Падшие небеса

Утро её семнадцатого дня рождения было и вправду холодным. Она долго лежала, глядя в потолок, и боролась с желанием остаться лежать в кровати. Семнадцать. На соседней кровати тихо спала Джинни, укрывшись почти с головой. Где-то внизу скрипнула лестница, замок постепенно просыпался, но Гермионе казалось, будто весь мир ещё замер между ночью и утром. Она медленно села. На стуле лежала приготовленная со вечера одежда: чёрное платье, тонкие перчатки, тёмное пальто. Каждый год одна и та же одежда. Никаких ярких цветов, никаких праздников утром. Гермиона заплела волосы, накинула пальто и тихо вышла из спальни. Гостиная была пустой, только огонь в камине лениво переливался янтарным светом по красным коврам. Когда Гермиона вышла в коридор, Дамблдор уже ждал её, а за окном клубился туман. Из-за бледного рассвета директор казался почти призрачным. Дамблдор обернулся ещё до того, как она подошла. — Доброе утро, директор, — тихо сказала Гермиона. — Я готова. На мгновение в его глазах мелькнула грусть. Очень старая, человеческая. — Доброе утро, Гермиона, — пауза. Затем мягче: — И с днём рождения. Гермиона слабо кивнула: — Спасибо. Она всегда ненавидела эту часть. Поздравления в такой день звучали неправильно. Дамблдор медленно подошёл ближе, казалось, даже хотел сказать что-то ещё, но передумал и лишь коротко кивнул своим же мыслям. И протянул ей руку. Как только она взялась за неё, мир мгновенно исчез. Сдавление. Рывок. Темнота… а затем земля под ногами, и этот знакомый запах… холодная влажная трава. Они стояли на небольшом кладбище за пределами Лондона. Ноябрьский ветер сразу ударил в лицо. Здесь тихо. Всегда было тихо. Старые деревья качались под ветром, мокрые надгробия блестели после ночного дождя, а между оградами тянулся тонкий утренний туман. Гермиона тихо выдохнула. Каждый раз ей казалось, что это место стало меньше. Или это она выросла. Дамблдор никогда ничего не говорил, но она всегда ощущала его присутствие где-то сзади, пока он шёл за ней по узкой дорожке между могилами. У неё в руках были белые цветы. Лилии. Мама любила их больше всего, в их саду всегда росли лилии… Папа посадил их перед рождением Гермионы, мама рассказывала об этом ей в детстве. Наконец она остановилась. Две каменные плиты, слишком простые и холодные. Jean Granger. Richard Granger. Гермиона опустилась на колени почти автоматически. Пальцы дрожали от холода, пока она осторожно раскладывала цветы. Она долго молчала, просто не зная, что говорить… никогда не знала. — Иногда мне кажется, что я уже не помню ваши голоса, — вдруг тихо сказала она. Дамблдор сделал шаг ближе. Какое-то время он молча стоял рядом, казалось, игнорируя её слова. Гермионе на мгновение даже стало неудобно — наверное, лучше бы она молчала. Они молчали каждый год, оказавшись тут. Но тут директор всё же ответил: — Это не значит, что вы их теряете. Она вздохнула, чувствуя комок в груди, не позволяющий правильно дышать. — Тогда почему мне так страшно? Гермиона смотрела на имена на камне и чувствовала, как внутри медленно разрастается та самая старая пустота, которую она прятала весь год. — Любовь и страх всегда идут рядом, — наконец произнёс Дамблдор. — Особенно когда человек боится потерять то, что уже однажды потерял. — Иногда я думаю, что просто устала помнить… — она устало опустила голову. Ей не хотелось говорить то, что она сказала. Эту тему Гермиона не любила обсуждать. Не делилась своими мыслями, никогда не говорила вслух о том, как ей было сложно… — Память бывает тяжелее магии, Гермиона. Но есть вещи, — он выглядел бесконечно старым, и бесконечно уставшим, — которые человек обязан помнить, даже если это причиняет боль. Она внимательно смотрела на него и лишь позже… кивнула, тишина снова опустилась между ними. Где-то далеко каркнула ворона. Гермиона смотрела на надгробия родителей и вдруг почувствовала: она больше не может держаться. Она так устала… Слёзы подступили резко и неожиданно. Она быстро отвернулась, сжав губы. Нет, нет, нет… Только не сейчас. Но дыхание всё равно сорвалось, и первая слеза скатилась по щеке прежде, чем она успела её стереть. Гермиона закрыла глаза. Как же она устала делать вид, что этот день был таким же, как и многие другие… Тёплая рука слегка погладила её плечо. Дамблдор молча стоял позади, просто показывая, что она тут не одна, хоть она и знала, что он тут лишь для её безопасности. Тем не менее, было приятно знать, что кто-то разделяет её слезы. Гермиона улыбнулась и тихо заплакала. Без истерики, без звука, только опустила голову вниз, пока холодный ветер путался в её волосах. Гермиона Грейнджер всегда отличалась прекрасной памятью. Она помнила, как в шесть с половиной лет ездила с родителями на море. Она помнила это не по фото и не по рассказам близких, она точно помнила, как сидела в песке у холодной воды, а папа лепил ей замок. Помнила улыбку мамы. Помнила песню, которая играла в её пятилетие, когда на день рождения пришёл её лучший друг, за которого она хотела выйти замуж. Был единственный день, который она всегда мечтала забыть. Это был её одиннадцатый день рождения — день, когда её обоих родителей не стало. Трагическая смерть, разделившая всю её жизнь на «до» и «после». В «до» остались воспоминания: мамино имбирное печенье по четвергам, семейные вечера за просмотром её любимых фильмов, поездки на море на каникулах и любовь, окружающая её во всём. «После» оказалось гораздо мрачнее. Она даже не помнила, как проходили первые дни после смерти родителей, помнила лишь Дамблдора, который повторял одну и ту же фразу: «Мы защитим тебя. Ты всегда будешь в безопасности». Все шесть лет Гермиона мечтала о том, чтобы этот день вычеркнули из календаря навсегда, ей не хотелось помнить. Этот день перестал быть для неё счастливым — этот день больше не был днём улыбок. Это был день скорби, день кладбища, день, когда часть её души оторвали. Чувство вины съедало её больше, наверное, с каждым новым днём. Она скрывалась за книгами, пыталась отключить мозг… либо переключить его на что-нибудь другое. Пока книги не стали её лекарством. В прошлом году Джинни Уизли помогла ей прожить этот день. Даже не просто прожить прожить, этот день был… почти счастливым. Она помогла Гермионе отпустить прошлую боль, собрала всех её близких вместе и сделала этот день особенным. В её шестнадцатый день рождения, год назад, на пятилетие смерти её родителей, Гермиона была счастлива в объятиях Гарри Поттера. Ей казалось это неправильным… но Джинни знала, на что давить. Гарри был её слабым местом, он поддерживал её, был рядом, оказавшись первой влюблённостью Гермионы Грейнджер. Они впервые поцеловались на праздновании её дня. Тогда она почувствовала глоток… Глоток свежего воздуха. Будто тот воздух, которого долго не было, наконец-то вернули. Гарри был добрым, нежным, заботливым. Целовал, но не переходил за дозволенное. Она и не ждала. Лишь мысленно сравнивала себя, десятилетнюю, в ожидании лучшего друга, и себя шестнадцатилетнюю, сидевшую на диване гостиной в надежде увидеть его. Параллель была красивой. А день оказался… не таким уж и плохим. И вот сейчас, год спустя, к вечеру гостиная Гриффиндор преобразилась до неузнаваемости. После серого кладбища, мокрой травы под ногами и ледяного ветра утро казалось чем-то далёким, почти нереальным. После уроков и нескольких часов в библиотеке, когда она вернулась в башню Гриффиндора, за дверью гостиной было подозрительно тихо. Это настораживало. Гермиона нахмурилась и толкнула дверь. — С днём рождения! Комната буквально взорвалась голосами, а она дрогнула так резко, что едва не выронила книги. Под потолком плавали золотые огоньки, похожие на крошечные звёзды, отражаясь в тёмных окнах. На камине горели десятки свечей, наполняя комнату густым медовым светом, а на длинном столе, который, несомненно, помогли накрыть домовики, стояли яблочный пирог с корицей, горячий шоколад, сливочное пиво, маленькие пирожные в форме книг и торт, украшенный карамельными созвездиями. Всё было тепло и уютно — в каждой детали кто-то из её друзей вложил свой вклад, и именно это трогало её сильнее всего. Не шумная вечеринка. Не толпа. А тепло близких людей, которые знали, почему ей тяжело именно сегодня. Гарри подошёл к ней первым. Просто остановился рядом и внимательно посмотрел на неё. — Ты злишься? — осторожно спросил он. Они поссорились вчера вечером, когда в очередной раз Гермиона оказалась против того, чтобы её День рождения кто-либо праздновал. Они не разговаривали, не виделись почти целый день. И всё же… — Пока не решила, — с лёгкой улыбкой произнесла Грейнджер. — Думаю, не так сильно, как могла бы… Уголок его губ дрогнул: — Значит, у меня есть шанс. Он выглядел… красиво. Гермиона поймала себя на этой мысли неожиданно. Тёмные волосы как всегда были растрёпаны, рукава рубашки закатаны до локтей, а в глазах отражался тёплый свет свечей. — Это не вечеринка, — быстро сказал он. — Да! Просто мы. Люди, которым ты важна, — тут же добавила Джинни. Гермиона медленно поставила книги на стол. — Ладно. Но если кто-то начнёт петь… — Уже начали, — радостно сообщил Симус из углы комнаты. Она закатила глаза и впервые за этот день действительно искренне улыбнулся. Всё же, она была рада, что друзья её не послушали… именно это оказалось тем, чего ей не хватало. Позже гостиная стала ещё теплее. Шумнее. Веселее. Кто-то играл в волшебные карты прямо на полу, Дин спорил с Роном о квиддиче, Джинни пыталась научить Невилла танцевать под музыку старого магического радио. За окнами медленно темнело небо. Ноябрьский вечер укрывал замок густой синевой. Гермиона сидела возле камина с кружкой сливочного пива в руках и слушала друзей вполуха. Иногда она смеялась. Иногда просто смотрела на огонь. И всё равно внутри оставалась странная усталость. Гарри сел рядом позже, когда остальные отвлеклись на очередную шумную игру. Некоторое время они молчали, так спокойно, как умеют молчать только люди, слишком давно знающие друг друга. Потом Гарри тихо сказал: — Ты сегодня почти не плакала. Гермиона медленно повернула голову: — Это был очень странный комплимент. Он чуть улыбнулся: — Как прошло утро? — спросил Гарри так, словно говорил про что-то обычное, нудное. Он никогда не спрашивал «Как побывала на кладбище?», всегда говорил завуалированно, «просто». — Всё… как всегда. Она опустила взгляд в кружку. Пламя камина отражалось в стекле очков Гарри. Она смотрела не его улыбку, так часто напоминающую ей детства, и вдруг стало слишком легко вспомнить прошлый год. Её день рождения. Та же гостиная. Тот же поздний вечер. И тот поцелуй, неловкий, растерянный, совсем детский. Поцелуй, после которого они несколько дней избегали друг друга так усердно, будто случайно устроили конец света. Гермиона тихо усмехнулась. — О чём думаешь? — спросил Гарри. — О том, какие мы были идиоты. Год назад. Он фыркнул: — Справедливо. — Мы даже поговорить нормально не смогли. — Нам было по шестнадцать. — Нам и сейчас семнадцать… — Это уже звучит солиднее, — она тихо рассмеялась. И Гарри вдруг стал серьёзнее. Он всматривался в её лицо какое-то время, прежде чем очень мягко забрать кружку из её рук и поставить на пол. — Гермиона… Сердце странно дрогнуло. Она знала этот тон. Он смотрел на неё внимательно, будто пытался понять то, чего она сама ещё не понимала. — Как я уже говорил, тогда, год назад… — тихо начал он. — Я испугался. Она молчала. — Потому что ты для меня слишком важна. В груди стало тесно. За спиной кто-то громко засмеялся, радио играло что-то весёлое, Джинни спорила с Роном, но здесь, возле камина, всё будто стало тише. Только они вдвоём. — Гарри… — её голос звучал неуверенно. — Я просто хочу знать. Он осторожно коснулся её руки. Так бережно, словно боялся, что она исчезнет. И Гермиона знала вопрос, который он так хотел ей задать… — Ты хоть что-нибудь чувствуешь ко мне? Гермиона открыла рот… и так и не смогла ответить. Потому что чувствовала. Но что именно… Она не понимала. Слишком многое смешалось внутри за этот год. Привычка. Любовь. Страх. Дружба. Нежность. И ещё что-то странное, необъяснимое, растущее внутри последние недели. Мысль, что что-то идёт не так, что что-то в ней изменилось… Она плохо спала, иногда вообще не высыпалась из-за подготовок к экзаменам, и постоянно чувствовала в груди это странное ощущение… этот скрежет, как внутренние часы. Ей казалось, что она что-то упускает, что-то, что проходило мимо неё каждый день, и это ощущение иногда сводило её с ума. Она не успела ничего сказать, потому что Гарри очень осторожно коснулся её губ и поцеловал. Он сделал это мягко, трепетно. Очень похоже на их прошлый поцелуй, но совсем не так, как год назад. Гермиона ответила не сразу. Только через секунду, прикрыв глаза. И всё равно внутри не появилось той ясности, которой она ждала. Только ещё большее смятение… и это чувство… этот ужасный, надоедливый скрежет в груди…

***

Ночь наступила незаметно. После шума гостиной, смеха, музыки и света свечей спальня девочек казалась почти нереально тихой. За окнами башни ветер бился о стекло, и редкие ветви деревьев царапали камень так тихо, будто кто-то осторожно стучал снаружи. Гермиона лежала на спине, глядя в тёмный полог кровати. Усталость окутывала всё её тело, отчего ей казалось, что она заснёт в то же мгновение, в которое закроет глаза. И вправду, в сон она провалилась практически сразу. Сначала ей показалось, что она падает. Лишь позже она поняла — нет, она летит. Воздух вокруг был холодным и бесконечным. Он скользил по коже так быстро, что невозможно было вдохнуть полной грудью. Гермиона не чувствовала под ногами земли, не чувствовала собственного тела таким, каким его помнила. Только движение, свободное, невесомое, и странно знакомое. Всё вокруг тонуло в серебристо-белом свете, похожем на лунное сияние, если бы луна вдруг стала огромной и поглотила весь мир. Она попыталась пошевелиться, и только тогда поняла: она летела не одна. Кто-то держал её, очень крепко, будто боялся отпустить даже на секунду. Гермиона услышала чужое дыхание раньше, чем смогла что-то увидеть. Потом мужская рука осторожно коснулась её запястья, и всё внутри неё болезненно дрогнуло. Пальцы были холодными, но от их прикосновения по телу разливался странный жар, словно под кожей вспыхивали золотые искры. Это было похоже на ток, одновременно проходящий по всему телу, зачем-то дробящий её кости… Она хотела увидеть, кто он, но она не видела его лица. Свет мешал. Мир вокруг был размытым, дрожащим, словно сон пытался скрыть его от неё. Но она чувствовала: этот человек ей не чужой. — Не смотри вниз, — тихо произнёс мужской голос. Низкий. Усталый. От этого голоса внутри что-то перевернулось, будто она слышала его сотни раз, будто скучала по нему так долго, что уже забыла, как это больно. Гермиона подняла голову. Свет слепил глаза. Она видела только силуэт: широкие плечи, светлые волосы, колышущиеся от ветра, и огромные белые крылья за его спиной. Они были раскрыты так широко, что почти закрывали небо. Не идеальные. Потрёпанные. Некоторые перья были сломаны или испачканы чем-то тёмным. Но красивее она не видела ничего за всю свою жизнь. — Я держу тебя, держу. Ветер становился сильнее. Он прижимал её к себе крепче, одной рукой удерживая за талию. И Гермиона вдруг поняла: она совсем не боится, хотя под ними не было ничего, только бесконечный свет и пустота, которая должна была её пугать. Но Грейнджер слышала, как бьётся его сердце: медленно, тяжело, и почему-то от этого звука хотелось плакать. — Кто ты?.. — едва слышно спросила она. Ответ пришёл не сразу. Мужчина будто закрыл глаза на секунду. Словно сам этот вопрос причинял ему боль. — Ты всё равно не вспомнишь сейчас. От этих слов внутри стало холодно. Она нахмурилась. — Тогда почему мне кажется, что я тебя знаю? Тишина. Только ветер, биение крыльев где-то за спиной, а потом он вдруг очень осторожно коснулся лбом её виска. Так нежно, будто она была чем-то бесконечно хрупким… И Гермиону пронзило странное чувство… Не любовь. Что-то глубже. Словно они были частью друг друга слишком долго, словно между ними не существовало границ. Ей казалось: если он отпустит её сейчас, мир просто перестанет существовать. — Я искал тебя, — тихо произнёс он, как молитву, раскрывая перед ней все карты. И в этих словах было столько усталости, что у неё сжалось сердце. — Очень долго. Гермиона хотела увидеть его лицо. Хотела отчаянно, но свет будто не позволял. Каждый раз, когда она пыталась поднять взгляд выше, всё расплывалось. Оставались только его голос, руки, дыхание… и крылья, закрывающие половину мира. — Гермиона, я так долго искал тебя, — повторял он снова и снова. — Я больше не могу потерять тебя… Потом что-то изменилось. Резко. Воздух вокруг дрогнул, словно само небо треснуло. Гермиона услышала странный звук, похожий на хруст, сначала очень далеко, а потом снова — гораздо, гораздо громче. Она замерла, мужчина тоже… и впервые в его движениях появилось напряжение. Настоящий страх. — Нет, — тихо сказал он. — Нет! Ветер стал ледяным, когда Гермиона опустила взгляд вниз. И только тогда поняла: под ними нет ничего. Вообще ничего. Только свет, ослепительный, бесконечный, и где-то глубоко внизу этот свет начинал раскалываться огромными трещинами. Мир рушился. Она почувствовала, как начинает падать. Желудок резко сжался от ужаса, это ощущение напоминало ей аппарацию, но гораздо тяжелее, хуже. В ту же секунду он прижал её к себе так сильно, будто пытался закрыть собой от всего мира. Крылья раскрылись за их спинами огромной белой вспышкой, ветер ударил в лицо. Гермиона вцепилась в его рубашку дрожащими пальцами, и вдруг почувствовала: он тоже боится. Не за себя. За неё. Только за неё. Она слышала его дыхание прямо возле своего уха. Срывающееся. Больное. А потом он произнёс: — В этот раз я успею. Эти слова прозвучали почти отчаянно. Будто обещание, которое он давал слишком много раз. Свет вокруг взорвался… И Гермиона проснулась. Сердце колотилось так сильно, что ей стало трудно дышать. Она резко села на кровати, прижимая руку к груди. Пальцы дрожали. И хуже всего было то, что она всё ещё чувствовала чужое прикосновение на своей коже… Будто чьи-то руки только что держали её. Настоящие, тёплые. Гермиона медленно коснулась собственного запястья, и по позвоночнику пробежал холод. Его слова снова прозвучали в её голове:

«В этот раз я успею».

***

Тремя днями после Гермиона чувствовала, что заболела. Голова стала тяжёлой, как и бесконечные мысли, мешающие ей учиться. Виски неприятно ломило, а внутри поселилось странное ощущение тревоги, которое невозможно было объяснить логически. Она думала об этом сне за завтраками, во время уроков и после, перед сном и сразу после сна… У неё просто не выходило думать ни о чём другом. Она почти не разговаривала за завтраком. Джинни несколько раз пыталась что-то спросить, но Гермиона лишь рассеянно кивала, не отрывая взгляда от кружки с чаем.

«В этот раз я успею».

От одного воспоминания по спине проходили мурашки. Это было слишком реально, слишком живо для обычного сна. И хуже всего было то, что какая-то часть неё… не хотела это забывать. Она убеждала себя в том, что сон был оправдан новым специфичным предметом, тем разговором с профессором в библиотеке, и её слишком восприимчивой натурой, но убеждения проваливались каждый раз. Её тело было против неё. Кабинет нового предмета находился в одной из самых старых башен Хогвартса. Сюда всегда приходилось подниматься дольше обычного, и к концу лестницы ученики уже начинали тяжело дышать и раздражённо переговариваться. Сегодня Гермиона пришла одной из последних, что уже было странно. Обычно она сидела впереди ещё до прихода первых учеников и преподавателей, но не сегодня. Сегодня ей хотелось спрятаться. Раствориться среди других учеников и просто слушать, не привлекая внимания. Она медленно прошла вдоль рядов и села ближе к окну, почти в конце аудитории. Джинни удивлённо посмотрела на неё, но ничего не сказала, просто села рядом и тихо подтолкнула к ней чашку горячего чая, которую прихватила с собой. Гермиона благодарно кивнула. Класс постепенно наполнялся голосами. Кто-то обсуждал домашнее задание по трансфигурации, кто-то спорил о квиддиче, кто-то сонно уронил книги на пол. А потом дверь открылась, и разговоры мгновенно стихли. Профессор Дельрей вошёл ровно в ту секунду, когда часы пробили начало урока. Как всегда безупречный. Сегодня он выглядел так, будто вот-вот откуда-то приехал. Серебряное длинное пальто мягко двигалось при ходьбе, мокрые белые волосы были едва растрёпаны, а кольца на пальцах всё ещё поблёскивали в свете свечей. Она нахмурилась. Рядом с профессором шёл Драко Малфой. И Гермиона почему-то сразу заметила, что он выглядел раздражённым. Профессор слегка повернул голову к нему уже у самого стола и тихо произнёс: — После урока останьтесь, мистер Малфой. Драко нахмурился: — Если это обязательно. — Более чем. Несколько человек тихо усмехнулись. Малфой закатил глаза и прошёл на своё место в самом конце класса, почти сразу отмахиваясь от множественных вопросов соседа Теодора Нотта. Профессор тем временем положил книги на стол и медленно обвёл класс взглядом. — Доброе утро, ребята. Сегодняшняя тема, — спокойно произнёс он, — называется: «Память небесной души и магия вытеснения». В аудитории стало тише. Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось. Дельрей достал палочку и плавно вывел название на доске красивым, почти каллиграфическим почерком. — Запишите, пожалуйста. И постарайтесь сегодня слушать внимательнее обычного. Некоторые вещи в этой теме имеют неприятное свойство становиться вопросами к экзамену. По классу пробежал лёгкий смешок. Только Гермиона не улыбнулась, потому что ей уже было не по себе. Профессор открыл старую книгу в тёмном переплёте. Гермиона никогда раньше её не видела. На обложке не было названия, только странный серебряный символ, напоминающий круг из переплетённых линий. — Большинство волшебников считают память исключительно функцией разума, — начал Дельрей, медленно листая страницы. — И в этом заключается главная ошибка магического мира. Он поднял взгляд на класс. — Некоторые воспоминания не хранятся в голове. Несколько учеников нахмурились. Рон тихо пробормотал: — Звучит жутко. Профессор едва заметно улыбнулся. — Потому что это и есть жутко, мистер Уизли. Гермиона напряжённо вздохнула, покрутив перо между пальцами. Она вывела название темы на пергаменте практически таким же подчерком, как и профессор, и теперь внимательно всматривалась в тему. — С древнейших времён существовало убеждение, что человеческая душа обладает собственной памятью. Более древней, чем сознание. Более упрямой, чем магия забвения. Именно поэтому некоторые люди чувствуют необъяснимую привязанность к местам, которые никогда не посещали. Или узнают голоса, которых прежде не слышали. У Гермионы перехватило дыхание. Сон вспыхнул перед глазами так резко, что ей пришлось опустить взгляд.

«Я искал тебя очень долго».

Она сжала пальцы на пере. — В Средние века подобные явления считались остаточным влиянием высших магических структур. Некоторые учёные связывали это с так называемой небесной магией. — Ангелами? — осторожно спросила Джинни. Дельрей едва заметно улыбнулся. — Это слишком примитивное слово для того, что описывали древние тексты. Кто-то нервно усмехнулся. — Считалось, что магия определённых существ оставляет след даже после полного исчезновения источника. Этим источником мог быть не просто человек. В местах, где человек долго испытывал: страх, горе, преданность, любовь, пространство начинало… откликаться, — профессор подошёл к окну, рассматривая что-то перед тем, как снова развернуться к классу и резко спросить: — Простейший пример подобного отклика? Тишина. Никто не ответил. Просто потому что вопрос звучал слишком расплывчато. Профессор разочарованно цокнул и медленно оглядел аудиторию. И остановил взгляд на Гермионе. — Мисс Грейнджер? Она подняла голову почти автоматически, на секунду снова почувствовав себя той самой ученицей, которая всегда знает ответ. Странно… но это ощущение вдруг оказалось приятным. Эту тему они затрагивали тогда, в библиотеке. — Магические школы, — спокойно произнесла она. — Особенно старые. Дельрей слегка склонил голову, предлагая продолжить. Гермиона выпрямилась. — Хогвартс постоянно меняется. Движущиеся лестницы, двери, некоторые коридоры… это не всегда заклинания в привычном смысле. Теперь слушали уже все. Даже Рон. Профессор утвердительно кивнул и продолжил её мысль сам: — Замок существует слишком долго и впитал слишком много магии поколений. Пространство буквально научилось реагировать на людей. Вероятно, поэтому некоторые помещения появляются только при определённых эмоциональных состояниях волшебника. Рядом Джинни медленно повернула голову к ней. — Например? — спросил Дельрей. Гермиона секунду молчала, размышляя. Потом тихо произнесла: — Выручай-комната. В кабинете сразу прошёл лёгкий шум. Кто-то заинтересованно переглянулся, а Дельрей едва заметно улыбнулся. Очень коротко, но так, будто именно этот ответ ему и был нужен. — Именно. Он открыл книгу на новой странице. — И тогда магия забвения становится ненадёжной. Получается, воспоминания могут вернуться даже спустя годы. Или даже если их пытались уничтожить намеренно, — на секунду в глазах профессора мелькнуло что-то странное. — И это одна из причин, по которой подобные исследования были запрещены во многих странах. После урока ученики медленно начали собирать вещи, всё ещё переговариваясь о теме занятия. Наверное, это был один из немногих предметов, после которого все не просто измученно выходили из кабинета, побыстрее желая обсудить что-то другое, а скорее наоборот. Все обсуждали то, что узнали, обменивались мыслями, строили теории. Этот предмет действительно оказался гораздо интереснее, чем все они могли себе представить. Гермиона решила задержаться — слишком много вопросов шумело в голове. Она подождала, пока класс почти опустеет, и только потом подошла ближе к столу профессора. Грейнджер даже не сразу заметила Малфоя, стоявшего чуть правее, и слегка растерялась. Она совершенно забыла, что он должен был остаться после урока. — Мистер Малфой, просто принести домашнее задание после пропуска двух уроков недостаточно. Я не буду заставлять вас появляться здесь, но имейте ввиду, что на экзамене домашнее задание вас не спасёт. Говоря это, Дельрей одновременно раскидывал лежавшие на столе книги в открытый высокий шкаф у стены. Внутри лежали странные артефакты: старые амулеты, серебряные пластины, почерневшие пергаменты, какие-то сосуды с тёмной жидкостью. — Вы способный ученик, мистер Малфой. Задания, которые вы принесли мне, имеют большой потенциал. Но талант, который не используют, быстро становится мусором. Гермиона нервно сжала книги. — Прошу прощения, я могу… могу подойти позже, — неловко произнесла она, быстрым взглядом окинув недовольного Малфоя. Он даже не поворачивался в её сторону, очевидно специально её игнорируя. — Мисс Грейнджер, пожалуйста, говорите, — произнёс Дельрей, останавливая свой взгляд на них обоих. — Я хотела спросить насчёт Запретной секции. — Разумеется, — буркнул Малфой, закатывая глаза. Дельрей достал длинный свёрток, аккуратно положил его на стол и начал медленно разворачивать ткань. Вместе с ним он достал ещё несколько странных предметов, укладывая их рядом. — Могу ли я как-то… — она запнулась, собирая всю свою храбрость в одно предложение: — получить разрешение на доступ к некоторым книгам? Профессор наигранно пожал плечами: — Можете. Почему нет? — он нагнулся, суетливо продолжая разворачивать предмет… но потом резко развернулся, окидывая взглядом сначала её, а потом Малфоя. — Вообще-то, это решает сразу две мои проблемы. Ткань окончательно соскользнула со свёртка. Под ней оказалось зеркало. Старинное, небольшое. Серебряная рама была покрыта странными символами, похожими на тонкие трещины. Гермиона не успела задержать на нём взгляд, потому что профессор тут же завернул его обратно и быстро спрятал в шкаф. После этого он снова окинул их с Малфоем внимательным, рассуждающим взглядом, и слегка улыбнулся. Он нагнулся к столу и достал оттуда карту. — Что это? — скучающе спросил Малфой. — Ваше домашнее задание, мистер Малфой. Он посмотрел сначала на Драко. Потом на Гермиону. — Я даю вам двоим доступ к Запретной секции библиотеки.