Панельный Ад

Слава Гнойный стоял на низком подмостке бара «1703», залитый тусклым светом прожекторов, и выглядел как пророк из неблагополучного района. Его олимпийка с чужого плеча и всклокоченные волосы вызывали у толпы зуд, а поток слов, льющийся со сцены, превращал этот зуд в тихую ярость. — Вы же не понимаете! — выкрикивал он в гул зала, активно жестикулируя. — Ваше существование — это симулякр, обернутый в дешёвую шаурму! Вы потребляете смыслы, которые уже переварили до вас, и просите добавки! Это же интеллектуальный каннибализм в чистом виде! Народ у барной стойки начал недовольно гудеть. Кто-то выкрикнул: «Слышь, клоун, завали и дай музыку!», но Славу было не остановить. Он поймал кураж, и его несло по волнам понятного только ему бреда. — Ваша идентичность — это просто набор тегов в инсте! Вы — заложники паритета между пустотой и телевизором! — продолжал он, перекрывая звон стаканов. В воздухе запахло скандалом. Трое крепких парней у сцены уже начали медленно разминать шеи, переглядываясь. Их раздражение росло с каждым словом этого странного пацана, который возомнил, что может учить их жизни. Градус ненависти в баре поднялся выше, чем крепость разливаемого тут виски. — Вы видите мир через диреализацию! Утопаете в информационной воронке, которая засасывает вас в пиксельный картридж денди! Это же самый настоящий эскапизм! — воскликнул Слава, спрыгивая с подмостка сцены.  Толпа уже не выдержала этого словесного поноса. Те трое, стоящие неподалёку, подошли вплотную и хотели было зарядить между глаз этому дерзкому пареньку, но резко остановились. Их и Гнойного разделила фигура. Букер смерил их фирменным мертвецки спокойным взглядом, от которого обычно пробегают мурашки. — Оставьте его, — отрезал Федя. — Он единственный в этой суете, кто не звучит как картонная коробка.  — Ого! — воскликнул Слава, единственный, кто не затушевался под взглядом Букера. — Смотрите, это же энигматичный филантроп со взглядом кладбищенского смотрителя или древнегреческого оракула!  Букер никак не отреагировал на этот словесный ураган, лишь сдавленно прокашлялся. — Ну чё, Харон, решил перевезти меня через реку этого апогея коллизии? — усмехнулся Гнойный. Федя выудил из кармана старую монетку и подкинул в воздухе, с хлопком поймав.  — Даже обол есть! — по-детски восхитился Слава, нагнувшись к руке Букера. Парень приоткрыл ему согнутый  кулак, в котором лежала монета. — Держи, надеюсь, в ближайшее время тебе не придётся класть её под свой длинный язык, — ответил он и размеренным шагом направился к выходу, доставая по пути смятую пачку сигарет.  Слава на секунду замер, принимая металл, и тут же окликнул Букера, выбегая следом: — Эй, погоди! Харон берёт монету за вход, а не отдаёт её первому встречному! Это же когнитивный диссонанс!  Букер прислонился к тёмной стене здания и прикурил сигарету. Он слышал, как за ним увязался Слава и пристроился к стене совсем рядом. Букер решил просто проигнорировать его присутствие. — Согласись, они же все там как картонные фигуры стоят, чистая бутафория! Шумные, а внутри — экзистенциальная пустыня. Измеряют всё бабками и подписотой, — размахивал руками Слава. — А что я не так ответил? Они же поголовно конформисты!  Гнойный кружил вокруг курящего Букера, словно надоедливый комар в тумане, пищащий над самым ухом без умолку.  «Бесплатные уши нашёл, пацан» — подумал Федя, закатив глаза, и недовольно хмыкнул. Он отлепился от стены и тяжёлым шагом направился в сторону своего двора.  Слава не отставал, он всё так же вещал что-то на своём «интеллектуальном» языке, не обращая внимания, что его собеседник до сих пор не проронил ни единого слова.  — А ты прикинь, они думают, читать рэп — это изи, полная хуйня. — возмущался Слава, криво усмехаясь. — А некоторые «особо одарённые» рифмуют «кровь-любовь» и думают, что стали амбассадорами движухи. Куда там, блять! Эти горе-чтецы даже не способны сконструировать вменяемые панчлайны!  Слава возмущался, яростно махая руками, изредка врезаясь в людей, так как шёл впереди Феди, не глядя на дорогу.  «Сейчас в лужу наступит. Наступил. Мимо идёт здоровенный шкаф — чуть не задел. Господи, чувак, как ты ещё до своего возраста дожил», — думал Букер, на ходу выпуская пар изо рта, будто старый маневровый локомотив.  — Так вот! А она ему: «ты не понимаешь, что такое отношения! Ты меня не любишь!» — пропищал Слава, пародируя капризный девчачий голос. Федя даже не успел заметить, когда Гнойный перевёл тему. — Дура! Отношения — это аффилиация! Они все грезят о том, что если сольются в этом симбиозе, то их экзистенциальные дыры магическим образом закроются! Так это же полная ахинея! Люди обязаны сохранять паритет, чтобы быть счастливыми. Самое смешное, что в самом начале они это даже имитируют, ака сильные и независимые. А потом в один прекрасный денёк девчонка начинает задвигать, что ей нужна новая сумочка «гуси» или «шманель» и чтобы именно ты приподнёс ей этот презент. Когнитивный диссонанс, блять! Вот к чему приводит это хайп в инете. Их мозг, как губка, впитывает это дерьмо, а рот, как лопнувшая канализационная труба, извергает его прям на тебя. Слава на секунду замолчал, вытирая рукавом пот со лба, и снова задался новой словестной волной.  — Я потом ему говорю: «Чувачок, блять, если ты хочешь, чтобы тебе на двадцать третье февраля подарили носки из сто процентного полиэстера — вперёд! Продолжай быть пассивным созерцателем своей умирающей автономии! Какое же лицемерие нахуй! Букер резко остановился, заставив Славу  по инерции откачнуться назад.  — Слышь, диванный эксперт, — с ноткой раздражения в голосе обратился к нему Букер. — Мы вообще знакомы? Парень выдохнул едкий дым прямо в лицо Славе, но тот даже не поморщился, только еле заметно фыркнул. Гнойный на секунду задумался, ведь они действительно так и не представились официально. — Представления — это рудимент мещанского этикета! — усмехнулся Слава. — Но раз уж тебе важен нейминг для фиксации. Слава блеснул бесенятами в глазах и артистично поклонился. — Имею честь представиться — Вячеслав Валерьевич. Слава — для своих, для врагов — Гнойный, — хохотнул он. — Ну же, твой черёд, Харон.  Букер на секунду завис. Он еле заметно хмыкнул то ли от нервов, то ли от этого Славиного перформанса.  — Фёдор. Для друзей — Букер. А для таких, как ты… — он сделал паузу, смерив взглядом самодовольную физиономию попутчика. — Просто человек, который пытается дойти до дома в тишине. Но, видимо, не судьба.  — Букер — звучит как та самая книжная премия, которую ты никогда не получишь, — Слава задался фирменным гиеноподобным смехом, но резко переменился в лице. — Слышь, Харон, тишина — удел мертвецов.  Завязывай. Мы с тобой, Фёдор, живые души, до того момента, как наша реальность не схлопнется в сингулярности. — Живые души? Харон перевозит мертвецов, гений, — пробормотал Федя, почесав переносицу. — Ну, тогда считай, что я Гермес. Мне ещё рано на покой, но обол у меня на всякий случай есть, сечёшь? — он повертел глазами из стороны в сторону  и метнулся к лавочке, уловив металлический блеск в свете фонаря. Он лёгким движением поднял мелочь с асфальта Гнойный приложил две монетки (Букера и найденную) к глазам и высунул язык, изображая мертвеца.  Букер устало взглянул на этот дешёвый косплей античной мифологии и закатил глаза. Слава с вложенными на веки «десятками» выглядел, как городской сумасшедший.  — Ну, как тебе метафора? Заценил? — Слава снял рубли с глаз и подкинул вверх, ловко поймав, прям как Букер в баре. — Заценил, Гермес недоделанный. Поплыл я, а то люди смотрят, как на придурков, — буркнул Букер и, обойдя стоящего перед ним Славу, зашагал через дворы.  — Ой, Федя, это же стереотипизация впридачу с дискриминацией!  — фыркнул Гнойный, в ту же секунду обгоняя его и занимая уже свою привычную позицию — спиной вперёд. — Это раздробление общества посредством дегуманизации личности.  — Ага, — нервно выдохнул парень, снова засовывая руку в карман ища сигареты. — Ты сам на меня ярлык могильщика повесил, а теперь ещё затираешь за разрушение общества.  — Расслабься, Фёдор, это ж пост-ирония. Ты из-за своей тишины в голове совсем разучился воспринимать шутки! Ничего мы это исправим.  — Единственное, как ты можешь это исправить — сдаться санитарам. — Фу! Санитары — это же целый симбиоз из педантичности и предвзятости по отношению к своему пациенту! Ты против индивидуальности и принятия себя? А? — Слава согнулся, нависая тенью над Федей, заглядывая тому в лицо. — Я сейчас тебе так двину, что больше не придётся заботиться о том, чтобы сохранять хоть что-то, — спокойно ответил Букер, чуть хмуря брови.  — У тебя на лицо гиперкомпенсация своей неуверенности через мешок мышц!  — отмахнулся Слава.  — А у тебя на лицо — запрос на сдвинутую челюсть и зубы забором. Много болтаешь, ходячий конвейер случайный слов. — Букер наконец щёлкнул колёсиком зажигалки, прикуривая сигарету. Слава посмотрел на него с нескрываемым восхищением и снова принялся наворачивать круги вокруг парня. — Это же чистая вербальная агрессия! Ты не можешь экологично выразить свои эмоции, тебя люто раздражает тот факт, что мой прекрасный голос нарушает твою потребность в тишине, и ты не находишь лучшего решения, чем применить деструктивное поведение. Это хреново, Федь! Твои ожидания вступают в когнитивный диссонанс с объективной реальностью, поскольку мироздание не обладает комплементарностью к твоим субъективным потребностям в покое! Букер снова резко затормозил. Он переместил сигарету в другой уголок рта и тяжело выдохнул смотря в небо, будто ища там поддержки. — Послушай, Слава, или как тебя там…Мне неинтересно слушать эту псевдопсихологию для бедных. Понимаешь? Я просто хочу дойти до своего дома. — Это субъективные потребности, которые не соответствуют объективной реальности! Я же тебе об этом и талдычу уже минут десять! — Ну-ну. Мои желания — субъективные потребности, зато твой понос изо рта — это объективная реальность. Хочешь сказать, что я ещё и виноват в том, что ты никак не заткнёшься? — Букер снова обогнул Славу и ускорил шаг, направляясь вглубь дворов Лиговки. — Именно! — Слава снова вспыхнул, как фейерверк, будто поймав Фёдора на ошибке в двоичном коде. — Ты хочешь выключить мой звук, потому что он не вписывается в твой стерильный мирок! Но это невозможно, поэтому эта ситуация вызывает у тебя когнитивный диссонанс. Сечёшь? Невозможно редактировать реальность кулаками. Я — стихийное бедствие, а ты фундамент дома, который вот-вот оторвётся от земли. Ты прикинь, сейчас я — твой раздражитель, а ты — мой объект созерцания! Ты не представляешь настолько мы сейчас паритетны в этом метамодернистском танце, Букер!  — Никакой это не танец. Господи, заткнись уже. — Вот она человеческая натура — сдаваться так и не достигнув апогея своих мечт! — Слава картинно всплеснул руками и язвительно усмехнулся. — Кстати, ты же понимаешь, что вера в «Господа» не обладает релевантной доказательной базой?  — Релевантной… чего? — вскинул бровь Букер. — Чувак, ты серьезно до междометия доебался?  — Не до междометия, а до факта.  Букер ничего не ответил, он понял: Слава — это и правда стихийное бедствие, продолжение разговора с которым, только усугубляет разрушения, особенно в мозговой деятельности собеседника. Гнойный даже не заметил, что напарник затих, он продолжил нести какой-то понятный только ему бред, при этом активно жестикулируя.  — Опа! — воскликнул Слава, резко затормозив и заметив три тени в глубине арки. — Гляди, Харон, это же Минос, Радмант и Эак!Кажется, сейчас они будут определять дальнейшую судьбу наших грешных душ! Только вот мы Цербера каким-то образом профукали, пока плыли по этой реке панельной безнадёги и разбитого асфальта! В тени кирпичной кладки стояли те самые три типа из бара. Громилы размяли плечи и начали тяжёлыми шагами приближаться к парням. — Чё-т мы не поняли, пацаны, а вы чего это свинтили из бара по тихой грусти? А? — громко хрустнул пальцами один из парней. — Мы ж не закончили разговор. Не делается так — невежливо, — подхватил второй, пока третий махал бейсбольной битой в руках, глухо отстукивая ритм по ладони.  — Чуваки, я же только что своему попутчику объяснял, что агрессия — это пышный букет из гиперкомпенсации своей ничтожности и субъективной реальности, выдаваемой через деструктив! Ну вы чего?! Какие же судьи из вас?  — Ты калитку-то захлопни, умник, — с раздражением пробасил амбал с битой и приблизился к Славе. Букер молча вышел вперёд, преградив тому дорогу. Он не встал в стойку для драки, он просто начал сверлить парня своим фирменным взглядом, полным железа и могильного холода. — Если вам не нужны проблемы — убирайтесь, пока я добрый, — спокойно отозвался Федя, не отводя глаз. — Ты чё офонарел? Мы вон с этим придурком побазарить хотели по-мужски. Ты можешь валить, не держим.  — Я считаю до трёх, — начал Букер, не моргая. — Раз… Два..  Парни переглянулись. Этот тандем из бесстрашного Славы, с вечно не затыкающимся ртом, и спокойным, как удав, Федей вызвали у них ощутимый сбой в мозговой деятельности. Они медленно попятились назад. — Всё, пошли, пацаны, — буркнул один из них, мотнув головой в сторону выхода со двора. — Ненормальные какие-то. Больные, блять.  Слава с ноткой грусти смотрел вслед стремительно удаляющимся амбалам.  — И всё? — он всплеснул руками. — Так быстро? Это и был ваш вердикт? Позор какой! Федь, ну ты видел? Когнитивная трусость на максималках. Они же просто дезертировали с поля боя, как только увидали ответную агрессию в виде «бати на разборках». Вот тебе и разборки «по-мужски». Они своими действиями дискредитировали мужской пол. Компрометация и профанация в чистом виде! — Ага. Чуваки не просто «дезертировали», они просто оказались умнее тебя и вовремя поняли, что пора валить. И я сейчас сделаю тоже самое, — ответил ему Букер, завидев долгожданную металлическую дверь. — Ну уж нет! Ты не можешь оставить своего спутника, не предложив воды, Харон. Ну или чая. Чай-то есть у тебя? «Майский» какой-нибудь? «Принцесса Нури»? Чё там пьют такие адамантовые люди, как ты? — протараторил Слава, первым подбегая к двери и закрывая её собой. Букер достал магнитный ключ и приложил к двери. Она отозвалась противным писком. Федя оттолкнул Славу в сторону, силой открывая дверь. Слава, почувствовав угрозу своей аудитории, протиснулся в дверную щель, сгибаясь в три погибели и проскакивая под мышкой Букера. Парень тут же оказался в пропахшем сыростью вестибюле.  Букер замер в дверях, держась за ручку. Он посмотрел в спину Славы и в этот момент он понял — Пантеон пал. Эта надежда на прекращение головной боли от болтовни Гнойного совсем улетучилась. — Ты куда прёшь? — фыркнул Букер, заходя следом. — Я тебя не приглашал.  — Приглашения, Фёдор, это формальности для тех, кто не чувствует паритета, смекаешь? — хищно улыбнулся Слава, уже во всю нажимая на кнопку вызова лифта. — Расстаться в тот момент, когда мы только нашли точки соприкосновения — это интеллектуальное фиаско! Лифт не приехал. Кнопка, вдавленная Славой, отозвалась глухим щелчком — ничего.  — Вот она — надежда на транспортные артерии, подкрепленная привычкой к комфортным условиям современного мира! — с восхищением отозвался Слава, будто бы был даже рад такому исходу событий. — Лень — двигатель прогресса, но чаще всего этот двигатель сталкивается со статической деградацией. Как забавно! Лифт — будто аллегория социального лифта в нашей стране: подошёл, нажал на кнопку, услышал скрежет и пошёл пешком по ступенькам, усыпанным окурками и харчками! Слава резко развернулся к Букеру лицом.  — Не стой, как памятник своей вере в утопический мир лифтовых шахт. Чай ждёт!  — Я не говорил, что пущу тебя на порог своей квартиры, — пробасил Федя и направился к лестнице. — У тебя туда визы нет.  — Бюрократическая макулатура — это суррогат авторитета. Мне он не требуется, — усмехнулся Слава и поплёлся следом.  Букер недовольно закатил глаза и тяжело выдохнул, переступая ступеньки. — Если будешь много болтать, то я тебя вышвырну из окна. — Не ссы, Харон. Я принимаю режим вербальной аскезы, — ещё шире заулыбался Гнойный, оголяя клыки.  Режим «вербальной аскезы» продлился ровно до второго пролёта. Слава честно молчал целых десять секунд, сосредоточенно сопя и перепрыгивая через выбоины в бетонных ступенях, но на площадке третьего этажа плотину окончательно прорвало. — Нет, ты прикинь, Федь, — прошептал он, драматично прижимая руку к груди, — аскеза — это же тоже форма эскапизма! Мы пытаемся спрятаться за тишиной от шума собственного ничтожества. Это же как добровольная лоботомия смыслов! — Слава, — предупреждающе рыкнул Букер, не оборачиваясь. Его тяжелые шаги гулко отдавались в пустом подъезде. — Молчу-молчу! Это был лишь краткий аналитический выплеск, — Гнойный закивал так энергично, что чуть не вписался плечом в почтовые ящики. — Просто посмотри на этот слой пыли на подоконнике. Это же культурный слой! Мы буквально совершаем археологическое восхождение к твоему холодильнику. Букер наконец достиг четвертого этажа. Он выудил ключи, которые в звенящей тишине лестничной клетки прозвучали как приговор. — Значит так, — Федя замер перед дверью, развернувшись к Славе и угрожающе нависая над ним. — Заходишь, садишься на стул, закрываешь рот. Если я услышу хоть одно слово длиннее двух слогов до того, как закипит чайник, ты вылетаешь в окно. Это не метафора, это объективная реальность. Сечёшь? Слава изобразил, что застёгивает рот на невидимую молнию, и активно закивал, преданно глядя Букеру в глаза. В этом взгляде всё равно читалось нестерпимое желание прокомментировать «авторитарный стиль управления пространством». Дверь со скрипом открылась, впуская их в прихожую, пропахшую табаком. Букер стянул кроссовки и тяжёлыми шагами прошёл на кухню, лёгким щелчком залив маленькую кухню оранжевым светом. Он поднёс чайник к струе воды, не обращая внимания на «стихийное бедствие» где-то за спиной. Слава по-хозяйски закинул цветную олимпийку на вешалку и снял панамку. Он прошёл на кухню, оценивая обстановку из гор немытых кружек и коробок из под чая, которыми была завалена батарея.  — Вот она… — прошептал Слава, отколупывая облупившуюся белую краску на подоконнике. — Эстетика тлена. Архитектурный аскетизм как форма протеста против консьюмеризма. Федя, ты же просто монах в келье из бетона…. Гнойный запнулся, он взглядом уловил кусочек дерева на полочке над плитой. На ней стояла какая-то старенькая засыпанная пылью икона. — Это что ещё за сеанс духовного комуфляжа? — просиял Слава, с иронией, громко сдувая пыль с иконы. — Я всё слышу, Слава, — фыркнул в ответ Федя, расставляя крупные пиалы на стол. Бабкина это. Не трогай. — Ну-ну, бабкина! Конечно! — хихикнул Слава. — Религия как родовая травма, передающаяся через поколения!  — Заткнись уже, а то в окно выброшу и не вспомню, что такой был вообще. Ты забыл про свою аскезу?  Букер выудил из шкафчика чайный блин, звёрнутый в крафтовую бумагу, и Слава замолчал, отдавая честь этому «чайному трофею из недр деревянных полок хрущёвки». — Да это же тот самый пуэр! Давай Федь, завари нам нефти! Такой, какой буржуазия в глаза не видовала!  Букер сдавленно хмыкнул и занёс шило над блином, но в этот же миг был остановлен Славой, который начал орать, как резанный поросёнок. — Ты чего, Федь?! Это же чай! Ты хочешь его уничтожить на физическом уровне? Вот так вонзить в него эту жалкую отвёртку? Ты разрушитель китайских реалий и чайной эволюции!  Слава выхватил блин и прижал к груди, как своего ребёнка. — Отдай, — коротко буркнул Федя, смерив недовольным взглядом наглого гостя. — Дай мне шило, и я покажу, как бережно обращаться с чаем! Ты вандал в чайном мире! Я научу тебя, как правильно раскрыть лист!  Букер посмотрел на Славу как на ненормального. Но в мыслях на секунду всё же появился интерес: откуда эта шпана знает, как правильно заваривать китайский чай.  — Это моя кухня, мой чай и моя вода, — Федя рывком выдернул пуэр из рук Славы. — Не лезь со своими советами в чужой огород. Я без тебя знаю, как правильно. Слава растерянно похлопал глазами. Он смотрел, как Федя разделывает чай на слои, как засыпает его в исинский чайничек и заносит над ним чайник с только что закипевшей водой. В этот момент Гнойный не выдержал. Он отскочил от окна и перехватил руку Букера. — Стой! Эта вода слишком горячая, ты же нарушишь внутреннюю иерархию и мир чайных листков! Дай я…  Слава не договорил, он поймал на себе суровый взгляд Букера. Парень с громким звуком опустил чайник на стол, заставив пиалы жалобно зазвенеть. Федя прижал его к холодильнику своим весом и схватил за грудки. — Слушай сюда, Слава, — его голос опустился на актаву ниже, заставив ряд мурашек пробежать по телу. — Мы о чём договаривались? О том, что ты засунешь язык в жопу и примешь эту свою вербальную аскезу. Ты забыл?  — Ты чё, Федь? Я ж как лучше хотел, — усмехнулся Слава. — Чтоб мы не пили горькую заварку! Это же ту-мач, Букер. Федя ещё сильнее сжал кулаки и одежда Славы издала негромкий треск. — Я и без твоих вшивых советов знаю, как заваривать чай. Это мой дом и тут мои правила, а из твоего здесь только твой поганый язык, — рычал он, в этот момент его взгляд был холоден и полон еле сдерживаемой злости. Букер практически лбом уткнулся в лоб Славы, давя на него психологически, ожидая, что тот хотя бы зажмурится.  — Я заставлю тебя жрать этот чай в сухом виде и запивать кипятком прям из чайника. Если ты прям сейчас не заткнёшься…  В этот момент Слава по-собачьи щёлкнул зубами, едва не прикусив кончик Фединого носа, но тот вовремя отпрянул. — Ну ты и придурок, — процедил Букер, с омерзением разжимая кулаки на его футболке. В этот момент он понял: Слава — это абсолютно больной на голову человек. Другой бы на месте Феди за такую выходку сделал бы Славу инвалидом на всю жизнь. Больше всего пугало то, что этот пацан после такого прессинга, как ни в чём не бывало отряхнулся и выпрямился, озаряя Букера своей кривоватой улыбкой. — Точно ненормальный, — повторил Букер, отвернувшись к столу с чайником. — Я просто не актёр в этих твоих низкобюджетных фильмах ужасов. Я настоящий созерцатель бытия-смирения с бесконечным и вечным, — Слава усмехнулся и подмигнул ему. — Что ж ты остановился-то, Федь? Размозжи мою голову об этот холодильник. Нет? Ну и ладно. Гнойный по-хозяйски уселся на стул, откинувшись на спинку.  Букер ещё раз недовольно смерил его взглядом, перед тем как начать заваривать чай.  — Пей, — спустя пару секунд отозвался Федя, наливая гостю полную пиалу пуэра из сливника.  Слава прильнул губами к пиале и с громким сёрбаньем осушил ёмкость.  — Букер! Это же ядрёное когнитивное топливо для мозга! — глаза Гнойного забегали туда-сюда. — Я полон энергии! И физической и ментальной. Кажется, моя голова сейчас взорвётся от избытка кофеина и теанина! Что ты сделал, Федь?! Слава расплылся в широкой улыбке. Он сидел, обхватив стул двумя руками, будто это был его единственный якорь, не дающий сильному течению снести корабль его мыслей и смыслов.  Букер перевёл усталый взгляд от пиалы с «чёрным дёгтем» и взглянул на распирающего от энергии Славу. — Шу помогает мне расслабиться, — коротко бросил он, уже жалея о том, что заварил пуэр этому парню. «Теперь он точно отсюда не свалит» — подумал Букер, отводя тяжёлый взгляд.  Слава вскочил со стула, начав хаотично мерить небольшую кухню шагами, наворачивая круги туда-сюда.  — Знаешь, Федь?! А ты когда-нибудь задумывался о том, что твоё молчание — это не мудрость, а побег от ответственности за собственное существование? — Слава сделал кураж у холодильника и резко развернулся на пятках. — Ты как чёрная дыра! Ты поглощаешь эту землистую летающий диск пуэра и мои монологи, но при этом ничего не даёшь взамен! Ты впитываешь всё, но никак не реагируешь на это! Это же паразитизм на пространстве-времени!  Федя тяжело вздохнул. Крепко заваренный чай залил мозг хрустальной ясностью, при этом налив тело тяжёлым свинцом. Очередная тирада Славы сейчас отдавала в виски, словно пулемётная очередь, со звяканьем выплёвывающая гильзы на линолеум. — А ты как фонтан, — устало фыркнул Букер в ответ. —  Из тебя бьёт этот поток воды. Ты выплёвываешь слова, заполняешь собой всё пространство вокруг. Используешь хуеву кучу букв, больше чем я за год, но по факту ничего не меняется. На улице как была жижа по пояс, так она там и осталась.  Букер снова механически залил воду в чайник, не глядя на собеседника.  — Ты просто шум, Слава. Ты стихийное бедствие, разрушающее социум в радиусе поражения. Даже эта напряжённая атмосфера в клубе — это исключительно твоих рук дело. Ты нагенерировал её из ничего. — Ошибка, Фёдор! Ты говоришь, что ничего не меняется от моих слов, но ты посмотри сколько всего ты назвал! Мои слова меняют архитектуру мира в отдельно взятых головах. Например, в твоей. Ты бы так и сидел в стерильной тишине этой кухни, глядя в окно и устало рефлексируя. Я спасаю тебя от этой скуки обыденного быта! — Слава подошёл к столу, допивая остатки-капли из своей пиалы. — А в баре… людишки просто столкнулись с инакомыслием и не приняли его. Они как стадо глупых баранов, которое с ужасом смотрит на новые ворота и не понимает, что с ними делать! Это же проблематика всей нашей российской идеологии и уклада! Тотальная неготовность к диалогу с бездной!  Букер медленно поднял взгляд. Пуэрная ясность рисовала чёткие контуры лица Славы — каждую черточку, каждую безумную искру. Федя чувствовал, как в груди ворочается глухое, тяжелое раздражение, но к нему примешивалось что-то еще — странное любопытство к этому существу, которое не боялось быть раздавленным. — Ты говоришь про инакомыслие, а на деле… — Букер отодвинул от него пустую пиалу и наполнил ее новым проливом — еще чернее, еще плотнее, — просто машешь красной тряпкой перед быками, чтобы почувствовать себя живым, когда они тебя на рога поднимут. Это садомазохизм, Слава. — О! Садомазохизм как двигатель прогресса! — воскликнул Гнойный, скаля зубы. — Ты начинаешь догонять, Харон! Мы все варимся в этом коктейле из боли и страданий. Просто я это артикулирую, а ты консервируешь. Ты в тихой компании кухонного гарнитура попиваешь эту «чёрную землю» и просто надеешься, что она тебя окончательно закопает. — Слава снова присосался к пиале.  Букер поднялся со стула и подошёл к приоткрытой форточке. Он молча достал сигарету и закурил. Слава следом уселся на обшарпанный подоконник. — Не боись, Харон. Твой верный спутник Гермес не оставит тебя наедине с этим чернозёмом! На покой рано, помнишь? — Слава как-то по-простому усмехнулся, выуживая из смятой пачки Букера сигарету.  Федя не возмутился по поводу сворованной сигареты. Он выпустил едкий дым в тёмное ночное небо за окном и на секунду задумался, протягивая Славе зажигалку.  — Слушай, Гермес, — начал он. — А ты сам-то в это всё веришь? В эту муть про зиккураты, паритеты и прочую шляпу?  Федя стряхнул окурок в старую пепельницу, покрытую сколами. — Ты пробовал когда-нибудь просто заткнуться и послушать, что у тебя там внутри? Или ты настолько сильно боишься тишины? Ты реально не испугался, когда я тебя прижал, или ты правда думаешь, что тебе нечего терять? — Букер встретился глазами с растерянным взглядом Гнойного. Слава замер с сигаретой у губ и непривычно долго молчал, смотря в оконную раму. Букер подумал, что тот сейчас выдаст ему искренние ответы на вопросы, но в глазах Славы дрогнули смешинки-бесенята, и тот расплылся в кривой улыбке, оголяя клыки. — Харон! Ты записался в психологи? Думаешь, там внутри есть обиженный мальчик, который за смехом прячет боль? Что это за Фрейд для бедных? — Слава выпустил дым из лёгких и почесал подбородок. — Знаешь, Федь, мой зиккурат давно заколочен досками и в нем нет той правды, о которой ты так сильно хочешь узнать. Слава спрыгнул с подоконника и развернулся к парню лицом, мельком окинув взглядом икону на полке. — Верю ли я в то, что говорю? Вера, Федь, это костыль для тех, кто не вывозит абсурд! Я в этом абсурде живу и дышу им! Искренности в меню сегодня нет. — Ясно, — коротко ответил Букер, делая очередную затяжку. Для себя он всё понял, поэтому не стал продолжать допрос. Ему хватило этой заминки, чтобы окончательно понять: Слава — не просто болтун. Букер почувствовал некоторое родство с ним. Один пытается заглушить шум тишиной, а другой тишину шумом.  — Ясно, — снова повторил Букер и отправил щелчком окурок в форточку. — Искренности в меню нет, зато есть кое-что покрепче. Там. — Он перевёл взгляд на дверцу и указал на неё бровями.  Слава в ту же секунду просиял, обрадовавшись смене темы. Он бросил недокуренную сигарету в пепельницу и полез в шкаф, загремев кастрюлями.  — Харон! И ты скрывал это от меня?! Это же кровь самого зиккурата! Топливо для окончательной деконструкции реальности!  — воскликнул Слава, поднимая вверх запылившуюся бутылку с  надписью «Таёжная».  Букер еле заметно улыбнулся, наблюдая за светлыми радостными глазами пацана. Он сам не совсем понял, когда его раздражение сменилось как-то братской теплотой. Слава водрузил бутылку на столешницу и принялся искать стопки. Быстро сполоснув их под струёй воды, он повернулся к Феде и на секунду застыл. — Федь, ты чего? — усмехнулся Гнойный, уловив этот еле заметный сдвиг уголков его рта. — Неужели твой ледник тронулся?  — Тронулся здесь только твой ум, — бросил Букер, взяв бутылку со стола, и с силой открыл прилипшую крышку. — Не пытайся спрятаться за своим грубым материализмом, Харон! — Слава нагло прищурился, выхватывая бутылку обратно и разливая ядрёную жидкость по стопкам. — Я же видел эту микродозу дофамина на твоём лице. Ты только что совершил акт принятия! Признай, что твой зиккурат стал чуть уютнее, когда в него ворвался мой деструктивный логос. Букер ничего не ответил, лишь молча наблюдал, как Слава с почти религиозным трепетом пододвигает к нему стопку. Наглость пацана больше не казалась угрозой — она стала частью кухонного пейзажа, как гудение холодильника или трещина на потолке. — Пей уже, — пробасил Федя, принимая стопку. — А то твой фонтан красноречия сейчас затопит соседей снизу. Слава громко усмехнулся. Он выпрямился, картинно расправив плечи, будто готовясь произнести какую-то длинную речь. —  Ну, — шально блеснул глазами Слава, — за то, чтоб в твой зиккурат почаще прилетал Гермес, то бишь я. А то совсем от скуки скопытишься, «дедуль». Тебе ж встряска нужна, а то совсем мхом зарастёшь. Букер тихо хмыкнул и слегка чокнулся своей рюмкой рюмки Славы.  — «Дедуля» тебе сейчас челюсть поправит, чтоб не дребезжала, — беззлобно буркнул Федя.  Слава улыбнулся в рюмку, опрокидывая «Таёжную». Он зажмурился так, что на лице проступили морщинки и тяжело выдохнул. — Ох, Харон, это поистине адское пойло, — сказал Слава, закидывая в рот чёрствую сушку из вазы на столе. — будто из самой преисподней, я клянусь!  Букер опрокинул рюмку следом и жидкость обожгла горло, обдавая рецепторы сладкой горечью древесной смолы, сосновых веток и какой-то свободы. — Паритет достигнут, Федь. Мы только что зацементировали нашу аффилиацию этим хвойным ядом!  Спустя ещё пару стопок «Таёжная» совсем их раскумарила, окончательно выкинув за порог эту неловкость первой встречи и натянутого общения. Гнойный, осушивший ещё одну стопку, резко подался вперёд, нарушая все законы личного пространства. Он бесцеремонно схватил Букера за плечи, притянул к себе и, зажмурившись, с шумом втянул воздух прямо из его макушки. — У-у-ух! — выдохнул Слава, блаженно жмурясь. — Настоящий экстракт суровости! Харон, твоя макушка пахнет как старый лифт и бескомпромиссная честность! Идеальный абсорбент для этого спиртового хаоса! Федя коротко хмыкнул и перехватил Славу за затылок. — А ты пахнешь как пыль от кассет и немытая совесть, — пробасил Букер, глубоко затягиваясь этим запахом. — Но перебивает... реально перебивает. — Видишь, Федь?! — Слава отстранился, его глаза сияли, как два прожектора. — Это же биологическая диффузия! Мы только что обменялись нашими экзистенциальными кодами через обонятельные рецепторы! Теперь ты — часть моего безумия, а я — часть твоего покоя. Букер только тяжело вздохнул, чувствуя, как его окончательно ведёт. — Всё, финита ля комедия, — Федя попытался встать, но ноги окончательно перестали слушаться и обмякли.  Слава, вцепившись в его футболку, поехал следом, радостно комментируя каждый сантиметр снижения. — Мы совершаем... горизонтальную экспансию! — прохрипел он, когда его копчик наконец встретился с линолеумом. Через минуту они уже лежали в узком проходе между холодильником и дверью. Слава, не долго думая, перекатился набок и по-хозяйски пристроил голову на бедре Букера, как на самой мягкой и надёжной подушке в мире. Федя попытался скинуть его голову со своей ноги, но конечности не послушались. — Наглый ты, Слава, — выдохнул Букер, закрывая глаза под мерное гудение холодильника. — Спи. Зиккурат закрыт на переучёт. Слава что-то неразборчиво пробубнил, пуская слюни в ткань чужих спортивок, и окончательно выключился из реальности. Они уснули, прижавшись, как два бездомных пса, нашедшие спасение друг в друге. Оба такие разные и такие одинаковые одновременно.  Это начинало звучать, как завязка крепкой дружбы… до утреннего похмелья?