k*pfputsch

от ботинок начищенных до предела даже сейчас, кажется, до сих пор, несёт химическим запахом лака для обуви и чем-то вроде парафина вперемешку с тоской промозглой. или это запах помещения, въевшийся в стены? цоллера он, по ощущениям, преследует. и почему-то всё циклично приводит к одному и тому же. фредерик исподлобья смотрит, на одном колене стоя. ищет в чужом взгляде позволения или какого-то отторжения. ни того, ни другого, как жаль. у дитера в лице выученное цоллером назубок безразличие даже без капли какой-либо заинтересованности, но с готовностью удивиться. жги, рядовой. твой час настал походу. может быть, всё, что было раньше, было фикцией. типа специальной искусственной программой, которая работала только для того, чтобы в конечном итоге привести фредерика к этому моменту, независимо от его жизненных выборов и решений. всё, начиная от его рождения и заканчивая сейчас. ради этого даже война началась. ради того, чтобы милашка фредерик оказался здесь. осталось только оправдать миллионы смертей безымянных солдат, чтобы всё это не было зря. подбирает пальцами развязавшийся шнурок чужой обуви. второй. держит без натиска, будто только касается лишь. утончённость, граничащая с нежностью. не принято так, но цоллеру подстать. между собой их скрещивает да затягивать начинает. что-то вроде воланда и маргариты или иисуса с иудой. движения мееедленные, осторожные. видно, что ошибиться боится, будто мину обезвреживает. одно неровное движение — смерть. или сладкое забвение, каждый сам для себя выбирает, что ближе. фредерику, наверное, ближе освобождение. фредерику не важно: мёртвым стать или живым оставаться. главное, что умер бы в ногах у майора. умер бы, отдавая долг. это ведь он и есть, да? скорее причастие, которое обнулит счётчик грехов, позволяя грешить заново. в случае смерти фредерик не успеет — сразу в рай. а дитеру, наверное, ад достанется. хотя подождите, а в рай в нацистской форме пускают вообще? или просто момент растягивает, лишь бы подольше. лишь бы подольше во власти офицерской находиться и взгляд эфемерный его на себе ощущать. не знает, почему вообще начал. как-то само. так, наверное, надо. а хельштром сверху вниз смотрит да наблюдает. только когда пепел стряхивает, руку подальше от цоллеровской макушки отводит. проницательность, граничащая с заботой. не обжечь и не замарать бы и без того в грехах измазанного рядового. не мешать бы, чтобы раньше времени не остановился. прям-таки стоят друг друга. кто больше себе пиздит. фредерик, наверное, вообще не пиздит. не потому что не умеет пиздеть [хотя, действительно не умеет], а потому что не думает. если бы пытался подобно дитеру в отрицалово уходить — с ума бы сошёл. для цоллера всё это — любимая игра. не карточная вроде покера, в который играют только наделённые умом и с деньгами, а что-то вроде таскать мячик или приносить палочку, чтобы потом почесали за ушком. фредерику не больно. не ненавидит себя за свои действия, не доводит себя мыслями перед сном, в которых тонут и захлёбываются все овцы после третьей. только одно — рядом быть и не по своей воле заёбывать. второе, наверное, драму ломает, только от правды бежать незачем и нельзя. не получится. а не заполнение ли это пустоты внутри и детская потребность прибиться к кому-нибудь старшему по званию? не нужда угождать ли, чтобы быть полезным и/или нужным? что-то около зависимости, о существовании которой даже не догадываешься. когда начинает ломать, просто приходишь снова. не задумываешься, зачем слушаешься, когда что-то ноет под ложечкой. не задумываешься, потому что знаешь, почему. возвращаешься в излюбленные холодные руки со свастикой на плече и снова растекаешься в них серафимовой окисью. в этом ведь нет ничего плохого, верно? пугает только приближение момента, когда всё закончится. а закончится всё скоро. не гоже рядовому отдыхать в париже и смотреть киношки в модном кинотеатре с симпатичной француженкой, пока война идёт. кому-то ведь надо умирать. цоллер первый на очереди. ведь война хуйня, главное — манёвры. главное — театральная смерть от выстрела в голову милашке гордости нации. такая, что дробь угодит в глаз, а на его месте окажется что-то около переспевшей вишни, которую раздавили безжалостно, чтобы косточку вытащить. курит дитер тоже сейчас медленнее. тоже момент растягивает. сквозь табак тлеющий лицезрит солдатскую аккуратность. фаянсовая и легко разбиваемая, будто фредерик майора ранить боится. переживает, не сделает ли чего лишнего, не позволит ли себе слишком много. а если позволит, то обязательно простят. достаточно только в глаза стыдливо опущенные посмотреть, так и со взглядом чужим не встретившись. у хельштрома что-то под ключицами застревает и колется. как колючая проволока или застрявший меж рёбер свинец. трогательно, не правда ли? ощущение неправильного. будто бы так не должно быть. будто бы прекратить нужно. не знает, почему допускает это и сам вливается. нет, так точно не должно быть. у него нет свода самовыстроенных или уже до этого выдуманных и чётко установленных правил с готовностью их чтить и верно исполнять. у дитера нет конституции. нет чувства внутреннего долга, понятий о добре и зле. нет даже эмпатии и банального человеческого «жалко». дитеру похуй. только ожидаемое от него послушание и выполнение своих обязательств, от которых некуда деться. от которых и незачем куда-то бежать, ведь дитер там, где он должен. дитер тот, кем является. там, где он нужен, и в том положении, в котором должен быть. уже доделанный и завершённый. но всё равно оно вновь и вновь возникает. неправильно. просто закона соответствующего не предусмотрено. как будто даже не похуй всё-таки. у хельштрома под рёбрами вечная мерзлота. потрогай, дитер, грудную клетку. чуть левее, да. чувствуешь? это типа называется herz. та самая штука, которая без устали толкается внутри, гоняя прогорклую кровь, и заставляет это раз за разом испытывать. та самая, что всем мешает жить, но без которой жизнь, как жаль, закончится. этакая божеская неосмотрительность. вырвать бы наживую и в рейн сбросить, воду кристалльную тёплой кровью испачкав и создав под ней кратковременные разводы. хоть как-то избавиться. а фредерик в зубках принесёт и под ноги бросит, хвостом завиляв и остренькими клыками заулыбавшись. подумав, что это ему игрушку его любимую бросили. весь мокрый и слегка грязный будет так же смотреть и ждать сладкого «умничка, мальчик». это его злой берег или вроде того. то, откуда всё начинается и где заканчивается. фредерик отстраняется слегка, лицо поднимает к майору скорее не с вопросом, а ища благосклонности/ выжидая кивка или просто какой-либо реакции. она ведь должна последовать? у цоллера в верных глазах жажда одобрения до учащения пульса и приоткрытых губ. смотрит так, будто его откуда-то сверху окликнули. вопрос только: штурмбаннфюрер или господь. это две крайности одной и той же сущности. по крайней мере, для фредерика. майор никогда не ошибается, а от воли его зависят чужие судьбы; даже людей он читает, заведомо зная их мотивы и рассчитывая дальнейшие действия. чем тебе не распятие? лишь венка тернового не хватает. вспороть бы тело да вытащить, на голову надев. только с цоллером его инсайдерские способности дают сбой. говорят, дурака, что не задумывается, никогда не прочитаешь и не выучишь. правы, получается. ждать и наблюдать остаётся только, что на этот раз. и каждый такой дитер заранее ожидает. чувствует их приближения внутренне. подкожно. как-то не до конца ясно. один из них разворачивается прям перед его лицом. а вот и оплошность. непредусмотренное обстоятельство. случайность. с сигареты пепел своевольно слетает и падает на носок сапога, пролетая у рядового прямо перед жалостливой милой мордашкой. проглядел. засмотрелся ты, дитер. обычно засматривается всегда фредерик. каждый раз, снова и снова. смотрит украдкой с самых разных ракурсов и при разном освещении. скоро запомнит майорское лицо вплоть до миллиметров и каждого оттенка кожи. или уже запомнил. запомнил хорошо, что даже в мыслях всплывает иногда. всё чаще и чаще, даже в самые неподходящие моменты. всякий раз глаза закрывает, чтобы представлялось лучше. офицеровы венозные руки и капиллярная шея с чертой вечно напряжённой челюсти. движения сумбурные, импульсивные, неоднородные, но рассудок шатающие до одури. голову поднимает к верху, подставляя лицо под капли душа, пока по телу липким мёдом растекается фуксийная истома, заполняя собой всё пространство и добираясь до мозга. безбожная пошлость. типа фу. иногда открывается какое-то второе дыхание, что не знаешь: быстрее инфаркт словишь или всё-таки кончить успеешь. господь всё знает. дьявол посмеивается рядом и хавает попкорн. кстати, фредерик всегда успевает. а после воздух жадно глотает, где оседает томное послеоргазменное изнурение, отчего надышаться не может. прямо как перед смертью. неаккуратные брызги спермы — звёзды с картины ван гога; стирает их со стены душевой, пальцами смешивая с водой струящейся. ощущается, как распустить в башке узелок нервов. попытка расслабиться и выгнать из мыслей нарастающую похабщину. никогда не пользовался ни шлюхами, ни готовыми лечь под него француженками без имён. на приличную девочку ни денег нет, ни желания. девочка не толкнёт его грубо в стену и не возьмёт сзади без прелюдий. а ещё у девочки нет ssовской формы с штурмбаннфюрерскими петлицами. для цоллера это, можно сказать, определяющий критерий. фредерик сейчас тоже не задумывается. он в принципе особо никогда не задумывается. голову опускает и пальцами пепел упавший стряхивает. следы остаются — нужно тщательнее. хельштрому дым попадает в глаза, затмевая вид будто специально, цензурит, будто он смотрит на что-то запрещённое. запрещённое или нет, но нечто сакральное точно. цоллер привык всё делать идеально, когда дело касается дитера, хотя от перфекциониста в нём только две буквы, встречающиеся в имени. сейчас ещё аккуратнее, чем прежде. вытирает белёсый след до былого блеска, пачкая кожу ладони. умница, фредерик. если бы понадобилось, нагнулся бы пониже да языком слизал пепла остатки как дорогая и самая безобразная шлюха. глаза поднимает преданно так же, как в прошлый раз. а дитер всё холоден так же, как и в прошлый раз. будто вот-вот и пнёт его сапогом, как негодного пса. дитер его презирает до оскомины под языком. но не пинает. как мило, да? хельштром почти уж докуривает, а цоллер смотрит так, будто сейчас язык высунет, предлагая себя сделать удобной пепельницей, что всегда под рукой. как в те разы, когда слюнявит чужие пальцы вместо офицерского плевка. на деле же команды ждёт. на похвалу не надеется даже. разве это не было бы странным? не дождавшись, тянется встать. приподнимается, опуская без разрешения ладони штурмбаннфюреру на бёдра-точку-опоры, от чего по офицерскому телу волна внезапно проснувшейся ненависти проносится вместе с приливом крови к низу живота. не хочется признавать, да. это тоже непредусмотренное обстоятельство. тоже случайность. и от этого цоллера хочется уничтожить прям здесь и прямо сейчас. чтобы больше никогда не повторялось. резкость тоже в каком-то смысле случайна. защитная реакция со скопившейся внутри огнеопасной злобой, что по непреднамеренному стечению обстоятельств среагировали вместе. дитеру просто требовался маленький неосознанный повод. кнопка взрыва, которую цоллер случайно задел, какая неосторожность. нет-нет, это не рефлекс. нееет, дитер не почувствовал себя уязвимым. всё так и хочется разоблачить, да? грубо толкает его к ближайшей вертикальной поверхности и локтем в стену вжимает, правой рукой так же впечатывая чужую на уровне запястья. не знает, почему так среагировал. невольно осёкся. не успел в моменте подумать. в пизду, зачем вообще думать. пускай будет, как будет. просто так легли карты, и не в их это власти. фильтр меж зубов зажимая, выдыхает томно, будто вот-вот и загрызёт насмерть, забрызгав всё вокруг вспенившейся кровью, которую будут отмывать ещё неделю. в глазах только избыточная ненависть с отвращением, не более. не жалко, даже если фредерику больно. если так, то даже хорошо. так правильно. —скотина. очень неблагодарно. неоднородная парестезия — подлость человеческого тела. своего рода реакция на что-то внезапное. по ощущением, будто где-то рядом ебануло снарядом. а фредерику даже нравится. и фредерик усмехается до изнеможения лукаво. как-то несуразно и пьяно, будто его не могут сейчас убить в любую секунду, прокусив своевольно пульсирующую сонную артерию. будто не может быть сейчас такого, что какой-то его вдох окажется последним. будто дитер злится понарошку. во всяком случае, цоллер знает, почему. а значит, бояться не стоит. всё приводит к одному и тому же. цикл. шею горячий выдох штурмбаннфюрера обжигает. кажется, третья степень точно, что кожа обуглится и до кости достанет, светом её озарив. фредерик под ним выгибается, позволяя обжечь ещё раз. этакий мазохизм, уничтожающий напалмом клетки мозга и разрушающий оставшийся каркас рамок. такой, что дотла сгорают оба. только фредерик — потому что тащится, а дитер — потому что ненавидит. себя, может быть, тоже. гораздо проще не думать об этом. закрыть глаза и делать вид, что ты вообще не при делах, и хуй у тебя на рядового ни в коем случае не встаёт. нужно найти себе оправдание. хотя нет, не нужно. всё в порядке. так должно быть. знакомые на слух ноты вагнера где-то то ли снаружи, то ли из-за стен без оттенков сочатся. отражаются рефракцией от каждой поверхности и доносятся чем-то вроде эха, ощущаясь обрывками памяти в недрах мозга, которые внутри черепной коробки звучат по памяти. национальное радио, которое слушают почему-то все и которое провели и до парижа. а цоллера-таки мажет. реально, бля. по стенкам стекает, бля, горячим воском, под ногтями после затвердевающим. и нраааавится. что-то вроде экстаза на своём пике. такого, которого не ожидал, оттого и прёт сильнее. приподымает голову повыше, вспалённо смотрит в глаза хельштрому искоса, как загнанная жертва, которая совсем даже не против происходящего, пока дитер из всех сил себя сдерживает. или просто навредить не решается. мягкие взъерошенные волосы и милые глазки, в которых зрачки едва умещаются. не хочется разрушать такую сакральную неееежноость, созданную природой из того, что оставалось. фредерик — дань легкомыслия. дитер — квинтэссенция безучастия. гестаповское золотце с сырыми внутренностями и злыми глазами. судьбоносная стрелочка очерчивает новый круг бесконечности. цикл. плевать, дитер, дерзай. видно же, что хочешь. будто бы кара небесная тебя прям-таки сейчас и настигнет. для наказания достаточно одной мысли, а действовать ты начал давно. можно, дитер. ничего страшного. стань сам наказанием. это так, гротескные краски. бог — последнее, во что верит хельштром. даже нюрнберг в списке повыше будет. а кстати, фредерик верит в идеологию. реально прям, воспринимает как факт, как что-то настоящее и правдивое. только почему-то людей убивать жалко, несмотря на то, что вместо бога у фредерика — дитер. а заповеди его — убивай и прелюбодействуй. достаточно просто. на войне нужно во что-то верить. не в немецкое радио или арийскую расу — во что-то духовное и непостижимое до конца. цоллер верит в наигранную лыбу, зализанные волосы и запах дорогого табака, который впервые поробовал, когда уверовал. цоллер верит в хельштрома, целиком отдаваясь. всего себя и с концами. а дитер выпивает его как шнапс и до последней капли, что даже на дне стакана не остаётся. типа полностью. германия летит к чертям как самоубийца, давящий на газ, и фредерик хочет с ней. когда прага и берлин, лондон и париж будут догорать дотла, всё не закончится. не типа смерть, перерождение. это было бы слишком безумно. фредерик навсегда останется в коридоре генштаба, где умные картины, ненужные полуколонны, красненький коврик, холодно и едва есть свет. дитер обязательно окажется рядом. слишком, может даже. снаружи будут рассыпаться в прах обглоданные хаосом остатки столицы, а фредерик будет прижиматься к майору, как к батарее. поёрзает, но не замёрзнет. это тоже часть его веры. а всё-таки, в этом есть что-то красивое и задушевное. хоть памятник делай. две жертвы самой кровопролитной войны и своего общего порока. делят его поровну. хельштром коленом давит в чужой пах, приподнимая яйца. вальтер бы наставить для пущей эпатажности и курок взвести. со стороны смотрится неприлично до бессовестного желания и тесноты. не привыкать, чего уж. господь томно вздыхает. настолько, что сложно сказать, действительно ли любит собою сотворённое. что-то вроде ошибки. а фредерик в дитера власти невинно-наивный и сентиментально-беззащитный. хочется раздавить, как котёнка. для этого даже есть все возможности. отдаётся моменту, как чему-то должному. так определённо нужно. бля, реально необходимо. —надавите слегка. чувствуете? воздух подвально сырой, действует как помутнение сознания или в духе того. доводит до искажения объективной реальности и рукавом стирает здравый смысл. он был? не важно. выносит его за скобки и сокращает нахуй. это слишком. типа за гранью. наказания так и не происходит. даже предупреждения. сколько секунд прошло? пять? десять? странно, что фредерик всё ещё может говорить. странно, что всё ещё жив. взгляда не уводит, даже не жмурится в ожидании удара а-ля возмездия [стоило бы, наверное]. даже глаз не смыкает, когда дым от сигареты жжёт глазные яблоки до покраснения. знает наверняка, что дитер послушается. неосознанно. скорее по принципу «интересно зачем». хельштром большой палец прижимает плотнее, тесня чужие мышцы и сухожилия с выступающими венами. сквозь тонкую кожу запястья пульс чувствуется. частит неосторожно, будто его сердце кнутом подгоняет, чтобы не остановился и фредерик не умер [и опять-таки, сейчас он тоже не против]. примерно столько же у дезертира перед расстрелом или перед заглатыванием ампулы цианида, когда уже выбивают дверь. ритм сбитый, как и вся его служба. никакой дисциплины. господь докуривает и посылает всё к чёрту. нахуй, если угодно. считай, дитер. один, два... —сколько? воу, хах. неожиданно даже. фреееедерик, сама нежная наглость и непредсказуемость с винтовкой в руках и щенячьими глазками. не верится, что он действительно существует. возможно, дитера просто где-то наёбывают. несколько сантиметров расстояния достигают стадии кипения, плавят мозги до жидкого свинца или олова и льются в пули. предвещают стрельбу на поражение. собачатся взглядами в молчании искушающем, что хочется тишину перерезать своим «meine ehre heißt treue», выдаваемым, наверное, специально для таких случаев; или удобно подставленную шею с дрогнувшим кадыком. может, всё вместе и сразу. изничтожить и вытравить без остатка. хуй тебе, фредерик. хуй тебе, а не вседозволенность. хавай грязь и сплёвывать не вздумай даже. —тебе хватит. отпускает прилипшее к стене запястье, дотлевающий остаток сигареты вынимая между губ, а рядовой наблюдает молча. ждёт, не дёргается. команды «вольно» не было ведь. дитер хмыкает. натягивает подобие искусственной ухмылки. превосходство. дисбаланс. в контроле момента есть что-то забавное всё же. хельштром умеет этим правильно пользоваться. подносит окурок к молочной коже, под которой в лихорадке бьётся пугливая венка. водит челюстью на выдохе, прицеливается и надавливает. клеймит тело его своим ожогом-именем, что не сотрёшь наждачкой и не вымоешь хлоркой. с упорством таким, будто фильтр в запястье ему вкручивает. было бы символичнее, если б вместо сигареты был гвоздь. хотя, фредерик бы загнулся от столбняка, скорее всего. и скорее всего, дитер бы был собою доволен. кожа, по ощущениям, плавится. это тебе, фредерик, не свечку пальцами тушить да в казарме псевдофокусами выёбываться. ownage, блять. цоллеру нечем крыть. эпидермис в мучении искажается, корчась, сгорает в адском пекле и на смертном одре с истошными стонами. от ожога фредерик напрягается слегка, дыхание перехватывает. но терпит. терпеть он всё же приучен. хороший мальчик. это искусство. в извращённом проявлении и своей истинной форме. такое, каким должно быть. умерщвляющим и жертв требующим. дитер скалится до отравленной алчности, только сейчас отстраняясь. становится наказанием. всё действительно должно было привести к этому моменту. произойти и проигрываться снова.

҉цикл.҉

—есть действие, и у действия есть последствие. —это к чему? сквозная дыра в построении логической цепи. фредерик косится нерешительно и взглядом обновлённое запястье оценивает. шрам будет. на память. —напоминание. тебе полезно. напоминание навсегда останется на теле в виде следа, как разъёбанные в детстве колени после падения с велика. останется, как дрожь в руках после первого обстрела или мышечная память перезарядки маузера. всё время с собой и под рукой. в любой момент можно будет освежить память. в любой момент вспомнить о том, что было. станет частью фредерика, отождествившись с материей его естества. если избегать своей сущности, не получится обелить перед собой же ободранную душу с животными повадками и внутренней пустотой. получится только убедиться в том, что ты и есть пустота; в том, что ты есть на самом деле. мир неестественно сужается, кажется, до размеров атома, будто сейчас взорвётся водородной бомбой. под одеждой прохладный ветер гуляет. или уже под кожей? фредерик упустил этот момент. холодно, что кровь, кажется, леденеет, а кровеносные сосуды изнутри покрываются инеем. не от внешней температуры или насквозь мокрой формы, а от медленной смерти. когда умираешь, всегда холодно. по крайней мере, цоллеру так однажды сказали ещё в сицилии. в тот раз он поверил и сейчас проверил на практике. холодно. холоднохолоднохолоднохолодно. ощущения и мысли склеиваются и сливаются друг с другом, напоминая клубок запутавшихся проводов, из которого при всём желании не сможешь высвободить хотя бы один. приди в себя. фредерик лицо подставляет каплям дождя. вздрагивает. небо плачется цоллеру в плечо, будто бы тоже сожалеет; льёт слёзы без стыда или чувства вины. не получится отстраниться или оттолкнуть, ведь фредерик перед ним в долгу. оно слишком многое ему позволяло. не совсем понятно: это по лицу дождь стекает, или кровь с отёсанного виска. дитер, коснись меня. пожалуйста. коснись, блять, мне так холодно. —хорошо. —хорошо? фантомное ощущение. сложно различать действительность и игры сознания. в какой-то момент что-то здесь реально наебнулось. типа пошло не так. отчаяние с привкусом разочарования. скорее не в чём-то одном, а во всём. —мне очень больно и холодно. за стенами дорогают прага и берлин. изрываются в клочья на загривке мира. —тиш, тиш, так должно быть. лондон и париж с воем сыпятся похоронным прахом, а сверху досыпают горстью земли. взгляд опускает ниже, чтобы увидеть. что? фредерик не знает. но знает, что нужно посмотреть. на животе растекается нефтяное пятно и хочет поглотить фредерика целиком. выглядит откровенно страшно. мозг бьёт тревогу, организм изнемогает в истерике, пытается как-то исправить положение выбросами адреналина и всех гормонов сразу, в ужасе наблюдая, что нихуя не помогает. цоллер ладонь прикладывает, глотая густую слюну, касается дыры около печени. что-то тёплое, как остывший чай или горло после глотка вискаря. только не согревает совсем. теплота вытекает из дрожащего тела и рассыпается в воздухе. фредерик мутным взглядом смотрит на дрожащие липкие пальцы. это всё-таки кровь. блять, это реально кровь. не бутафорская, как фильмах геббельса, не вино, как в сосудистой системе христа. после такого обычно умирают, вообще-то. самое время обернуться назад на свою жизнь и сделать выводы. фредерик, тебя, кажется, не окликивают оттуда. там ничего нет. время съедает воспоминания, оставляя белый шум со стёртыми отголосками памяти. потеря крови заливает мир чёрным цветом. нихуя не видно. что там было? связывающие отрывки около сердца в мокром бумажнике. имя, пара фотографий, частицы писем. разве там было что-то важное? важно то, что происходит сейчас. не стоит отвлекаться. всё это более не имеет значения. сладкие слабости, застывшие во влажных костях. окунуться с головой и вдохнуть, намеренно заполнив лёгкие чернью порока. захлебнуться в последствиях своих действий. самоуничтожиться. всё можно исправить. у последствий кроваво-металлический привкус сырого мяса. возможно, заражённого чем-нибудь. в кровавых руках тает осенним снегом надежда и стекает с пальцев. всё можно всё ещё исправить? —нет, мне холодно. и страшно. фредерик, ты что, взаправду боишься? не нужно. смерть подходит медленно, трепетной поступью, со спины, руки сзади кладёт на плечи и дышит в ухо. шепчет слащаво и успокаивающе. нечего исправлять, всё нормально. у смерти знакомый до боли голос и выученные наизусть руки. даже шаги узнаваемые. фредерик узнает их сквозь сон, но вслух никогда не назовёт. грешно обращаться по имени. замкнутый коридор — остаток вселенной. центральная точка, вокруг которой всё уничтожается, но до неё не доходит. холодный коридор. холодные стены. холодные руки. холодный мозг. так не бывает же, да? тело сковывает и ломает изнутри. фредерик медленно загибается и дрожит как сволочь под ломающиеся законы физики. безнадёжная жидкость не капает на землю, остаётся где-то в воздухе. фредерику кажется, что он ебанулся. наверное, так должно быть. дитер, пожалуйста, не отпускай. не отстраняйся, хорошо? просьбы. просьбы, просьбы, просьбы, просьбы. разве в этом есть смысл? разве был когда-то? ничего непонятно. сложно. всё очень сложно. успокойся. —я умираю, блять, дитер. ты понимаешь? сложно признаться себе, что это происходит. неизвестность пугает. стать частью пустоты. исчезнуть. фредерик, ты ничего не делаешь с этим. можно ли это назвать смирением? два варианта. запомни, их два. совсем немного. одинаковые вероятности. —да, ты умираешь. неужели не жалко? останови это. почему-то никто никогда не говорил, как действовать в таких ситуациях. плакать? каяться? помочь себе? прошу, пожалуйста. останови это. ладно? фредерик, солнце, дитера здесь нет. дитер в берлине два метра под землёй, с дыркой от охотничьего в шее и отстреленными яйцами. не помнит уж про тебя наверное, пока ты тут в страданиях корчишься на мёртвом клочке земли. ах да, об этом ведь не было упомянуто. во всяком случае, теперь это не имеет значения. посмотри на руку, фредерик. это единственное, что у тебя осталось. единственное, у чего есть воспоминания и что ты унесёшь с собой в могилу. если тебя конечно найдут и решат похоронить. сделают в честь тебя минуту молчания, на которой будут сдерживать смех школьники, что потом получат пизды от преподов. ты тоже был таким когда-то, верно? ничего страшного, больше не получится облажаться. великое мщение. у действий всегда есть последствия, поэтому прежде чем делать, сперва нужно очень хорошо подумать. и если это до сих пор звучит не так убедительно, то рискните забить хуй и смотрите, как всё поменяется. милашка фредерик. гордость нации и жертва свинца. один ты остался здесь. и на промокшем поле, и в мире. оглядись — ни души. пора умирать. зачем же вверх только смотришь? там нет ни спасения, ни снисхождения. непонятки. дождь замыливает глаза. нет ответа. падать не больно. ничего страшного. сердце отбивает последние ноты похоронного марша, фредерик не становится новой цифрой в списке немецких потерь. всё действительно было фикцией. мир перестаёт существовать. пиздёж. миру, оказывается, похуй. мир продолжает существовать.