Миг забвенья — вечность сожалений

      Густые, как чернила, февральские сумерки разлились за окном, накрывая Париж тяжёлым покрывалом, а непроглядные тучи заволокли небо и разразились дождём. В штаб-квартире партии «Национальное объединение» тоже было темно, и только в кабинете Марин Ле Пен свет от единственного включённого торшера падал золотистым кругом на диван, создавая ощущение изоляции от внешнего, полного безжалостной враждебности, мира.       День для Марин выдался по-настоящему изнурительным — бесконечные часы в душном, пропитанном напряжением зале Апелляционного суда, где скептически настроенные судьи и адвокаты обвинения с холодной, профессиональной жестокостью и без малейшего намёка на человечность методично разбирали её аргументы, перевирая факты и с садистской точностью цепляясь за каждую мелочь. А потом — выход из зала заседания под прицелом камер, лезущие в лицо микрофоны и череда бестактных вопросов журналистов. И у приехавшей в штаб-квартиру поздним вечером Марин хватило сил лишь на то, чтобы снять пиджак и опуститься на диван. Мышцы и спина ныли от долгого стояния за трибуной в одной позе, а голова гудела от бесконечных вопросов и ответов.       День вроде бы закончился, а Марин так и осталась внутри него. Она была эмоционально выжатой до предела — у неё не осталось ни одного внутреннего резерва, который можно было бы мобилизовать. Внутри была лишь опустошённость, бессилие и тихое, но настойчивое ощущение собственной уязвимости в бесконечном сражении, где победа всё ещё казалась далёкой мечтой, а поражение — слишком реальным. Каждый новый день требовал от неё быть сильной, непоколебимой, готовой к новым ударам.       Рядом сидела Катрин Гризе — ближайшая подруга и соратница на протяжении трёх десятилетий. Они познакомились в далёком 1993 году, когда Марин, тогда ещё работавшей юристом, понадобилась помощница. Катрин была рядом и потом, когда Марин, забросив адвокатскую практику, начала выстраивать собственную политическую линию внутри «Национального фронта», а, став президентом партии, сделала Катрин главой своего кабинета.       Тридцать три года — целая жизнь, прожитая параллельно, плечом к плечу, иногда двадцать четыре часа в сутки рядом: вместе они прошли через предвыборные кампании, публичные скандалы, болезненные разрывы с прежними союзниками и личные драмы. И сейчас они тоже были вместе — на одной скамье подсудимых, поддерживали и защищали друг друга. И когда бестактные журналисты тянули к Марин микрофоны и камеры, Катрин становилась щитом между ними и ей — жестом руки и уверенным «Без комментариев».       Катрин наполнила бокалы красным Бордо из тех бутылок, что хранились в шкафу для особых случаев. Хотя, особенным сегодня был только уровень измотанности Марин, доходящий до грани полного истощения.       — Ты почти не пьёшь. — Катрин кивнула на практически полный бокал Марин, тогда как сама она пила уже третий.       — Даже это кажется мне чем-то непосильным, — вымученно усмехнулась Марин и коснулась губами прохладного стекла. Она сделала несколько неспешных глотков, растягивая удовольствие — себе и Катрин, — и отставила бокал на стол.       Она откинулась на подушки и прикрыла глаза — точно опускала тяжёлый занавес на весь этот бесконечный день, на суд, на все предстоящие заседания.       — Я так устала, Катрин, — прошептала Марин. — Хочу расслабиться, хоть на несколько минут. Выключить голову, забыться. Не думать — ни о партии, ни о выборах, ни о приговоре.       Катрин внимательно разглядывала её — с плохо скрываемой нежностью, что всегда таилась в глубине её глаз. И чаша невысказанных чувств внутри неё, что по капле наполнялась годами, переполнилась.       — Со мной ты можешь не быть сильной, не быть собранной. Быть просто собой. — Катрин придвинула ближе, провела рукой по волосам Марин, по щеке, шее.       — За эти недели я уже и забыла, какая она — эта «просто я», — с сожалением отозвалась Марин.       Катрин положила ладони ей на плечи, разминая круговыми движениями напряжённые мышцы. Они постепенно расслаблялись, отпуская тяжёлый груз, который несли на себе весь день. Марин закусила нижнюю губу и застонала от неожиданного удовольствия, подаренного простым человеческим прикосновением.       А Катрин накрыла какая-то немыслимая волна возбуждения, что вымыла из головы всё, кроме этого будоражащего сознания стона. Осмелевшая, она резко, пока уверенность не покинула её, подалась вперёд. Её губы коснулись губ Марин — сначала едва-едва, как вопрос, что она боялась задать долгие годы. Марин не ответила, но и не отстранилась. Она безвольно замерла. Её тело, привыкшее к контролю, к мгновенной реакции, вдруг перестало подчиняться, а мысли оборвались, словно кто-то выключил в голове свет. Катрин приняла это бездействие — крошечную трещинку в её броне — за молчаливое согласие. Что-то окончательно сломалось внутри самой Катрин — как прорвавшаяся под напором чувств плотина, стойко державшаяся столько лет.              Она целовала Марин так, будто это было единственным, что она хотела делать, если мир должен был вот-вот рухнуть. Сейчас на губах Марин было сосредоточено всё счастье Катрин, и она пила его по глотку, смакуя, наслаждаясь.       Обняв Марин за талию, Катрин решительно опрокинула её на спину, оперевшись руками по обе стороны от её головы и коленом раздвинув бёдра. Она теснее прижалась к ней, не оставляя пространства для сомнений. Поцелуй стал глубже, язык Катрин скользнул внутрь, жадно исследуя её рот — с настойчивостью ласкал язык, губы, нёбо, внутреннюю сторону щёк.       Не прерываясь, она потянулась к пуговицам на блузке Марин. Те поддавались легко, одна за другой, и ткань разошлась в стороны. Катрин проложила дорожку поцелуев по подбородку, шее, ключицам, и коснулась груди. Обвела языком сосок и втянула его в рот, вызывая у Марин дрожь и протяжный стон. Её тело стало податливым, желая забыться именно так — в чужих руках, под чужими губами, — и отозвалось на ласку гораздо быстрее, чем успел среагировать разум. Накопленная усталость выключила все защитные механизмы, лишив Марин привычной брони. И Катрин ощутила эту капитуляцию — та стала для неё долгожданным знаком.       Рука Катрин скользнула к низу живота и, расстегнув молнию на брюках, проникла под ткань белья. Марин непроизвольно раздвинула ноги шире и подалась навстречу движениям. Каждый раз, когда пальцы входили до конца, она выгибалась дугой, бёдрами сжимая чужую руку.       Оргазм прокатился яркой вспышкой — от клитора, который пульсировал под большим пальцем Катрин, к груди с чувствительными сосками. Марин напряглась, а потом, протяжно застонав, содрогнулась от накрывшего её удовольствия и вцепилась в плечи Катрин. Внизу живота всё горело и плавилось, как сахар, становясь тягучей карамелью.       Катрин не останавливалась — толчки стали менее интенсивными, плавными, выжимающими последние, слабые сокращения, большой палец продолжал терзать клитор, не давая оргазму стихнуть, а губы не отрывались от груди. И Марин наконец обмякла в её руках: по телу разлилась послеоргазменная нега, кожа горела от ласк, между бёдер было влажно и чувствительно, а в воздухе витали ароматы секса, возбуждения и вина. Катрин прижала её к себе, как самое ценное сокровище. Целовала в висок, в щёку, в уголок губ — ласково, успокаивающе, шепча что-то бессвязное.       Но когда Марин открыла глаза, в них читался испуг... Как у человека, проснувшегося в незнакомом месте. И осознание произошедшего обрушилось на неё многотонной плитой.       Марин остро ощутила собственную слабость — как легко она позволила себе откликнуться на простое, почти невинное прикосновение, как не нашла в себе сил остановить всё то, что последовало за ним. Конечно, будь на месте Катрин кто-то другой, такого бы никогда не произошло. Доверие в их отношениях сыграло с ними злую шутку.       — Нет... — отстранившись, пробормотала Марин, и в этом слове было больше отчаяния, чем отрицания произошедшего. — Этого не должно было произойти.       Она кое-как застегнула брюки и запахнула полы блузки, скрывая грудь, но это не могло стереть из памяти последние минуты. Она едва поднялась с дивана — ноги дрожали после пережитого оргазма, колени подгибались, точно тело вмиг забыло, как находиться в вертикальном положении. Она надела пальто и, пошатываясь, направилась к выходу, по пути несколько раз споткнувшись.       — Марин, подожди! — крикнула Катрин и последовала за ней, но Марин даже не посмотрела в её сторону.       Оказавшись в лифте, она прислонилась к стенке кабины, чтобы не упасть, и поспешила нажать на кнопку, словно пытаясь защититься от кого-то чужого, кому она не доверяла, кого боялась. Двери лифта закрылись перед самым лицом Катрин.       Постояв так ещё несколько минут, Катрин вернулась в кабинет. Она закрыла дверь и сползла по ней на паркет, а потом заметила на диване забытый пиджак Марин и разрыдалась, бессильно пряча лицо в ладонях. Вино больше не согревало, а лишь усиливало ощущение пустоты. Случившаяся близость и наступившие, умытые слезами, последствия для Катрин были похожи на американские горки — от опьяняюще-сладкого счастья к вязкому отчаянью и едкому одиночеству.       А сидевшую в машине Марин знобило, и она плотнее запахнула пальто. Какое-то время она сосредоточенно смотрела на электронную сигарету в своих руках — раздумывая, заслуживает ли она право на этот маленький жест утешения. Долгожданный вдох — и кончик устройства вспыхнул тусклым голубым светом. Всего на мгновение ей стало легче, но когда она открыла глаза и посмотрела в окно, её отражение в стекле смотрело на неё всё тем же подавленным взглядом. Марин скривилась, ощущая тяжесть собственной ошибки, и выпустила медленно тающее облако дыма.       Чувствуя её внутреннее напряжение и желание поскорее оказаться дома, водитель увеличил скорость, и автомобиль помчался по мокрым, блестящим от дождя улицам города, разбрызгивая лужи и обгоняя редкие машины. Включённые дворники работали ритмично, как метроном, отсчитывающий время до прибытия.       Автомобиль подъехал к воротам, когда город уже накрыла ночь — вязкая, как февральский туман над Сеной. Направляясь по мокрой дорожке к дому, Марин считала шаги — ей необходимо было заняться хоть чем-нибудь, лишь бы не думать.       В доме было тепло, но Марин оно казалось обманчивым, как слишком тонкое одеяло, под которым холод пробирает до костей. Сидевшая на диване в гостиной Ингрид тут же поднялась, увидев Марин.       — Ты сегодня поздно, — проговорила она полным беспокойства голосом, которое появлялось всегда, когда Марин задерживалась. Или когда возвращалась домой не такой, какой уходила. Ингрид была тем редким человеком в жизни Марин, который видел необратимые последствия её публичности.       Марин сняла пальто, оттягивая секунды перед ответом и собираясь с мыслями. Но те вертелись в голове в беспорядочном вихре.       — Заезжала в штаб-квартиру, — прохрипела она, не совладав с голосом.       Ингрид заскользила по ней изучающе-внимательным взглядом — по бледному лицу, припухшим губам, по слишком глубокому вырезу блузки, на которой не хватало нескольких пуговиц, — и замерла. На шее Марин темнел свежий багровый засос. Ещё один виднелся чуть выше груди — яркий, как клеймо чужих губ.       — Ты в порядке? — не пытаясь скрыть тревогу, выдохнула Ингрид.       Она не спрашивала «Кто это был?» и «Что произошло?». Только тихое «Ты в порядке?», потому что для Ингрид душевное состояние Марин было в приоритете.       Марин кивнула — слишком быстро, желая закрыть тему ещё до того, как она будет открыта, — и отвернулась, пытаясь отыскать взглядом безопасное для себя место в собственном доме. И это не укрылось от Ингрид — её поспешность, нервозность и непривычная закрытость. Марин всегда смотрела ей в глаза, независимо от обсуждаемой темы. А сейчас — нет.       Ингрид сделала шаг вперёд и обняла её, поглаживая по спине — успокаивающе, как ребёнка, проснувшегося от кошмара. А руки Марин, что раньше всегда обнимали Ингрид в ответ, повисли вдоль тела. Она не ожидала прикосновений, не была к ним готова. Её окольцевала навязчивая мысль, что любое её действие — слишком долгие объятия, слишком участливый взгляд, слишком мягкий голос, — может быть истолковано иначе. Что Ингрид может позволить себе те же мысли, которые посетили Катрин — в их устоявшихся, проверенных временем отношениях возможен сдвиг, подрывающий стабильность и личные границы. И каждое собственное движение теперь виделось Марин потенциальной ошибкой — только ставки в этот раз были запредельно высокими.       Ингрид всегда была её домом, тёплым и безопасным местом, где не нужно было держать оборону. Якорем, который удерживал её в бури. И теперь Марин опасалась — до дрожи, до тошноты, — что это якорь сорвётся с цепей, а её саму унесёт течением.       — Уже поздно, я пойду спать. — Марин высвободилась из объятий и направилась к лестнице, бросив оставшейся в недоумении Ингрид сухое: — Спокойной ночи.              Спальня встретила её привычной полутьмой, прохладой из приоткрытого окна и ароматом чистого белья. Всё здесь было таким же, как вчера, как неделю назад, как долгие годы — и от этого неизменного порядка Марин стало не по себе, потому что внутри неё самой никакого порядка больше не было. Она села на кровать и закрыла глаза. Но тишина, о которой Марин так мечтала весь день, не принесла облегчения, потому что в ней звучали вопросы, на которые у неё пока не было ответов. И сон этой ночью к ней так и не пришёл — лишь бесконечные часы самобичевания и воспоминаний.       Марин встала, когда свет слабо пробивался сквозь закрытые жалюзи и ложился на пол тонкими линиями. Она спустилась по лестнице и направилась в свой кабинет, минуя кухню, где каждое утро она пересекалась с Ингрид. Включила компьютер, разложила документы, открыла электронную почту с десятками непрочитанных писем и приступила к работе, постепенно чувствуя, как внутренний хаос уступал место привычной сосредоточенности.       Через какое-то время вошла Ингрид, поставила перед Марин чашку кофе и рядом положила её телефон.       — Катрин звонила несколько раз, — сообщила она. — Десять, если быть точнее. И писала.       Марин дёрнулась, услышав знакомое имя. Это было едва заметное движение — лёгкое напряжение в плечах, короткий вдох, зависшая над клавиатурой рука, — но для той, кто знал её годами, этого было достаточно. Марин выключила звук на телефоне и положила его на стол экраном вниз.       И в этот момент для Ингрид все фрагменты пазла сложились в цельную картину — именно Катрин была автором следов на коже Марин. В последнее время Ингрид всё чаще замечала, как взгляд Катрин задерживался на Марин дольше дозволенного, что в нём читались не только профессиональная преданность, но и личные чувства. Но сейчас всё это не имело для Ингрид никакого значения — была важна лишь Марин и тот дискомфорт, что она испытывала.       Ингрид удалилась, чтобы не мешать Марин, но та о работе больше не думала. Она делала затяжку за затяжкой, а её расфокусированный взор был устремлён сквозь строчки в документах — во вчерашний вечер.       Через приоткрытую дверь кабинета входили и выходили кошки — с ленивой грацией мягко ступали по ковру, запрыгивали на диван, подоконник и стол, с любопытством заглядывали в документы. Марин гладила то одну любимицу, то другую, начиная ощущать хотя бы подобие душевного равновесия.       Вторая половина дня прошла в обычном режиме — совместный обед, просмотр фильма в гостиной, незначительные дела по дому, — и именно такая обыденность смогла возвратить Марин ощущение почвы под ногами.       Ближе к вечеру она отправилась в штаб-квартиру, не известив Катрин о своём приезде ни звонком, ни сообщением. Марин была уверена в том, когда и как пройдёт их встреча — в понедельник они, как взрослые и близкие люди, всё обсудят и вернут в нормальное русло. Марин убеждала себя, что они справятся, что произошедшее — всего лишь момент слабости, вспышка, которую они смогут погасить временем, и никогда больше не поднимут эту тему. Будут жить как раньше — тесное общение, где всё на своих местах.       Но ни в каком, даже в самом драматичном сценарии, что рисовало её воображение, Марин не могла представить себе, что, зайдя в свой кабинет, обнаружит на столе заявление Катрин об уходе с занимаемой партийной должности.       Марин вчитывалась в написанные знакомым подчерком строчки, когда появилась Катрин — с дрожащими руками, с опухшими от слёз потухшими глазами на мёртвенно-бледном лице. Она явно собиралась уходить в эту самую минуту, но, увидев Марин, застыла на месте.       — Я не думала, что ты приедешь сегодня, — выдавила из себя она.       — Ты хотела уйти, даже не поговорив со мной? — поинтересовалась Марин неверяще-растерянно. — Я этого не ожидала.       — А чего ты ожидала? — Катрин сжала губы до белизны и скрипнула зубами. — Что я буду сидеть под дверью, как одна из твоих кошек, и покорно ждать твоего милостивого возвращения? Буду улыбаться, будто ничего не произошло, и тот вечер не перевернул всё с ног на голову? Я думала, ты меня ненавидишь. Считаешь, что я воспользовалась твоей слабостью, почти принудила тебя.       — Я не ненавижу тебя, Катрин... Я просто испугалась. — Марин всегда было крайне тяжело признаваться кому-то в своих слабостях.       — Вот поэтому мне лучше уйти. Не хочу быть причиной твоего страха. Я ухожу, пока ты не посмотрела на меня по-другому, пока ты ещё можешь притворяться, что ничего не изменилось. — Катрин поймала на себе непонимающий взгляд Марин и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, набираясь смелости перед ставшим неизбежным признанием. — Я люблю тебя, Марин. Люблю как женщину уже много лет. Так долго, что уже и не помню себя без этой любви.       Марин будто потеряла опору, и едва успела вцепиться в край стола. Она смотрела на Катрин широко распахнутыми глазами, в которых плескалась замешательство. Они были знакомы много лет, и Марин ни разу не замечала — или просто не хотела замечать, — как рука Катрин задерживалась на её плече дольше обычного, как дружеские поцелуи постепенно сместились с щеки в уголок губ, как в её глазах иногда вспыхивало что-то болезненно-нежное...       А теперь признание Катрин стояло перед Марин как распахнутая дверь в комнату, которую она никогда не открывала, даже не заглядывала в замочную скважину. Дверь, за которой была другая жизнь, другая она сама — та, которую Марин не знала и не хотела узнавать. Отношения, которые Марин считала устойчивыми и понятными, вдруг дали трещину — тонкую, но такую глубокую, что через неё уже просачивалась иная реальность.       Губы Марин слегка приоткрылись, но ни звука не вырвалось — только тихие, прерывистые выдохи, точно воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым для её лёгких.       Не дождавшись от неё никакого ответа, Катрин одарила её полным бездонной тоски взглядом и взяла с дивана свою сумку. Она долго убеждала себя, что чувства, заполняющие каждый миллиметр сознания, неправильны и постыдны, и тем вечером хотела наверстать каждую упущенную минуту. Вот только теперь жалела — и о случившемся тогда, и о своём признании сейчас.       — Нет, подожди! — Марин подалась вперёд и ухватила Катрин за локоть. — Ты не можешь просто так уйти! Мы вместе найдём выход, мы справимся!       Катрин покачала головой — едва заметно, но это движение ударило Марин сильнее любых слов. Катрин высвободилась из её хватки и, подойдя к двери, схватилась за ручку — так сильно, что побелели костяшки пальцев.       И тут внутри Марин что-то надломилось, и державшая её в тисках тревога из-за возможности потерять подругу сменилась злостью — яркой, внезапной, как вспышка молнии в тёмном небе. В её пульсирующей от боли голове никак не укладывалось, как секс мог разрушить долгие годы их взаимоотношений? И как Катрин могла позволить себе поставить её перед фактом, лишив права на диалог? Никому и никогда Марин не позволяла так поступать с собой — превратить годы близости в административную формальность.       — Чего ты хочешь, Катрин? — Стальные нотки, зазвучавшие в голосе Марин, пригвоздили Катрин к полу. — Чтобы я встала перед тобой на колени, умоляя остаться? Или позволила себя трахать?       Катрин повернулась, и её лицо исказила болезненная гримаса от увиденного. Уже успевшая снять пальто Марин расстёгивала свою рубашку.       — Такова цена твоего пребывания в моей жизни? — с вызовом поинтересовалась Марин, и на её губах появилась усмешка, ранящая Катрин сильнее и глубже любого лезвия. — Ну, давай, бери.       Она решительно подошла ближе, схватила руку Катрин и прижала к своей обнажённой груди.       — Прекрати! — Ошеломлённая Катрин выдернула руку и отшатнулась, спиной ударяясь о дверь. — Я не хочу так! Никогда не хотела!       Марин поспешно застегнула рубашку и, сев на диван, скрестила руки на груди. У неё больше не осталось сил на выяснения отношений.       Сумка соскользнула с плеча Катрин и с тяжёлым стуком упала на пол. Сердце последовало за ней. Катрин подошла к Марин, опустилась у её ног и положила — сложила, как на плаху, — голову ей на колени. Плечи сотрясались от рыданий, слёзы впитывались в ткань брюк.       — Прости меня... Пожалуйста. Прости за всё, — всхлипывала Катрин, и голос, полный бесконечного раскаяния, ломался на каждом слове. — Я не хотела тебя обидеть. Не хотела, чтобы казалось, что я чего-то требую от тебя.       Марин всматривалась в пространство перед собой — на стол с заявлением, на дверь, на тени, отбрасываемые торшером. Потом неспешно, словно боясь обжечься, положила ладонь на спину Катрин и несколько раз погладила пальцами — проверяя, не порвалась ли и так истончившаяся связь между ними.       — Я очень люблю тебя и останусь, пока ты сама этого хочешь. Только не думай обо мне так... Не смотри на меня с таким разочарованием. — Катрин взяла руки Марин, поднесла губам и с благоговением поцеловала — сначала одну ладонь, потом другую.       Марин сидела неподвижно. Внутри ещё тлела злость — горькая, как пепел, едкая, как кислота. Но под этой злостью жила и другая, не менее сильная правда: ей была чужда сама мысль потерять Катрин.       — Возьми несколько выходных. Перерыв пойдёт на пользу нам обеим. — Тон Марин был ровным, но в нём слышалась твёрдая непреклонность.       Катрин послушно кивнула, готовая принять любой, вынесенный Марин, приговор их отношениям.       Марин отстранила от себя Катрин и неспешно поднялась, словно любое резкое движение могло разрушить ту хрупкую конструкцию самообладания, на которой она держалась последние два дня. Она взяла со стола заявление и порвала его — решительный отказ согласиться с финальной точкой, поставленной без её участия. Потом надела пальто и, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета.       Париж по-прежнему плакал — тихо, без остановки, будто оплакивая всё то, что произошло с этими двумя женщинами за последние два дня. Они не знали, что будет завтра. Но сегодня они сделали всё возможное, чтобы попытаться сохранить их отношения или хотя бы часть их. Несмотря на все раны, которые они нанесли друг другу и себе.       Домой Марин вернулась только поздней ночью. В гостиной не оказалось Ингрид, лишь кошки — мурчащие хранительницы дома, — спали в своих лежанках. Губы Марин сами сложились в улыбку умиления, а напряжение в плечах постепенно ослабевало.       Марин поднялась к себе, переоделась и легла на кровать. Последние два дня она была не той, к которой привык мир вокруг неё и она сама. Это был сбой во внутренней системе — унизительный для неё самой, ведь она всегда была сильнее своих эмоций, быстрее своих сомнений и выше чужих ожиданий. Марин не искала оправданий в усталости, хотя осознавала, что именно она стала спусковым крючком и заглушила её внутренние стоп-сигналы. Её физическое состояние перестало быть фоном, а стало главным действующим лицом.       Она позволила себе один постыдный момент слабости, и сожаление гложило её, отзываясь немым укором. Она не перекладывала ответственность на Катрин, ведь считала, что вина лежала на них обеих — и на желании Катрин, и на бездействии самой Марин. Теперь она знала, где проходит линия, за которую она больше не сделает ни шага.       Завтра — выходной, целые сутки на то, чтобы собрать себя заново, только отдых и минимум внешних раздражителей. А через несколько дней — очередное заседание суда. Не абстрактное «когда-то», а конкретная дата со строго обозначенным временем. И там никто не собирался делать ей снисхождения. На нём она обязана предстать сильной, потому что дала себе ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы эту силу вернуть.       Раздался стук в дверь — неожиданный, непривычный звук, ведь раньше Ингрид никогда не просила разрешения войти. Но она приняла правила игры, новые реалии — на время или навсегда, — в которых Марин необходимо было личное пространство.       — Тебе что-нибудь нужно? — поинтересовалась Ингрид с едва уловимой надеждой. Но из-за долгого отсутствия ответа её лицо приобрело хмурое выражение. Она неловко переминалась с ноги на ногу.       И эта ситуация показалась Марин самой искренней и настоящей в её жизни за последнее время. Ингрид не требовала ответа быстрее, чем Марин была готова его дать, не пыталась заполнить паузу ненужными словами, даря необходимое время, умела быть рядом, не предъявляя прав. В её присутствии не нужно было объяснять причину плохого настроения и оправдываться за молчание. Марин была ей безмерно благодарна — не только сейчас, не только за это.       Марин глубоко вздохнула, позволяя эмоциям наконец преобразоваться в слова.       — Обними меня, пожалуйста... — попросила она тихо.       Ингрид замерла на несколько мгновений от чувств, что нахлынули тёплой волной. Она испытывала радость от того, что Марин не закрылась от неё, что произошедшее между ней и Катрин не исказило их взаимоотношения.       Ингрид устроилась за спиной Марин и обвила руками её талию, не опасаясь быть неправильно понятой. И в этих объятиях растворился весь страх Марин потерять Ингрид, потому что те чувства, что они испытывали друг к другу, не имели второго смысла, не требовали контроля. Это была глубокая любовь и безграничное доверие, не нуждающиеся в проверках и доказательствах, не боявшиеся двусмысленности.       — Всё наладится, — уверила её Ингрид и, приподнявшись, поцеловала в висок.       — Ты думаешь? — Марин теснее прижалась к ней. — Чем можно искупить десятки ножевых ранений, которые люди — осознанно или нет — наносят даже тем, кто им дорог.       — Десятками наложенных швов, — мягко рассмеялась Ингрид, вызывая у Марин улыбку. Слова Ингрид всегда задевали даже самые жёсткие и огрубевшие струны её души.       Ингрид была тем редким человеком, рядом с которым Марин могла дышать полной грудью, быть собой, не боясь, что её слабость используют против неё. Её личный островок безопасности, когда весь остальной мир вокруг ненавидел, судил и чего-то от неё требовал. И сейчас она была для Марин весной, заботливо лечившей после хлёстких, злых пощёчин зимы.       Некоторые отношения не нуждаются в спасении, они сами способны спасти кого угодно.