Падшие небеса

Башня над кабинетом Астрономии казалась выше, чем обычно. Ступени, ведущие к новому факультативу, словно удлинялись с каждым шагом. Гермиона первая заметила, что окна по пути изменились: вместо привычного серого неба за ними мерцали созвездия, которых она никогда не видела даже на уроках Синистры. Она прижимала к себе три огромные книги, хотя даже не знала названия их нового предмета. Вокруг все оживлённо обсуждали вид за окном и странную лестницу, пытаясь угадать, что же их ждёт дальше. Это был совершенно новый предмет, ранее никогда не преподававшийся в Хогвартсе, его озвучили быстро и как-то слишком загадочно… Дамблдор рассказал об этом на вчерашнем ужине: — Прошу уделить мне немного внимания, — громкий голос директора практически мгновенно оглушил пространство. Почти все вокруг тут же замолчали, внимательно слушая речь: — Понимаю, что всё достаточно неожиданно, но хочу представить вам вашего нового преподавателя… Серафим Дельрей. Профессор Дельрей, прошу, выйдите ко мне на минуту. Это был удивительно красивый молодой мужчина около двадцати восьми лет, так показалось Гермионе. Его идеально светлые волосы почти касались плечей, хотя были завязаны сзади в хвосте, его кожа была такой же светлой и, казалась очень… чистой? Даже сидя практически в конце Большого зала, Грейнджер обратила внимание на его невероятные глаза… Они были разного цвета. Один глаз ярко-голубого, даже небесного, а второй карий, практически чёрный. Мужчина был худощавым и выглядел так аристократично, что воздух сам задерживался в лёгких при его виде. Все вокруг безусловно были удивлены, но до сих пор никто не сказал ни слова — настолько профессор Дельрей захватывал дух. — Всем добрый вечер. Уверен, что вы удивлены новому предмету, но хочу вас заверить, что вам всем будет безумно познавательно, — его речь была такой же утонченной, как и его внешний вид: ровный, уверенный голос, и пронзающий до мурашек взгляд. Было что-то пугающее в его глазах, что-то необычное и холодное. — Не буду расскрывать все карты. Мой предмет необычный, что-то между Историей магии, Астрономией и Защитой от тёмных искусств, но гораздо объемнее, чем вы можете себе представить. С завтрашнего дня я с нетерпением буду ожидать вас в своём кабинете на последнем этаже замка. Как только профессор пожелал им хорошего вечера и скрылся из виду вместе с Дамблдором, все будто проснулись и оживлённо начали обсуждать услышанное. Гермиона лишь внимательно проводила взглядом нового преподавателя, мысленно начиная строить теории названия возможного предмета. Сейчас, когда они поднимались наверх, в голове была путаница ещё больше, после бессонной ночи и сотни предположений, очевидно неверных. — Я просто не понимаю, почему нигде не указывался этот дополнительный предмет, — её голос звучал монотонно, но она нервничала и злилась, это было слышно по чётким паузам после каждого слова. — Даже если он должен был начаться два месяца назад, об этом должны были сообщить… Не за один вечер. И почему никаких упоминаний про название предмета? Всё очень, очень странно! Гарри пожал плечами и ускорил шаг, чтобы идти на ровне с Гермионой: — Рон с утра сказал, что слышал разговор этого профессора… как там его? — Профессор Дельрей, Гарри, — усмехнулась она. — Да-да, точно. В общем, этот профессор Дельрей в разговоре с кем-то сказал, что этот предмет хотели отнести к Маггловедению. Типа, его должны были вести в часы Маггловедения, как дополнительные главы, я не знаю… Но после всё резко поменялось, и решили сделать новый отдельный предмет. Пенси с Гойлом на завтраке уже возмущались, — Поттер подавил вырывающийся смешок и прокашлялся, сказав писклявым голосом Пенси: — Нам что, терпеть ещё один предмет про магглов? Да не много ли им чести! Они засмеялись, оглядываясь назад, где шли слизеринцы. Пенси будто почувствовала её взгляд и кивнула в их сторону, указывая Драко Малфою, который шёл рядом, на внимание в их сторону. Гермиона лишь на секунду встретилась с ним взглядами и тут же отвернулась обратно, перешагивая последнюю ступеньку. Дверь была открыта. Когда они вошли, круглый кабинет встретил их почти церковной тишиной. Было очень светло и как-то… волшебно? Гермиона всё ещё использовала это слово в описании, потому что подходило оно идеально. Лишь слегка подняв голову она увидела как под самим куполом медленно плыло ночное небо, живое и глубокое. Но сейчас был день, и даже настоящее, реальное небо никогда не выглядело настолько волшебно и красиво… Созвездия двигались, соединялись, распадались на золотую пыль. Это казалось куда реальнее того неба, что она видела всю свою жизнь. Хотелось смотреть на него вечность, но в кабинет входили остальные и нужно было проходить дальше, занимая своё место. Внимание привлекали перья. Вместо свечей между рядами парт плавали длинные белые перья, излучавшие мягкий серебристый свет. Эти же перья летали сверху, у купола, создавая картину настоящего волшебства. — Гарри… ты только посмотри на эту магию… это просто невероятно… — Конечно, Гермиона уже влюбилась в кабинет, — насмешливо произнёс Рон, только что догнавший их с Гарри. Рядом стоявшая с ним Лаванда издала противный писклявый смешок. — Рональд, у тебя пятно, — Грейнджер подошла ближе к парню, практически вплотную, смотря прямо ему в глаза: — Во-о-от тут, — с лёгкой улыбкой она указала на его грудь указательным пальцем, и как только Рон опустил голову вниз, его же галстук превратился в монстра с зубами и укусил его за нос. Гарри громко засмеялся, как и часть окружающих людей вокруг, а Рон возмущённо закричал её имя, в конце концов тоже начиная смеяться. Рассевшись по своим местам, все с нетерпением смотрели на часы, ожидая появления загадочного профессора. — Как думаете, он правда такой хороший, как кажется? — Кто-нибудь выяснил название предмета? — Я думаю только о том, какой же он красавчик… — Не представляю, как такого святошу допустили в профессора. Он же не так и сильно старше нас! В кабинете стоял гул. Все оживлённо обсуждали предстоящую встречу, кто-то строил свои теории, кто-то обсуждал невероятную красоту преподавателя и свои мечты касаемо их взаимодействия. Гермиона сидела за партой с Джинни, продолжая рассматривать кабинет. Полностью круглое пространство казалось непривычным и очень просторным и, учитывая искусственное тёмное небо сверху и летающие едва светящиеся перья, Грейнджер просто не видела настоящий источник света. В кабинете было приятно ярко, даже немного слишком, но откуда? Она не понимала. Вдоль круглых стен поднимались полки с книгами в серебренных переплётах, и эти полки, казалось, светились. Через минуту они начали двигаться по кругу, по периметру всего кабинета по часовой стрелке. Вдруг стало холодно. Не просто холодно… Так, словно башню на мгновение подняли выше облаков. Гарри, сидящий справа от Гермионы, слегка поёжился, растирая плечи, и она поняла, что не одна почувствовала этот продирающий холод. Оглянулась назад… и тут же увидела профессора. — Добро пожаловать на курс «Небесные чины и тени падения». Голос был негромким, но каждый звук ложился в тишину так отчётливо, будто его произносили сами стены. Гермиона тут же подумала о том, что ни разу не слышала такой тишины ни на одном из предметов раннее… — Это про Ангелов и Демонов, что-ли? — засмеялся Нотт где-то вдали кабинета. — Многие из вас полагают, что магический мир ограничивается палочкой, заклинанием и тем, что можно увидеть. Это первая ошибка. Над его ладонью вспыхнула тонкая нить света. Она поднялась к потолку и рассыпалась на девять сияющих кругов. Гермиона мгновенно выпрямилась. — В течении года, — продолжил профессор, — мы изучим девять небесных чинов, от самых близких к источнику света до тех, кто, согласно древним магическим религиям, наблюдает за судьбой людей и волшебников. Хочу сказать сразу, что вы ошибочно относите этот предмет к Маггловедению. Упоминания Бога, Ангелов и остальных магических существ встречаются в некоторых книгах Истории магии и во многих других непопулярных источников знаний. На этом, тему с Маггловедением мы тут же закрываем. Сияющие круги начали медленно вращаться. Хоть мужчина и говорил достаточно строго, его речь совершенно не была неприятной. Он говорил тихо, спокойно, при этом выражая ни единой эмоции на своём лице. Значит, их новый предмет про… Бога? Про ангелов и демонов? Гермиона усмехнулась. Вот почему говорили за Маггловедение. Дельрей развернулся, отчего его серебряная мантия сверкнула в лучах света от летающих перьев. — Вы познакомитесь с представлениями о небесных существах в традициях древних друидов, византийских волшебников, египетских храмовых магов и других представителей волшебного мира, где прорицатели веками пытались услышать голоса «звёзд». — Ничего себе, посмотри туда, — прошептала на ухо Джинни. Гермиона подняла взгляд. На потолке возникли очертания горного монастыря, окутанного снегом и северным сиянием. — В первой четверти курса, — сказал Дельрей, — мы будем говорить о светлых вестниках знаний. Вас ждёт изучение: небесных иерархий, символики крыльев и нимбов, появление Ангелов, появление Падших Ангелов, древних молитвенных чар, ритуалов благословения артефактов и магии пророческих голосов. Грейнджер едва успевала быстро записывать информацию, хотя профессор говорил всё достаточно монотонно. Дельрей щёлкнул пальцами. По кабинету поплыли прозрачные образы: золотые библиотеки в облаках, хрустальные колокола, пергаменты, написанные золотой пылью, и что-то очень пугающее, завораживающее, странное… Это были белые птицы с человеческими голубыми глазами. Несколько учеников затаили дыхание. — Любопытный факт, — произнёс Дельрей, и его тень на стене указала на один из образов. — В XIII веке венгерские маги верили, что перо существа высшего чина может усиливать заклинание правды в семь раз. Именно из-за этого многие суды волшебников запрещали использовать такие артефакты. — В семь раз? — тут же выпалила Гермиона. — Ой, извините… Просто сложно поверить, что это может быть правдой. Профессор посмотрел на неё с почти незаметной улыбкой. — Мисс Грейнджер, в этом кабинете правда редко бывает единственной версией событий. По классу пробежал тихий смешок. Откуда он знал её имя? Он продолжил: — Затем мы перейдём к изучению священных реликвий. Вам предстоит работать с копиями: колокола откровения, зеркала истины, чаши памяти, печатей клятв и многим другим, — при этих словах один из шкафов сам раскрылся, и внутри засветилось зеркало в серебряной раме. — А экзамен? — спросил кто-то с другого конца класса. Дельрей медленно провёл ладонью по воздуху. Перед ними возникла огромная дверь из света. — Экзаменом станет распознавание истинного небесного явления среди трёх магических подделок. Класс взволнованно зашептался. Джинни спросила у Гермионы, читала ли она что-то об этом предмете и о том, что рассказывал профессор, но Грейнджер лишь растерянно пожала плечами. С каждым новым словом Дельрея тяжесть всё больше оседала на её плечи. Она хмурилась, думала, вспоминала, но в глубине души знала, что никогда и нигде не читала об этом. Это совершенно новый предмет, о котором она не знала буквально… ничего. Эта мысль её пугала, злила, ужасно расстраивала… Это как неожиданное поражение, полученное без согласия на бой, и всё, о чём говорил мужчина, казалось странным, пугающим. Ей действительно нужно было сидеть здесь и верить ему о существовании небес, Ангелов? О том, что это тесно, судя по всему, переплеталось с магией, но об этом не знал никто из присутствующих? Всё это звучало как сон во время температуры. Невозможно. Нереально. Глупо. Профессор, будто прочитав её мысли, глубоко вздохнул и обвёл учеников серьёзным взглядом. — Этот курс не о вере, и не о поклонении. Он о знании. О символах, которые маги тысячелетиями пытались понять, а потом скрывали. О границе между чудом, магией и тем, что не поддаётся ни одному заклинанию. На этих словах даже перья света в воздухе будто замерли. Гермиона почувствовала, как сердце учащённо бьётся в груди. Дельрей повернулся к доске и на ней сами собой появились слова: «Тема урока — Девять небесных чинов и их магические сигнатуры». — А теперь, выдохните, пожалуйста. Это будет увлекательно и безумно интересно, ребята, — воодушевлённо произнёс он, искренне улыбнувшись. — Открывайте пергаменты. Сегодня мы начнём с тех, кого древние маги называли хранителями порога между словом и чудом. И в этот момент первое белое перо медленно опустилось прямо на парту Гермионы.

***

К вечеру Хогвартс будто выдыхал после длинного учебного дня. Коридоры, ещё недавно полные шагов, голосов и шороха мантий, постепенно стихали. За высокими окнами медленно густела осенняя синева, и каменные стены замка, нагретые редким дневным солнцем, теперь отдавали прохладу, пахнущую дождём, старой штукатуркой и дымом из каминов. Гермиона любила вечерний Хогвартс. Было в нём что-то завораживающее, что-то волшебное, точнее, ещё «более волшебное», чем обычно. Она шла рядом с Гарри, когда Джинни внезапно их догнала: — Нет, всё, с меня хватит уроков и нытья Рона о Снейпе. Нужно отдохнуть от всего, что скажете? — Можно на днях сходить в Хогсмид, — предложил Гарри. — Хочу сейчас, — возразила Джинни и пожала плечами, размышляя лишь пару секунд перед тем как предложить: — На башню! Точно! — Почему именно на башню? — простонал Рон, уже предчувствуя, что его опять заставят тащить что-нибудь тяжёлое. — Потому что там красиво, идиот, — она закатила глаза. — И потому что Гермионе после такого дня полезно хоть раз посмотреть не в книгу, а в небо. Гарри тихо усмехнулся: — В небо? Чтобы увидеть там Ангелов? Рон громко засмеялся, подхватывая эту тему. Весь день все шутили про нового профессора и новый предмет. Никто не относился к этому серьёзно — это была лишь ещё одна тема для шуток. — Скоро скажут, что Хогвартс построили эльфы, а не основатели, — посмеялась Джинни. Гермиона улыбнулась. На башню они поднимались долго, смеясь, споря и едва не сталкиваясь на узкой винтовой лестнице. Рон нёс старый клетчатый плед, который Джинни буквально сунула ему в руки, Гарри держал термос с горячим чаем, а сама Джинни каким-то чудом сумела притащить ещё сумку с печеньем и другими сладостями. Когда они наконец выбрались наверх, Гермиона на мгновение остановилась. Башня встретила их воздухом, от которого перехватывало дыхание. Осень уже полностью вступила в свои права: ветер был холодным, свежим, пахнущим мокрыми листьями, далёкой водой Чёрного озера и дымом деревень где-то за холмами. Внизу раскинулась территория Хогвартса: тёмные лужайки, извилистые дорожки, серебристая полоска озера и чёрная кромка Запретного леса, будто кто-то провёл чернилами по краю земли. Но самое прекрасное было наверху. Небо. Оно тянулось над ними огромным тёмно-синим полотном, таким чистым и глубоким, что казалось, стоит протянуть руку, и можно коснуться холодных звёзд. Созвездия уже загорались одно за другим… яркие, чёткие, чуть дрожащие в прозрачном воздухе. Гермиона медленно подняла голову. С детства в небе было что-то, что всегда заставляло её замолчать. Оно напоминало, насколько мир больше школьных стен, больше учебников, больше любых тревог. Сегодня звёзды казались особенно прекрасными. Хотелось хоть раз побывать там, пролететь сквозь облака, посмотреть на Хогвартс другими глазами — сверху, откуда он бы не казался таким величественно огромным. — Ну вот, — довольно сказала Джинни, расстилая плед прямо на холодном камне, — Гермиона наконец отвлеклась от книг. Теперь можно делать вид, что мы романтичные и загадочные подростки. — Учитывая, что Рон точит печенье так, будто это вопрос жизни и смерти, романтика у нас очень бытовая, — хмыкнул Гарри. — Это потому, что ты никогда не ценишь правильные приоритеты, — буркнул Рон, уже усаживаясь. Они устроились тесно, почти плечом к плечу. Джинни разливала чай по кружкам, от которых сразу пошёл аромат трав, яблок и чего-то сладкого, почти медового. Гермиона обожала вкус яблок и мёда в чае, ей казался этот аромат самым прекрасным и вкусным из всех возможных. В день она выпила несколько кружек минимум. Гарри первым протянул кружку Гермионе: — Осторожно, горячий. Его пальцы слегка коснулись её ладони, когда она брала чай, и это прикосновение почему-то задержалось в ощущениях дольше, чем должно было. Он сделал так специально. — Спасибо, — тихо сказала она. В ответ Гарри сдержанно улыбнулся ей. Разговоры были тёплыми и весёлыми. Она любила такие вечера — любила атмосферу, тишину, их личные шутки и ощущение лёгкости рядом с теми, кто всегда рядом. Они говорили о том, как Рон снова едва не взорвал котёл на зельях. О том, что Джинни уверена: Макгонагалл нарочно задаёт эссе именно в те дни, когда хочется жить. О предстоящем матче по квиддичу, который Гарри ждал с привычным азартом. О том, как Невилл случайно заколдовал свои ботинки так, что они полдня убегали от него по всему коридору. Это было легко. Живо. По-настоящему. Гермиона смеялась так искренне, что даже щёки заболели от улыбки. — Иногда мне кажется, Макгонагалл хочет, чтобы мы просто умерли над пергаментами… — Говорит человек, который написал три строчки и решил, что этого достаточно, — фыркнула Гермиона. — Это были очень хорошие три строчки! — Рон, там было написано: «Кошка это не чашка, потому что она живая». Джинни расхохоталась, чуть не пролив чай, а Гарри тихо засмеялся, опуская голову. — Вообще-то, — сказал он, всё ещё улыбаясь, — мысль философская. — Спасибо! Хоть кто-то меня понимает, — с пафосом выдохнул Рон. — Ты настоящий друг, Гарри! Позже разговор плавно перешёл к более тихим темам. К тому, как быстро летит год. К страху перед ЖАБА. К тому, что всем уже по-настоящему страшно думать о взрослом мире за стенами Хогвартса. — Иногда мне кажется, — сказал Гарри, глядя куда-то на озеро внизу, — что здесь время идёт иначе. Как будто пока мы в замке, всё ещё можно не думать о том, что будет потом. Будто вся наша жизнь… она тут. Гермиона посмотрела на него. В свете звёзд его профиль казался особенно мягким, спокойным. Ветер чуть трепал его тёмные волосы, и ей вдруг захотелось протянуть руку и поправить прядь, которая упала ему на лоб. — Ты слишком много думаешь о «потом», — тихо сказала она. — О себе в будущем. Он перевёл взгляд на неё и улыбнулся. — А ты слишком много думаешь обо всех нас. — Неправда. — Правда. Но, знаешь… — он чуть придвинулся ближе, чтобы Джинни и Рон, увлечённые спором о квиддиче, не слышали. — Именно это — твоя самая главная особенность. То, что, ну… выделяет тебя от других. От его голоса, тихого и почти тёплого у самого уха, у неё по спине прошёл лёгкий ток. Она опустила взгляд в кружку, чтобы скрыть улыбку. — Ты просто пользуешься тем, что я всегда помогаю тебе с заданиями и выручаю в любых проблемах… — И этим тоже, — шепнул он, и в голосе прозвучал тот самый едва заметный флирт, который между ними в последнее время возникал всё чаще, будто случайно, будто сам собой. Позже они легли прямо на плед, глядя вверх. Небо над башней было бесконечным. Звёзды сияли так ярко, что Гермионе казалось, будто она видит каждую отдельно. Некоторые складывались в знакомые фигуры, некоторые были ей незнакомы, и это почему-то завораживало сильнее всего. Сколько же всего существует там, наверху, чего мы ещё не знаем? Эта мысль крутилась у неё в голове, пока рядом Рон о чём-то увлечённо болтал. После введения нового предмета эта мысль посещала её, стоит Гермионе взглянуть на небо, на облака. Ангелы… существуют? Но ведь это невозможно. Что-то странное, но очень знакомое в её груди постоянно вспыхивало при этих мыслях, и думать об этом становилось болезненно. Гарри лежал совсем близко. Настолько, что она чувствовала тепло его плеча сквозь ткань мантии. Иногда он поворачивал голову к ней, будто хотел что-то сказать, но потом просто улыбался, и в этой улыбке было что-то очень личное. Что-то, от чего внутри у Гермионы становилось тихо и спокойно. На башне было холодно, но рядом с друзьями, под клетчатым пледом, со звёздами над головой и горячим чаем в руках, этот вечер казался почти совершенным. И Гермиона поймала себя на мысли, что именно ради таких моментов Хогвартс и был домом. Не уроки, не оценки, не бесконечные эссе. Смех в холодном воздухе. Звёзды над башней. Тёплое плечо Гарри рядом, и чувство, что хотя бы сейчас мир на своём месте. У неё не было дома. Вернее, был дом, но её никто не ждал там, ей было не к кому возвращаться на новогодние праздники и не с кем разделять лето. Эти дни казались худшими в году, наверное, поэтому её привязанность к Хогвартсу оказалась такой сильной. Рон вдруг резко сел, хлопнув себя по колену. — Всё, я замёрз. Если я проведу здесь ещё десять минут, утром на трансфигурации от меня останется только ледяная скульптура. — Не драматизируй, — фыркнула Джинни, хотя сама уже натягивала мантию плотнее. — Ты всегда можешь наложить согревающее заклинание. Скажи прямо: тебя там ждёт Лаванда. — Я? Драматизирую? — возмутился он. — Никто меня не ждёт. Я просто… устал. Хочу спать. Она закатила глаза, но встала первой. — Ладно, идём. Мне всё равно нужно проверить, не сожрали ли первокурсники остатки печенья. Рон тут же оживился. — Если сожрали, я официально объявляю им войну. — Тебе лишь бы повод, — хмыкнул Гарри. — Гарри, вы идёте? — спросила Джинни, взглядом указывая на лестницу. Гермиона расстерянно взглянула на Гарри, не зная, стоит ли уходить с друзьями. Он несколько секунд всматривался в её глаза, после чего пожал плечами и сказал, что они ещё подышут воздухом. Джинни хитро посмотрела на Гермиону, потом на Гарри, и в её взгляде мелькнуло то самое озорное понимание, от которого у Гермионы сразу появилось подозрение. — Джинни, — предупредила Гермиона, уже чувствуя, как теплеют щёки. Но та только рассмеялась, подхватила Рона под локоть, и они вдвоём начали спускаться по лестнице, продолжая спорить о том, может ли горячий шоколад считаться полноценным ужином. Их голоса быстро растворились в каменной глубине башни. Наступила тишина. Не неловкая, не тяжёлая, скорее удивительно мягкая. Гермиона лежала на спине, всё ещё глядя вверх, но теперь особенно остро ощущала, что рядом остался только Гарри. Он лежал так близко, что их плечи соприкасались сквозь мантию, от него шло знакомое, спокойное тепло, то самое, которое всегда странным образом умело утихомиривать её мысли. — Они сделали это специально, — тихо сказала она. — Без сомнений, — с усмешкой ответил он. — Думаю, Джинни считает себя великим стратегом человеческих отношений. Гермиона тихо засмеялась. — Честно говоря, иногда она права. — Это пугает. Они снова замолчали. Где-то далеко ухнула сова. Внизу, под башней, шелестели деревья, а над ними звёзды казались почти нереальными в своей ясности. — Ты сегодня была какая-то задумчивая, — сказал Гарри спустя время. Она вздохнула, чуть плотнее закутавшись в плед. — Просто устала. Первый учебный день после такого… странного урока, потом домашние задания, потом Рон с его жалобами на жизнь. — Это справедливо, его жалобы очень выматывают. Она тихо хмыкнула. — А ещё иногда мне страшно, что всё меняется слишком быстро. Гарри повернул к ней голову: — В каком смысле? Гермиона на секунду задумалась, пытаясь поймать ускользающую мысль. Она давно думала об этом, но никогда не решать говорить это вслух. Это казалось слабостью, о которой было не принято рассказывать… чем-то, о чём она привыкла молчать. — Мы взрослеем. Последние курсы, экзамены, мысли о будущем… Иногда кажется, что Хогвартс больше не может вечно быть нашим убежищем. Моим убежищем. Она сказала это тихо, почти шёпотом, но в этой мысли было слишком много правды. Гарри смотрел на неё долго, и в его взгляде не было ни тени насмешки. Только понимание. Он тоже потерял своих родителей слишком рано, как и она, отчего его понимание всегда было ярче, яснее. Но он никогда не чувствовал, каково это — вечно жить в страхе. В мыслях о Хогвартсе, который был не просто домом, а убежищем, где по словам Дамблдора «Только тут ей ничего не угрожает». В понимании, что домой она может вернутся лишь с сопровождением, и любые каникулы всегда означали одно — одиночество в пустом, но родном Хогвартсе. — Ты никогда не будешь одна. Мы всегда будем тебя защищать, — Гарри положил ладонь на её плечо, заглядывая в её глаза, — Мне тоже страшно, — признался он. — Иногда я думаю, что когда всё это закончится, мы разойдёмся в разные стороны, и уже ничего не будет таким, как сейчас. Эти слова неожиданно кольнули её глубже, чем она ожидала. Она повернулась к нему, и теперь их лица были совсем близко. — Мы не разойдёмся, — тихо сказала она. — Откуда ты знаешь? — Потому что… — она чуть улыбнулась. — Потому что ты без меня пропадёшь. Он рассмеялся тем самым тихим, тёплым смехом, который она любила особенно сильно. Ветер на секунду усилился, и Гарри осторожно поправил край пледа, натягивая его выше на её плечо. Этот простой жест заботы был таким естественным, таким привычным для него, что сердце Гермионы сжалось от нежности. Он всегда был таким. Внимательным к мелочам, которые сам, возможно, даже не замечал. — А помнишь, как ты сказала, что я умру, если не перестану летать в грозу? — продолжил он. — И ты всё равно полетел. — И потом три дня лежал в больничном крыле. Она повернулась к нему с торжествующей улыбкой. — Что и требовалось доказать. Он тоже улыбался, но потом выражение его лица вдруг стало тише. Серьёзнее. — Знаешь, Гермиона… — от его голоса, низкого и неожиданно мягкого, у неё по коже прошёл лёгкий трепет. — Я… я не умру на метле. Я умру, если тебя не будет рядом. Она вдруг очень ясно почувствовала, насколько они близко. Настолько, что могла различить каждый отблеск звёзд в его глазах. Он поднял руку и осторожно убрал прядь волос с её щеки. Так медленно, будто боялся спугнуть сам момент. Сердце Гермионы дрогнуло. Мир вокруг сузился до звёзд над ними, шороха ветра и его пальцев, едва касающихся её кожи. — Гарри… — начала она, но имя растворилось в воздухе. Он наклонился чуть ближе. На этот раз между ними не было внезапности, как во время их первого поцелуя на её прошлое день рождения. Не было страха. Только то самое медленное, трепетное осознание, что этот момент давно назревал между сотней недосказанных взглядов и случайных прикосновений. Гарри склонился, смотря ей в глаза, словно вот-вот хотел поцеловать её. Гермиона чувствовала биение его сердца, когда он обнял её, прижимая к себе. В груди поднималось что-то огромное и светлое, от чего одновременно хотелось улыбаться и плакать. Она чувствовала, как его ладонь бережно легла на её щёку, как большой палец едва заметно погладил кожу, как он будто всем своим существом пытался показать: я здесь, я всегда буду здесь. От этой трепетности у неё сжалось сердце. Гарри всегда был для неё домом в самом странном смысле этого слова. Безопасностью. Верностью. Теплом. Когда они отстранились, их лица всё ещё оставались рядом. Гермиона слышала его дыхание, но чувствовала, как быстро бьётся собственное сердце. — Я хотел сказать… — тихо начал он. — Да, — выдохнула она. — Я знаю. Он улыбнулся, и в темноте эта улыбка казалась почти мальчишеской.

***

Тяжёлые двери библиотеки раскрылись с тихим скрипом. Внутри царил привычный полумрак: высокие шкафы тянулись до потолка, запах старой бумаги и дерева был почти успокаивающим, а в воздухе плавала золотистая пыль в лучах вечернего света. Для Гермионы это место всегда было чем-то вроде второго дома. Даже сейчас, имея вопросы, переживания, страхи, она приходила именно сюда. С самого начала обучения в Хогвартсе она обожала эту библиотеку — ходила тут часами и просто чувствовала себя счастливой. Но сейчас она пришла сюда по конкретной причине, желая найти ответы. Второй день в голове были лишь одни вопросы. Пока весь шестой и седьмой курс смеялись, превращая новый предмет в тему для сплетен, Гермиона думала. Вспоминала слова профессора, перечитывала конспект, уделяла внимание деталям. Новый предмет, представленный самим Дамблдором, новый преподаватель, новая информация, переворачивающая всё, что они когда-либо знали — всё это не могло быть просто ложью или юмором. Это было серьёзно. И она должна была в этом разобраться. Гермиона сразу направилась к секции с древними религиями и мифологией магического мира. Пальцы быстро скользили по корешкам: «Символы древних культов», «История храмовой магии», «Реликвии первых волшебников Европы». Книги, отдалённо подходящие ей, и оказалось их удивительно мало. Это сразу её насторожило, хотя что-то ей подсказывало сразу — информацию найти будет сложно. Она опустилась на стол у окна и начала читать. Да, в некоторых книгах встречались короткие упоминания: существа света, вестники, небесные защитники, древние предания маггловских цивилизаций. Но это были крошки, рассыпанные по страницам, будто кто-то нарочно вычистил из мира всё, что касалось этой темы. Для Гермионы это было почти оскорбительно. Слишком мало. Слишком поверхностно. Она сидела, подперев подбородок ладонью, и медленно перелистывала очередной том, когда часы на стене тихо пробили десять. Было поздно, библиотека опустела окончательно. Тёплый свет ламп теперь казался ещё мягче на фоне темноты за окнами, а тишина стала плотной, будто ткань, и Гермиона всё яснее слышала собственное дыхание, шелест страниц, царапанье пера по полям заметок. Она вздохнула, закрывая очередную бесполезную книгу. Почему так мало? Для темы, которую Дамблдор официально вводит как новый предмет, это казалось невозможным. Она потянулась за следующей книгой, но вдруг почувствовала, как напротив неё кто-то сел. Не стукнув стулом. Не нарушив тишину. Словно он и до этого уже был здесь, просто раньше не занимал форму. Гермиона подняла глаза. Его светлые волосы в тёплом библиотечном свете казались почти серебряными. Белая кожа, чёткие черты лица, спокойный, благородный взгляд. В нём не было ничего пугающего, но сердце у неё всё равно дрогнуло от неожиданности. Профессор Дельрей. Он выглядел так, будто сошёл со старинного портрета аристократа. Собранный, безупречный, и при этом удивительно живой. — Профессор, — тихо произнесла Гермиона, выпрямляясь. На его губах появилась лёгкая, почти невесомая улыбка. — Мисс Грейнджер. Я так и думал, что найду вас здесь. Его голос в библиотечной тишине звучал особенно красиво. Спокойный, глубокий, с той редкой интонацией, из-за которой любое слово казалось чуть значительнее, чем должно. Гермиона неловко опустила взгляд на стопки книг. — Я просто хотела узнать больше о предмете, — призналась она. — Узнать о тех темах, что вы успели упомянуть. Он посмотрел на названия томов, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Об ангелах, — мягко уточнил он. — И о небесных чинах, — призналась она. — Но книг почти нет. Он чуть склонил голову, словно именно этого ответа и ждал. — Удивлены, что их так мало? — Да, — честно ответила Гермиона. — Для такой темы это кажется… невозможным. Вы также не выдали нам никаких экземпляров, потому я надеялась найти ответы тут. На несколько секунд он замолчал. Потом положил ладонь на стол, и свет лампы скользнул по его запястью. Часы. Гермиона сразу увидела их. Тонкий серебряный корпус, невероятно изящная работа, будто старинное изделие мастера, который давно умер вместе со своими секретами. Циферблат был молочно-белым, почти перламутровым. Они безусловно привлекали внимание, но… чего-то в них не хватало. Она нахмурилась, пытаясь понять. В следующий миг профессор чуть сдвинул руку, и манжета рубашки скрыла часы. Она не успела рассмотреть. — Некоторые знания не любят, когда их хранят на полках, — сказал он спокойно, тихо. Гермиона медленно моргнула. — Что вы имеете в виду? Он посмотрел на неё внимательнее, и на мгновение ей показалось, что этот человек видит больше, чем говорит. — Есть темы, мисс Грейнджер, которые слишком долго принадлежали легендам, чтобы стать просто учебным материалом. — Но ведь если предмет теперь преподают, должны быть источники. Улыбка на его лице стала чуть заметнее: — Есть. Он чуть подался вперёд, и в тёплом свете лампы его лицо показалось почти нереально красивым. Не в привычном человеческом смысле, а как бывают прекрасны старинные статуи. Рядом с ним воздух ощущался по-другому. На физическом, реальном уровне воздуха было меньше… Гермиона выругалась. Она подумала о том, что, наверное, слишком много рассматривает своего преподавателя. Было очевидно странно уделять такое внимание его внешности, его манерам... но не обращать она не могла. У неё просто не выходило. — Большинство этих книг находится в Запретной секции, — тихо произнёс он, листая одну из лежавших на столе книг. Гермиона невольно выпрямилась ещё сильнее. Запретная секция. Сердце сразу отозвалось знакомым всплеском интереса. — Почему? — не смогла она сдержаться от вопроса. Он откинулся на спинку стула, переплетя пальцы. — Потому что знания о небе не бывают только о небе, — отделяя каждое слово друг от друга, сказал Дельрей. Ответ прозвучал так необычно, что Гермиона не сразу нашла слова. — Это… философски, — сказала она осторожно. Он тихо усмехнулся: — Скорее, исторически, — профессор Дельрей слегка коснулся пальцами корешка старой книги, лежавшей ближе всего к нему, — В древних магических школах, задолго до Хогвартса, волшебники относились к небу иначе, — произнёс он тихо, и его голос, низкий и спокойный, будто вплёлся в тёплый свет библиотечных ламп. — Не как к абстракции и не как к чему-то, что принадлежит исключительно маггловской вере. Для них небесный свод был не символом, а живой системой порядка. Гермиона наклонилась чуть ближе, забыв даже сделать пометку. — Вы имеете в виду астрономию? Его лицо всё ещё не выражало ни единой эмоции. — Гораздо больше, чем астрономию. Звёзды, созвездия, движение небесных тел считались отражением не просто времени, а воли высших сил. В Александрии существовал закрытый орден магов, которые верили, что некоторые заклинания можно произнести только в ту ночь, когда определённое созвездие находится в зените. — Это были ритуалы? — спросила она. — Скорее, попытка услышать. В древности маги меньше стремились подчинить мир и больше хотели понять, как он говорит с ними. Он взял ещё одну из её книг, раскрыл на заложенной странице и развернул к ней. На пожелтевшем листе был изображён круг с вписанными в него крылатыми фигурами. — Посмотрите, — сказал Дельрей. — Этот символ найден в развалинах одной из старейших школ на территории современной Греции. Магглы позже приняли похожий образ за изображение ангельских чинов. Но изначально это было не религиозное искусство, а схема защиты города. — Крылья как щит? — догадалась Гермиона. Его взгляд одобрительно потеплел. — Именно. Во многих культурах крылья означали не только святость, но и сохранение границы между мирами. Её пальцы осторожно коснулись края страницы. Внутри бушевали странные чувства — ей было безумно интересно слышать всё это после долгих копаний в книгах, без единой зацепки. Когда он говорил, она верила этим словам… — Значит, маги и магглы просто по-разному назвали одно и то же? Профессор слегка склонил голову: — Вы правы. Разные языки могут описывать одну истину. Просто один делает это через веру, другой через магию. Эта фраза отозвалась в ней странным теплом. Не назиданием, скорее открытием. Словно он не спорил с её привычной логикой, а мягко расширял границы мира, к которому она привыкла. Он продолжил, и теперь в его голосе появилась та особенная глубина, от которой по коже действительно бежали мурашки. — В старых кельтских магических традициях существовало представление о Хранителях высоты. Их никогда не называли Ангелами, но описывали как существ света, которые вмешиваются только тогда, когда человек оказывается на границе выбора. — Выбора между чем? Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Гермиона даже на мгновение стало некомфортно от вопроса, над которым профессор так долго думал. — Между тем, кем он должен быть… и тем, кем хочет. От этих слов у Гермионы что-то едва заметно дрогнуло внутри. — А что насчёт маггловских религий? — спросила она, чтобы не позволить странному ощущению задержаться. Дельрей откинулся на спинку стула, и свет лампы очертил его профиль так изящно, что он снова показался ей похожим на ожившую мраморную статую. — Магглы всегда чувствовали присутствие того, что не могут объяснить, — сказал он. — Их ангелы, архангелы, вестники, стражи… всё это попытки дать имя тому, что древние волшебники воспринимали как часть естественного устройства мира. — Но если это часть магии, почему в наших книгах почти ничего нет? Мужчина, в ответ на её очередной вопрос, пожал плечами и вздохнул. Не так, будто не знал ответа, а так, будто просто не хотел это признавать. Или говорить вслух. — Потому что знания исчезают от намерения. — Их… убрали? — Гермиона нахмурилась. — Спрятали. Человечество слишком боится вещей, которые заставляют пересмотреть собственное место в мире, — профессор листал ту же книгу, глазами просматривая текст за секунды, — В Византии, — продолжил он, — существовала школа магов, где символы архангелов использовались в защитных чарах дворца. Каждый из четырёх главных входов охранялся руническим кругом с изображением крыла. Магглы думали, что это просто украшение, но на деле ни один тёмный маг не мог переступить этот порог. — И всё это исчезло? — Почти. История полна знаний, которые предпочли назвать мифами, потому что правда оказалась слишком неудобной. Гермиона смотрела на него, забыв о книгах, о времени, о том, что вообще собиралась просто быстро найти пару фактов для себя. С ним всё звучало иначе. Даже сухая история превращалась в живое полотно: древние города, маги под звёздами, крылатые символы на стенах, руны, скрытые под фресками храмов. И, наверное, именно это нравилось ей больше всего. Он не просто рассказывал, он будто возвращал памяти мира то, что все забыли. — Вы очень интересно рассказываете, — тихо сказала она. На секунду в библиотеке стало особенно тихо. Даже лампы будто замерли. Профессор Дельрей посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. А потом он мягко улыбнулся: — История становится живой только тогда, когда кто-то умеет представить её достаточно ясно. Она поняла это. Ведь он был прав — как бы сказочно не звучало всё, что он рассказывал, благодаря его вере, его особенности преподносить информацию красиво и интересно, это действительно хотелось слушать. В это хотелось верить. В то, что правду скрывали. В то, что там, наверху, существует нечто большее, чем она могла себе представить за всю свою жизнь. Гермиона призывала свою рациональность к себе же вернуться, но как же ей хотелось в это верить… — Значит, если я хочу понять тему глубже, мне нужен доступ в Запретную секцию? — подытожила Гермиона. — Вам нужен не только доступ, — мягко ответил он. — Вам нужно понимание. Прежде чем Гермиона успела подумать о смысле этого «понимания», профессор положил книгу на стол и аккуратно встал. Он быстро взглянул на часы, возвращая свой взгляд к ней: — Уже поздно, мисс Грейнджер. Она тоже посмотрела на часы на стене и с удивлением поняла, что прошло почти полтора часа. — Простите, я даже не заметила. — Время умеет вести себя странно рядом с важными вопросами. И с этими словами он ушёл между высокими стеллажами, растворяясь в библиотечной полутьме так естественно, будто сам был частью её древней тишины.