Пьяная выходка

Ладони уперлись в разгоряченную грудь, скрытую тонкой тканью хлопковой рубашки. Это был последний робкий барьер, который Мейбел выставила между собой и его внезапной пьяной выходкой. Но вместо того чтобы оттолкнуть, её пальцы, распластались по его груди шире, впитывая жар, идущий из глубины, под рёбрами и кожей. Это не было похоже на дыхание тех мальчиков, с кем она целовалась на вечеринках в школе. Это не было похоже на дыхание ее первой девушки, во время их первого секса в общаге университета. Это дыхание было столь глубоким и утробным, мужским, что от него кололо страхом где-то между ног… Каждый вдох был хрипловатым, низким звуком, вибрация которого отдавалась в косточках её запястий и уходила током в солнечное сплетение. Под её руками, сквозь влажную от пота ткань, разворачивалась безмолвная, бесстыдная исповедь. Глубокий вдох — и её сердце непроизвольно сжалось в ответ, словно отвечая на беззвучный зов его диафрагмы. Тяжелый выдох, пахнущий табаком и бурбоном, обдал её лицо, и внутри живота Мейбел сладко, предательски потянуло. Он дышал так, будто уже владел ею, будто вбивал этот воздух в неё, присваивая. — Я, наверно, домой поеду… — Уверена? — Склонившись к ее непослушным прядям, Джерри осторожно коснулся кончиком носа её уха — Я был бы очень рад, если бы ты осталась. — У меня, ещё никогда не было, мужчины, только Карен… — Ах, Карен, да помню её, смешная девочка. — Джерри усмехнулся, позволяя себе опустить руку и осторожно коснуться пальцев Мейбел, переплетая их со своими. — Мне вызвать тебе машину? Его нежные горький пальцы, с въевшейся в подушечки пылью прожитых лет, начали медленное, осторожное скольжение по её коже. По внутренней стороне женского запястья — там, где под тонкой, почти прозрачной кожей голубой нитью билась её испуганная этой интимностью жизнь. Затем они переместились выше, очерчивая плавный изгиб плеча. Сквозь ткань её футболки Джерри чувствовал, как жар её тела спорит с его собственным. Температура между ними росла, создавая влажное, душное марево, в котором путались все разумные мысли. Когда его пальцы коснулись выступающей косточки ключицы, дыхание Мейбел сбилось окончательно. Рука поднялась к горлу. Пальцы легли на шею сбоку, туда, где сонная артерия выбивала сумасшедший ритм. Он не сжимал, просто приложил ладонь, измеряя пульс. Кожа шеи под его пальцами была влажной и солоноватой на вкус, он знал это, даже не пробуя. — Мне вызвать машину? Пальцы скользнули выше, по линии челюсти, и остановились на подбородке. Он взял её лицо в свою ладонь, приподнимая, заставляя оторвать взгляд от собственных ладоней, все еще распластанных по его груди, и посмотреть ему в глаза. На этом взгляде Мейбел и замерла, потонув окончательно. За окнами кабинета мэра город давно уснул. Где-то внизу, в холле, щёлкнул автомат, выключая дежурный свет, но здесь, наверху, горела лишь старая лампа под зелёным абажуром, очерчивая резкие, почти скульптурные тени на его лице. В этом тусклом, медном свете лицо Джерри казалось высеченным из тёмного, обветренного камня. Глубокие морщины, разбегающиеся от прищуренных глаз, залегшая у рта горькая складка — все эти черты, казавшиеся днём, просто признаками усталого мужчины, сейчас обрели пугающую, хищную красоту. Зрачки его расширились, почти поглотив радужку, оставив лишь тонкий ободок. Это был взгляд, не оставляющий места для неверного толкования: голод. Чистый, неразбавленный, взрослый голод. Он смотрел на неё так, словно уже знал, каков вкус её кожи на внутренней стороне бедра, как звучит её стон в тишине этого казённого кабинета, как будет биться её сердце, когда он заполнит её собой прямо здесь, на диване. Тело отзывалось на этот взгляд помимо воли, предавая последние островки здравого смысла. Кровь прилила к низу живота, создавая там горячую, ноющую пульсацию, от которой хотелось сжать бёдра или, наоборот, развести их шире. И все же, даже сейчас, когда его взгляд, казалось, прожигал её насквозь, заставляя трепетать каждую клеточку тела, в самой глубине его глаз, за пеленой хмеля и вожделения, тлел уголёк вопроса. Его пальцы, замершие на её нижней губе, чуть надавили, приоткрывая влажный рот. Он провёл подушечкой большого пальца по припухшей, пересохшей от волнения коже, ощущая её микроскопические трещинки и влажное тепло, идущее изнутри. Он давал ей выбор. Всем своим видом — напряжённым, тяжелым, хриплым дыханием, вырывающимся сквозь сжатые зубы, и этим диким, собственническим взглядом — он кричал о желании. Но палец, замерший на её губах, ждал. Ждал, пока она либо отшатнётся в последний раз, убегая в спасительную ночь, либо сама, по своей воле, чуть разомкнёт губы шире, принимая его немое предложение. — Останешься? — Джерри наклонился к ней, всё ещё держа её подбородок в ладони. Его дыхание, горячее и влажное, смешалось с её дыханием. В его выдохе Мейбел почувствовала сложный букет: терпкость дорогого бурбона, горьковатый табак крепкой сигары. Он слегка коснулся своими губами уголка её рта, не целуя, лишь пробуя воздух вокруг. И её губы, непослушные, распахнулись ему навстречу сами, приоткрываясь. — Мейбел… Руки на его груди скользнули вверх, судорожно хватая его за воротник рубашки и притягивая к себе. Джерри поймал её настрой сразу — более решительный, грубый, властный. Он вжался в неё, опуская руки ей на мягкие ягодицы. Его ладони, большие и горячие, сжали упругую плоть сквозь тонкое платье, впечатывая её лобок в твёрдую выпуклость своих брюк, давая ей сполна ощутить масштаб собственного желания. От этого давления по телу Мейбел разлилась волна благодарного жара. Её никто и никогда так не хотел. Это понимание обрушилось на неё острее, чем сам поцелуй, который накрыл их в следующую секунду. Когда его рот, наконец, накрыл её губы, это не было похоже на робкие, влажные тычки её прежней любовницы. Это было заявление о правах. Его язык, горячий и требовательный, проник в её рот, и Мейбел почувствовала, как её собственное тело отвечает ему в унисон. Их слюна смешалась, став единой, пьянящей субстанцией. Вкус его рта — терпкий, мужской, с металлическим привкусом желания — заполнил её до краёв. Сердце колотилось где-то в горле, пульс барабанил в висках и в кончиках пальцев, впившихся в его плечи. Дыхание стало прерывистым, они дышали друг другом, обмениваясь не только воздухом, но и теплом, и намерениями. Когда его зубы слегка прикусили её нижнюю губу, оттягивая и отпуская, Мейбел тихо, утробно застонала прямо в его рот. Она чувствовала себя желанной. Она чувствовала себя нужной. Не просто девятнадцатилетней девочкой, дочкой его друга, а Женщиной. Любимой здесь и сейчас, в этом душном кабинете, затерянном в поздней ночи. — Отец тебе ноги вырвет. — Она еле шепчет, когда его ладони скользят под юбку платья, оглаживая бёдра. Пальцы Джерри движутся уверенно, по-хозяйски, сминая нежную плоть, ощущая, как под его прикосновениями проступает гусиная кожа. — Ты же знаешь. — А ты ему не говори. — Укус в шею говорит ярче слов. Его зубы смыкаются на тонкой коже над бьющейся жилкой, всасывая, оставляя влажный, горячий след. Он оставляет на ней метки, владеет, берёт и не собирается делиться. Язык проходится по припухшему следу, успокаивая жжение. — Скажешь, Карен приезжала. Она ему нравится… Её смешок, нервный и прерывистый, тонет в новом поцелуе. Его руки тем временем сдвигают ткань платья выше, к талии, обнажая бёдра. Прохладный воздух кабинета касается разгорячённой кожи, и Мейбел вздрагивает. Джерри отстраняется ровно настолько, чтобы стянуть с неё трусики — влажные, прилипшие к промежности, они спускаются по ногам. Он не смотрит вниз. Он смотрит ей в глаза, пока его пальцы расстёгивают ремень, пока ширинка поддаётся с металлическим скрежетом, неуместно громким в тишине ночного кабинета. — Иди сюда. Он садится на диван. Тянет её за бёдра к себе, усаживая сверху. Её колени упираются по обе стороны от его брюк. Юбка платья скомкана на талии, оставляя её полностью открытой перед ним. И только теперь Мейбел чувствует всю степень собственной уязвимости — распахнутая, влажная, пульсирующая, она возвышается над мужчиной, который вдвое её старше. Его ладонь ложится ей на живот, большой палец поглаживает кожу чуть ниже пупка. Он ведёт ладонью ниже, пальцы касаются влажных, припухших складок, и Мейбел резко выдыхает, хватаясь за его плечи. Он не проникает внутрь — лишь оглаживает, размазывая её собственную влагу, изучая рельеф её желания. Его средний палец находит клитор и делает один медленный, круговой росчерк. Ноги Мейбел подкашиваются, она падает вперёд, упираясь лбом в его плечо, и стонет сквозь сжатые зубы. — Тише, тише, девочка — его голос низкий, успокаивающий, но руки продолжают своё дело. Он собирает её влагу пальцами и переносит на себя, смазывая головку члена. Мейбел чувствует его под собой — горячий, твёрдый, упирающийся ей в бедро. Он приподнимает её за бёдра, направляя, и она опускает взгляд на его член впервые. Совсем не такой, какими она представляла себе мужчин по рассказам подруг или случайным кадрам из фильмов. Но широкий. Плоть налита так, что кожа блестит, натянутая до предела, венозный рисунок проступает синими нитями под тонкой оболочкой. Головка — тёмная, влажная, почти бордовая — кажется непропорционально крупной. При виде этого Мейбел чувствует, как внутри всё сжимается в спазме. Её тело знает: это войдёт тяжело. Джерри держит её за талию, не тянет вниз, не торопит. Его пальцы впиваются в мягкую плоть её боков и он ждёт. Он смотрит на неё снизу вверх, и в его глазах — обожание, смешанное с почти болезненным голодом. Кожа, которую он трогает — гладкая, упругая, без единого изъяна. Ни шрамов, ни растяжек, ни следов времени. Мышцы под этой кожей — податливые, не знавшие настоящей усталости. Её запах — чистый, сладковатый, с примесью юного пота и возбуждения — ударяет в голову сильнее любого виски. Когда она приподнимается над ним, он видит её всю: маленькую грудь с острыми, тёмными сосками, влажный треугольник тёмных волос внизу. Она — само воплощение того, чего у него давно не было. Молодость. Свежесть. Жизнь, которая только начинается и которая сейчас, по собственной воле, хочет принять его в себя. Мейбел начинает опускаться сама. Медленно. Сначала только головка раздвигает влажные складки. Уже это вызывает жжение — приятное, острое, заставляющее её закусить губу. Её мышцы сопротивляются, сжимаясь вокруг него, не желая пропускать дальше. Она делает вдох, задерживает дыхание и опускается ещё на сантиметр. Растяжение приходит болью разливающейся от промежности вверх, к животу. Она чувствует, как её тело раздвигается изнутри, принимая форму, которую диктует его плоть. — Медленнее, Мейбел, — его голос срывается на хрип. Его руки на её талии дрожат от усилия не двинуть бёдрами вверх, не насадить её до конца одним резким движением. — Не спеши. Дыши моё солнышко. Она дышит. Рвано, поверхностно, но с каждым выдохом её мышцы расслабляются, позволяя ему войти глубже. Она опускается ещё, и ещё, пока не чувствует, как его лобок упирается в её клитор. Она села до конца. Внутри всё горит, растянуто до предела, заполнено так, что, кажется, она чувствует биение его сердца где-то в глубине собственного тела. "Она так молода. " И от этой мысли его собственное возбуждение достигает пика, который он едва сдерживает. Каждое её микроскопическое движение отдаётся в нём волной удовольствия. Он чувствует, как её влага стекает по его яичкам, как жар её тела проникает сквозь его кожу, как дрожат её бёдра под его ладонями. Ему сорок. Он знал женщин. Но эта — эта девочка, которая могла бы быть его дочерью, — она даёт ему то, чего не давал никто. Ощущение, что он всё ещё жив. Что он нужен. Что его хотят не за власть, не за деньги, не за статус. А за то, как он дышит, как смотрит, как заполняет её собой. Мейбел начинает двигаться, чувствую как теряет рассудок от чувств. Сначала — едва заметные круговые движения бёдрами, привыкая к новому ощущению. Боль постепенно отступает, сменяясь тянущей, сладкой истомой. Она приподнимается на пару сантиметров и опускается обратно. Её руки вцепляются в его плечи, ногти впиваются в ткань рубашки. Она задаёт ритм сама — медленный, глубокий, позволяющий чувствовать каждое движение его плоти внутри. — Я чувствую, как ты растягиваешься для меня. Сделай так ещё раз… — Джерри позволяет себе толкнуться, от чего Мейбел всхлипывает, сжимая пальцы на его плечах. — Да, вот так, возьми меня глубже, девочка. Вот так… Почувствуй это. Почувствуй меня. Запомни это ощущение, Мейбел. Только я могу сделать так, чтобы тебе было хорошо. Она всхлипывает, но теперь в этом звуке нет боли — только переполняющее её, почти невыносимое удовольствие, смешанное с чем-то архаичным, поднимающимся из самой глубины. Глаза закатываются, голова запрокидывается, обнажая беззащитное горло с алеющими следами его укусов. Губы приоткрываются, и из них вырывается поток — бессвязный, горячечный, идущий не от разума, а откуда-то из тёмного, инстинктивного нутра: — Только ты, папочка… научи меня… научи, как быть хорошей для тебя… я буду послушной… обещаю… я твоя маленькая… твоя… только твоя… папочка, пожалуйста… я так долго ждала… я всегда знала… всегда… ты приснился мне, я знала, что ты придёшь и заберёшь меня… Она говорит и говорит, захлёбываясь словами, не замечая, как по щекам потекли слёзы — не от боли, не от печали, а от того самого перевозбуждения, когда нервная система просто не справляется с лавиной новых, ошеломляющих ощущений. Она трётся о него, как котёнок, ища большего контакта, большего тепла, большего его. Джерри на мгновение замирает. Он искренне удивлён. Не тем, что она назвала его «папочкой». Нет, его поражает степень её погружения. Она не играет. Она не кокетничает. Она действительно отключилась. Её расширенные зрачки блуждают, не фокусируясь, ресницы слиплись от влаги, а тело двигается само, на автопилоте, повинуясь не сознанию, а какому-то родовому знанию о том, как принимать мужчину. Она в трансе, в который впадают только очень юные, очень чувствительные девочки, впервые встретившие того, кому готовы отдать всё. И его — распирает. От осознания собственной власти над ней. От того, что эта девочка, дочь его друга, студентка, которая по всем законам логики должна была бы испугаться и сбежать, сейчас лепечет ему бессвязный бред о том, что он «приснился ей». Его член внутри неё становится, ещё твёрже — если это вообще возможно. Кровь приливает к паху с такой силой, что он чувствует собственный пульс где-то в глубине её лона. — Маленькая моя… — его ладони ложатся на её пылающие щёки, большие пальцы стирают слёзы. Голос опускается до низкого, вибрирующего шёпота, того самого, от которого у неё мурашки бегут по позвоночнику. — Ты так выросла, такая красивая, девочка моя. Он обхватывает её за талию и одним плавным, но сильным движением меняет их положение. Мейбел оказывается на спине, на холодной коже дивана. Её платье задрано до самой шеи, обнажая всё — от вздрагивающего живота до разведённых бёдер, между которыми он, такой широкий, такой пульсирующий, всё ещё внутри неё. Джерри начинает двигаться снова, но так же медленно. С заботой. Каждый толчок — глубокий, но мягкий, без той грубой силы, что была до нее с другими женщинами. Он словно укачивает её собой. Его лобок прижимается к её клитору с каждым движением, и Мейбел стонет протяжно. — Ты такая хорошая. Такая послушная. папочка гордится тобой. Чувствуешь, как я глубоко? Его слова льются в неё вместе с движениями. Он наклоняется, касаясь губами её лба, её мокрых ресниц, её приоткрытых, стонущих губ. Он целует её не жадно, а благоговейно, словно пьёт её невинность, её доверие, её безумное, иррациональное обожание. — Папочка научит тебя, как быть счастливой — его шёпот щекочет её ухо, и она выгибается под ним, принимая его ещё глубже. — Как быть хорошей, как радовать мужчину, как просить, ты уже так хорошо просишь, моя умница, моя сладкая девочка… — Ах, щекотно, глубоко, страшно, папочка. Что-то сейчас случится. — Скажи мне… — он замедляется почти до остановки, оставаясь внутри неё, заполняя её до предела, но не двигаясь, заставляя её изнывать от желания. Его губы касаются её виска, дыхание горячее и влажное. — Скажи, чья ты девочка. — Твоя… — выдыхает она мгновенно, даже не думая. Её бёдра сами пытаются двигаться, насаживаясь на него, но он держит её, не позволяя. — Только твоя, папочка, пожалуйста… двигайся… пожалуйста… — Умница. — Он награждает её долгим, глубоким толчком, от которого она вскрикивает и царапает ногтями обивку дивана. — Папочка даст тебе всё, что ты хочешь. Ты заслужила. Ты была такой храброй для меня. Такой хорошей девочкой. Это всё только твоё. Он наращивает ритм, но остаётся в нём нежным. Даже когда движения становятся быстрее, в них нет грубости — только глубина, ритмичное, затягивающее обоих в одну воронку скольжение. Он трахает её так, как трахают самое дорогое, что у тебя есть — с желанием не сломать, но присвоить. Полностью. Навсегда. И с каждым толчком, с каждым словом «папочка», слетающим с её опухших губ, его власть над ней крепнет, а её подчинение становится всё слаще. Стенки влагалища набухают, становятся горячее, теснее. Её дыхание сбивается с ритма, превращаясь в частые, поверхностные всхлипы. Бёдра начинают мелко подрагивать, и эта дрожь передаётся ему через точку их соединения — туда, где его плоть исчезает в её теле. — Щекотно… ах… — Мейбел вдруг распахивает глаза и смотрит прямо на него. Взгляд дикий, невидящий, зрачки такие огромные, что радужка почти исчезла. С уголка приоткрытых губ сбегает тонкая ниточка слюны, блестящая в тусклом свете лампы. Она не замечает этого — она вообще ничего не замечает, кроме нарастающего, пугающего давления где-то в самой глубине живота. — Я, там… ах… оно лопнет… папочка… оно сейчас лопнет… Он знает это ощущение. Знал по другим женщинам, но с ней — с ней всё иначе. Она не притворяется. Она действительно впервые в жизни подходит к краю этой пропасти с мужчиной внутри. Оргазм подступает к ней как что-то чужеродное, огромное, почти пугающее. — Да, давай, давай, девочка, позволь этому случиться — его голос срывается на рык. Он наклоняется и снова кусает её в то же место на шее — в уже припухший, пунцовый след, — вонзая зубы ровно в тот момент, когда делает последний, самый глубокий толчок. Боль от укуса смешивается с удовольствием, и этот коктейль взрывается внутри неё. Мейбел замирает. Не кричит. Не стонет. Её рот распахивается в немом, беззвучном крике, а тело выгибается дугой под ним, отрывая лопатки от кожаной обивки дивана. Первая волна прокатывается от самой глубокой точки, от шейки матки, которую он сейчас упирается головкой, и устремляется вниз. Её мышцы сжимаются вокруг него так туго, что на мгновение ему кажется — она выдавит его из себя. Но нет. В следующую секунду они втягивают его обратно, ещё глубже. Это не ритмичные сокращения, которые он чувствовал раньше. Это судорога. Дикая, первобытная, неконтролируемая пульсация, которая прокатывается по всей длине его ствола — от головки до основания — снова и снова. Он чувствует каждый сантиметр своего члена отдельно. Чувствует, как головку сдавливает особенно сильно — там, у самого входа в матку, мышцы сжимаются, словно пытаются запечатать его внутри. Чувствует, как венозный рисунок на его плоти трётся о её разбухшие, ставшие невероятно чувствительными стенки. Чувствует, как её естественная смазка, смешанная с его предсеменем, становится обильнее, горячее, превращаясь в вязкую, скользкую субстанцию, которая теперь вытекает из неё с каждым спазмом. Она вздрагивает всем телом. Волна за волной. Её живот ходит ходуном под ним, бёдра сжимают его торс с неожиданной, почти мужской силой. Пальцы на его плечах скрючиваются, ногти впиваются в кожу даже сквозь рубашку, оставляя полумесяцы, которые будут болеть ещё несколько дней. И Джерри не выдерживает. Он чувствует, как его собственный оргазм поднимается откуда-то из низа живота, из той точки, где тяжесть копилась весь этот вечер. Сначала — напряжение в промежности, тугое, горячее, словно кто-то закручивает пружину внутри его таза. Затем — дрожь в бёдрах, непроизвольная, которую он не может контролировать. Мышцы ягодиц сокращаются, прижимая его к ней ещё плотнее. Мошонка поджимается, становится тугой и горячей, яички приливают к основанию члена. Первый толчок спермы он ощущает как освобождение. Семя, копившееся уже пол-года, проталкивается по уретре горячей, густой волной. Он чувствует, как его уретра расширяется, пропуская этот поток, как головка члена раздувается ещё сильнее в момент выброса. И он слышит — буквально слышит — влажный, чавкающий звук, с которым его сперма ударяется о стенки её влагалища глубоко внутри. Она горячая. Он знает это по тому, как её тело реагирует — ещё один спазм, особенно сильный, словно её плоть впитывает его жар. Первая порция самая обильная, самая густая. Он чувствует, как она размазывается по её стенкам, смешиваясь с её собственной влагой, заполняя каждую складочку, каждый миллиметр пространства, которое он занимает внутри неё. Второй толчок. Уже слабее, но всё ещё мощный. Его бёдра дёргаются вперёд сами, вбивая сперму ещё глубже. Он представляет — не может не представлять — как его семя сейчас достигает самой шейки, той самой, что пульсировала вокруг его головки секунды назад. Как оно растекается там, тёплое и вязкое, отмечая её изнутри. Делая её своей на каком-то первобытном, биологическом уровне. Третий толчок — и с ним приходит мысль, острая, как лезвие: «Я кончил в неё. Я заполнил её собой. Она хотела этого. Хотела, чтобы папочка кончил в свою маленькую девочку». От этой мысли его накрывает четвёртой, уже почти болезненной волной. Он стонет — низко, утробно, уткнувшись лицом в её волосы. Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки, которые завтра расцветут лиловым. Он чувствует, как последние капли вытекают из него, как его член, всё ещё твёрдый, продолжает пульсировать внутри неё в остаточном ритме. А она — она всё ещё сжимается. Даже когда его оргазм затихает, её тело продолжает работать. Мышцы влагалища сокращаются в медленном, ленивом ритме, словно доят его, вытягивая последние капли. Всё становится мокрым. Он чувствует, как влага просачивается наружу, стекает по внутренней стороне её бёдер, капает на кожаный диван. Запах их смешанных выделений наполняет кабинет — мускусный, солоноватый, с примесью её юной сладости и его взрослой терпкости. Её тело всё ещё вздрагивает. Мелкие, остаточные спазмы пробегают по животу, по бёдрам, по внутренним мышцам. Её глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание рваное и поверхностное. Джерри не двигается. Он остаётся в ней, чувствуя, как остывает их общее тепло, как его член, теряя твёрдость, всё ещё остаётся зажатым её тесными, благодарными мышцами. Он смотрит на неё — на спутанные волосы, прилипшие к влажному лбу, на следы слёз на щеках, на припухшие, искусанные губы, на багровый засос на шее, который завтра не скроет никакой воротник. На капельку слюны, всё ещё блестящую в уголке рта. «Господи, я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни с одной женщиной. Никогда». Он чувствует, как его плоть, всё ещё скользкая от их смешанных соков, начинает выскальзывать из неё под собственной тяжестью. И ловит себя на мысли, что не хочет этого. Не хочет покидать это тепло, эту тесноту, это влажное, пульсирующее гнездо, которое она для него создала. Он хочет остаться там навсегда. — Блять, Джерри. Голос Мейбел возвращает его в реальность. Она обнимает его — неловко, но крепко, зарываясь носом в его плечо, туда, где ткань рубашки пропиталась его потом и её запахом. Он чувствует, как её дыхание, всё ещё рваное после оргазма, согревает его кожу. Чувствует, как её пальцы, тонкие и прохладные, гладят его по спине — жест, полный противоречия: она только что назвала его «папочкой» и кончила на его члене, а теперь прижимается к нему, как испуганный ребёнок, ищущий защиты. — Что отец скажет? Он не должен об этом узнать. Приговор, который она выносит сама себе, и в её голосе — не страх, а какая-то обречённая усталость. Джерри смотрит в потолок кабинета — тот самый, с лепниной, которую он лично утверждал на заседании по реставрации исторического центра. Он смотрел в этот потолок тысячу раз — когда подписывал бюджеты, когда принимал сложные решения, когда думал о том, как вытащить этот город из долговой ямы. Но сейчас он смотрит в него иначе. Сейчас он смотрит в него как человек, который только что пересёк черту и сжёг за собой все мосты. — Так похуй. Ты не представляешь. Он бурчит это, не поворачивая головы. Слова выходят глухими, словно он говорит сквозь слой ваты. И это правда. Ему действительно похуй. На её отца. На их дружбу длиной в тридцать лет. На свою репутацию. На выборы через два года. На всё, что он строил и чего добивался. Потому что прямо сейчас, в эту самую секунду, когда её юное, разгорячённое тело прижимается к нему: всё, что было до неё — не имело значения. Это была репетиция. Черновик. А настоящая жизнь началась только что. — Завтра переедешь ко мне. Деньги на твою учёбу и свадьбу у меня есть. Он произносит это буднично, как говорят о погоде или о планах на выходные. Словно это не безумие. Мейбел приподнимается на локтях. Её глаза расширены — в них плещется смесь испуга, недоверия и чего-то ещё. — Какая свадьба? — её голос срывается на высоких нотах. Она осматривает его — пьяного, взъерошенного, с расстёгнутой ширинкой и влажными пятнами на брюках. — Ты что там себе придумал? В его взгляде — спокойная, почти пугающая уверенность. Так смотрят люди, которые приняли решение. — Если после такого ты не забеременеешь, — он делает паузу… Она замирает. На секунду. На две. А потом резко встаёт с дивана. Движение такое быстрое, что он чувствует, как её — их влага — стекает по её бёдрам тонкой, блестящей дорожкой. Она ищет взглядом свои трусы, находит их на полу, скомканные, всё ещё влажные, и начинает натягивать. Руки дрожат. — Совсем из ума выжил? — голос звенит, но в нём нет злости. Только паника. Только попытка убедить себя в том, что это всё — просто пьяная выходка, которую можно забыть. — Это просто секс на пьяную, Джерри. Никакой свадьбы. Никаких детей. Ты слышишь меня? — Угу. Джерри сам отвёз её домой. Пусть и пьяный, но он сел за руль, чтоб ей было комфортно. Мейбел нужно было время, чтоб осознать произошедшее. Вёл он машину молча, одной рукой держа руль, другой — сжимая её пальцы. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо ночные улицы, и не говорила ни слова. В салоне пахло — сексом, потом, его одеколоном и её сладким девичьим запахом. Этот запах въелся в обивку сидений, и он знал, что будет вдыхать его ещё неделями, сходя с ума от воспоминаний. У дверей её дома он пожал руку её отцу — своему другу детства. Тому самому, с кем делили первую сигарету за школой, с кем впервые напился, с тем кто знает о нем всё. Рукопожатие вышло крепким, мужским, но в глазах друга он увидел вопрос. — Извини, не уследил, — Джерри выдавил из себя слова, чувствуя, как они царапают горло ложью. — Позволил ей напиться. Друг кивнул, похлопал его по плечу, сказал что-то про «с кем не бывает». И закрыл дверь. Джерри стоял на крыльце ещё минуту, глядя на тёмные окна второго этажа, где зажегся свет в её комнате. Он представлял, как она сейчас там — смывает его запах с кожи, смотрит на следы его зубов на шее, трогает себя там, где всё ещё чувствуется его присутствие. И знал, что она думает о нём. Так же, как он думает о ней. Он ждал. Месяц. Два. Три. Видел её в гостях — она приходила с отцом на общие ужины, на дни рождения общих знакомых, на городские праздники. И каждый раз делала вид, что ничего не случилось. Улыбалась ему вежливо, отстранённо, называла «дядя Джерри» с той особой интонацией, от которой у него сводило челюсти. Флиртовала с парнями своего возраста — нарочито громко, нарочито весело, словно пыталась доказать что-то себе, а не ему. А он смотрел. И ждал. И пил. И снова смотрел. И вот наконец-то — раздался звонок. Не от неё. От её отца. Через двадцать минут Джерри стоял на том самом крыльце, глядя в глаза человеку, с которым прошёл полжизни. И даже не попытался увернуться, когда кулак влетел в его скулу. Удар вышел хорошим. Таким, какой бывает только у человека, которого предал самый близкий. В глазах вспыхнули искры, рот наполнился металлическим привкусом крови, а в голове — странное, почти радостное: «Ну наконец-то». — Пиздец. Это сказала Мейбел. Она появилась на крыльце босая, в старой растянутой футболке. Её живот ещё плоский — срок слишком маленький, чтобы что-то было заметно. В руках у неё было полотенце со льдом, и она прижала его к заплывающему глазу Джерри. — Пап, ну так получилось. Она сказала это тихо, но без дрожи. С той особой, новой для неё интонацией, которая появляется у женщин, когда они впервые осознают: их тело больше не принадлежит только им. Отец перевёл взгляд с неё на него. С него на неё. Его глаза — такие же тёмные, как у дочери, — наполнились чем-то, чему Джерри не сразу нашёл название. Это была не ярость. Не боль. Это была… усталость. — Да пап, ну лучше уж я, чем Карен. Джерри попытался уйти в юмор, растягивая разбитые губы в улыбке, обнажающей окровавленные зубы. Шутка вышла кривой, как и он сам сейчас — с фингалом под глазом, с кровью на подбородке, с полотенцем в руках. Но он не мог иначе. Юмор — это всё, что у него оставалось в этот момент. Отец не оценил. Ни шутки. Ни его. Ни всего этого абсурда. Он развернулся и ушёл в дом, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Но не сказал «нет». Не сказал «убирайся». Не сказал «я убью тебя». Он просто ушёл. И это — это уже было больше, чем Джерри смел надеяться. — Будем считать, что брак благословение получил. Джерри произнёс это, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на Мейбел. Она всё ещё держала полотенце у его глаза, и её пальцы мелко подрагивали. — Так что, когда наша свадьба? Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. Так, как смотрят женщины, которые решают — довериться или сбежать. — В сентябре. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она убрала полотенце, стёрла кровь с его губ — медленно, почти нежно, — и посмотрела куда-то вдаль, за его плечо, туда, где за городскими крышами прятался лес. — На полянке, у озера. Где бобры хатку построили. Он моргнул. Раз. Другой. А потом — улыбнулся. По-настоящему. Так, как не улыбался уже много лет. Потому что в эту секунду он понял: она не просто согласилась. Она выбрала его. Не из страха. Не из-за беременности. А потому что им хорошо вместе. — Бобры, значит, — он хмыкнул, притягивая её к себе. — Пусть будут бобры, главное, чтоб батя твой, топор не приволок.