бокала, и это вызывало у него беспокойство. По словам Дэхьи, он также отказывался от еды в течение дня, а значит не ел уже, по меньшей мере, около суток.       ​— Ты почти не ешь, — осторожно нарушил тишину Хайтам. — Почему? Не нравится выбор блюд? Или мое присутствие перебивает аппетит?       ​В его голосе была азартная усмешка. Он слышал, как Кавех усмехнулся в ответ, но более ничего не изрек. В таком случае, самое время переходить к активным действиям.       Решив, что договариваться здесь бесполезно и конфисковав у Кавеха нож и вилку, Аль-Хайтам самостоятельно стал разделять блюдо на небольшие кусочки, чтобы с большим удобством накормить бойкотирующего. Он ловил себя на диссонирующих мыслях: в любой другой ситуации Хайтам никогда не стал бы заниматься подобным, как минимум потому, что ему это не по статусу. Но сейчас для него единственной потребностью выступает убедиться, что Кавех ест, а значит, он может ненадолго принебречь своими принципами и манерами.       Так, в целом, и случилось.       ​— Открой рот, душа моя. Ты сильно похудел, нужно есть, чтобы восстановиться. Давай. ​      Кавех не стал разыгрывать сцену излишней гордости — хмель сделал его покорным. Он принял еду из чужих рук, чувствуя, как яркий вкус раскрывается на языке. А потом еще раз, и еще, чувствуя странное удовлетворение от того, как Хайтам смотрит. Атмосфера между ними переставала быть нейтральной.       ​— Спасибо, — прервал он Хайтама, когда неловкость наконец взяла верх. — Достаточно.       Тот без колебаний отложил приборы.       — Теперь мне каждый раз нужно будет собственноручно кормить тебя, чтобы ты не заморил себя голодом? — усмехнулся мужчина, хитро глядя из-под челки и делая глоток вина. Не то, чтобы он был против.       — Если даже и так, — с вызовом произнес Кавех. Он явно уже захмелел. — Что тогда? Откажешься от меня, как от бракованного?       — Боюсь, что нет, — неожиданно серьезно для такого провокационного разговора ответил Аль-Хайтам. Он знал, что Кавех рассчитывал на другой ответ, или хотя бы на возможность поспорить, но не в этот раз. Тот раздосадованно вздохнул, но скорее для вида, чем от печали.       ​Остаток ужина прошел в вязком, уютном спокойствии, они лениво перебрасывались фразами о прошедшем дне, погоде, работе Аль-Хайтама и даже о Дэхье. Кавех ловил себя на том, что иногда почти искренне улыбается. Ему просто хотелось на пару часов забыть о своем положении. ​      Позже, когда безопасные темы иссякли и тишина затянулась, Кавех медленно поднялся. Вино приятно кружило голову. ​      — Пожалуй, на сегодня хватит. Спасибо за вечер и ужин. ​      Он покинул столовую, чувствуя на спине внимательный взгляд Аль-Хайтама, но на этот раз тот не вызывал желания немедленно сбежать.

***

      Особняк погрузился в глубокую, бархатную синеву ночи. Аль-Хайтам стоял у окна в своем кабинете, глядя на далекие огни города, но видел он лишь события прошедшего вечера. Его Кавех — расслабленный, разомлевший от вина, с той самой полуулыбкой, которую мужчина выкупал у судьбы семь долгих лет. И чертовски, чертовски красивый. Настолько, что руки сводит от желания к нему прикасаться.       Он открыл сейф. В маленьком бархатном футляре покоилась вещь, которую он заказал у лучших ювелиров еще полгода назад, когда масштабы катастрофы Кавеха только начали нарастать. Разумеется, он не знал, что все сложится так, как сложилось, но он надеялся, что судьба все же столкнет их.       Это была подвеска на тонкой цепочке — золотое перо, инкрустированное изумрудами редкой чистоты — яркими, но изящными, под стать Кавеху.       Хайтам бесшумно шел по коридору. У двери Кавеха он на мгновение замер, прислушиваясь тишине за стеной — вероятно, тот уже спал, и Хайтаму это только на руку. Медленно нажав на ручку, он вошел.       В комнате пахло ночной свежестью из открытого окна, дорогим маслом для волос и тем самым теплом, которое исходит от человека, хотя бы на время нашедшего покой. Кавех спал, уткнувшись лицом в подушку, разметав по ней влажные золотистые пряди. В слабом свете луны, пробивающемся сквозь шторы, он казался сказочно красивым и бесконечно хрупким.       Хайтам подошел к кровати. Он не стал будить его, хотя желание коснуться этой нежной, теплой ото сна кожи было почти невыносимым. Вместо этого он осторожно поставил футляр с укарашением на тумбочку рядом с будильником.       Под бархатное дно он подложил сложенный вдвое листок плотной бумаги. Его почерком — четким, строгим, напрочь лишенным вензелей — вероятно впервые были написаны столь сентиментальные строки:       «Душа моя,       Прими этот скромный подарок. Прости, мне неизвестны твои вкусы по части украшений, но когда ты будешь готов, надеюсь, ты мне о них расскажешь. Это изделие в свое время зацепило меня своим изяществом, и с тех пор ждало своего часа.       Если позволишь, у меня к тебе просьба. Не надевай его просто так. Нам пока сложно друг с другом, но я хочу верить, что это пройдет. Поэтому, мне бы хотелось, чтобы эту подвеску ты надел только в том случае, если в какой-то момент почувствуешь, что со мной рядом тебе хорошо. Я пойму, если этого не случится. Это тебя ни к чему не обязывает.       Встретимся за завтраком,       Х.»       Хайтам был бы рад задержаться и понаблюдать за прекрасным в своей безмятежности юношей, но в его кармане настойчиво вибрировал телефон — на него приходили суммы, адреса и другие странные детали. А потом пришел файл, которого он ждал больше всего. Протокол задержания.             Кажется, виновный в разрушении жизни любви всей его жизни был, наконец, пойман. И очень скоро получит по заслугам.