,
13 апреля 2026 г., 17:21
Жаркая кузница затихает, как спящие нищие у дороги, дымка от горна колеблется в воздухе слабыми ду́хами, сердце скачет о рёбра туда и обратно. Ганс опускается нежной подстреленной ланью вниз, вниз, вниз.
У Конрада подрагивают ресницы, когда он зарывается в локоны возлюбленного грубыми пальцами. Снаружи по изгибам улицы без стеснения катится повозка, морщинистая женщина в грязном суконном платье со всхлипами причитает, склонившись над умершим мужем, подступившая к горлу ночь крошится чернотой и запахом влажной почвы, и нет ничего примечательного. Не поднимаясь с коленей, Ганс шумно сглатывает. Конрад заставляет встретиться с ним блестящим железным взглядом и замирает, ловит его капканом. Ганс, почти не моргая, облизывает тонкие губы. Он бы остался здесь навсегда, если б ему приказали: у ног единственного наследника местной семьи торговцев, но Конрад милосердно об этом не просит.
Он тянет Ганса обратно наверх, туда, где труднее дышать, прижимает к неровной деревянной стене, словно не верит в капитуляцию, и молча и жадно целует, лаская его виски. От Конрада пахнет глиной и несбыточными мечтами, и душа сироты-кузнеца столь привычно и больно рвётся коснуться его души.
Три года украденных встреч пролетели так скоро, и всё ещё мучит жажда. Ганс безотчётно цепляет губами скулы — Конрад виновато отталкивается от плеча.
И становится невыразимо холодно. Несмотря на разгоревшееся лето и остаточное тепло после работы, у Ганса по груди проползает ощущение колкого льда. Это настигает подобно металлу наконечника стрелы за секунды до того, как она соскальзывает с тетивы и рассекает со свистом. Кузнец читает это в непривычно исказившихся чертах купца: незримый раскол, но пока не понимает, что всё-таки происходит.
— Мне жаль, — давит Конрад чуть хриплым шёпотом. — Я больше тебя… никогда не увижу. Мы с отцом отбываем на рассвете, сбережения позволяют нам обосноваться в городе покрупней, — голос почти прерывается, — я найду невесту.
Ганс с трудом разбирает добрую половину, как если бы все слова вдруг потеряли значения, и явственно слышит, как кровь толчками движется по сосудам.
Это не может быть правдой. Только не с ними.
— Я мог бы поехать с тобой, — предпринимает он позорную попытку, желая отрезать себе язык.
Ложь, разумеется. У него есть не больше тесного домишки и кузницы, которая его кормит, даже если бы он захотел, не смог бы продать всё за ночь, как и выжить после.
Рот купца недовольно кривится, выдавая в нём нетерпение. Ганс с ужасом осознаёт, как тот уверен в своём решении — и как сожалеет, что потратил время на разговор. Конрад оставит его позади, как ненужный разбитый кувшин, — он делает это прямо сейчас, равнодушно наступая на все его черепки.
— Ты и сам должен знать, что это мимолётное увлечение… — он осекается и качает головой, делая несколько шагов назад. — Так будет лучше для всех, не пытайся меня искать.
Ганс отрешённо смотрит на открывающуюся за крепкой спиной дверь и ненавидит себя за неумение промолчать.
— Но я же люблю тебя.
Он ждёт, что Конрад оставит его жалкую мольбу без внимания, но тот, не оборачиваясь, бросает, прежде чем выскользнуть прочь:
— Тем хуже для тебя.
Ганс оседает на пыльный пол безвольным мешком соломы, чувствуя себя ничтожней разбитой утвари. Ночь целует в пекущие веки и разом пробивает ему лёгкие.
***
Ганс сидит за столом в компании одинокой трепещущей свечи после полного занятий дня, тени лезут из каждого закутка, на пальцах ноют лопнувшие мозоли. Сложно сказать, сколько он провёл в далёкой от дома деревне, в которую когда-то сбежал, как только окончательно заключил, что Конрад не одумается. Осень выдалась слишком суровой, и за прошедшую неделю он получил сразу несколько заказов на лопаты. Окна колотит октябрь, и Ганс почти кожей ощущает крупные капли. Пол кузницы снова подтопит, но это не имеет значения. Ветер стонет вдалеке раненым зверем, и ливень исполняется ярости. Ганс плотнее кутается в прохудившийся плащ и протяжно вздыхает. Отчасти он даже желает вторить буре, хотя бы ещё раз отдаться власти испепеляющих эмоций: переносить их было легче, чем отчаянье и пропитавшую его тоску. Он так и остался грудой раздробленного хлама, не найдя ни любви, ни радости, и почему-то сегодня это давит сильнее обычного. Он ещё не стар, но уже висит у черты, за которой постепенно серебрящая волосы седина и мучительно долгое усыхание тела. Кузнец едва улавливает стук за рёвом непогоды и рассматривает вариант не выдавать своего присутствия. Он не ждёт уже никого. На пороге трясётся ослабевший путник, и Ганса безжалостно лупит под дых запоздалое узнавание. Он едва удерживается на ногах и не своим, простуженным голосом приглашает войти. Ничего нельзя переиграть с тех пор, как он сам отворил дверь. Конрад отличается от прошлого себя наихудшим образом, и всё же сомневаться не приходится. Ганса выследил его кошмар. Получужой мужчина, одетый не по сезону, со спутанными волосами и длинной палкой с облегчением сгибается, когда ему помогают устроиться на табурете. Кузнец размещается напротив, чтобы их разделяла столешница, словно она способна спасти его. Некогда тёмные глаза Конрада подёрнуты мутной плёнкой слепоты, но Ганс до ужаса боится, что тот заметит что-то в его дыхании. — Прости, что потревожил тебя, хозяин, — пытаясь неловко улыбнуться, бормочет незваный гость. — Я обещаю уйти с рассветом, даже если к тому моменту не стихнет буря и если ты будешь достаточно добр для того, чтобы сообщить о наступлении утра. Видишь ли, с этим у меня теперь проблемы. — Конрад невесело хохочет, и настораживающий влажный кашель булькает у него внутри. Гансу чудится, что его с немалым трудом заштопанное сердце брызнуло свежей кровью. Он снова юнец, который впервые познаёт запретную близость влюблённых, и в то же время гниющий труп, вырванный из могилы, чтобы вытерпеть то, что уже сверх меры. Он напрягает связки, будто маскировка действительно нужна, будто есть шанс, что его голос всё ещё помнят или что годы не изменили его звучание. — Куда держишь путь? — вот и всё, на что кузнеца хватает. Гость потерянно опирается на палку, не позволяя себе отпустить её, а Ганс не предлагает ему сухую одежду, но против воли пялится, словно пытается наглядеться. Конрад замёрз на несколько столетий вперёд — вот бы согреть его окоченевшие руки. — Я ищу любовь всей своей жизни, — с горькой, кривой ухмылкой заявляет он, когда кузнец уже смиряется с отсутствием ответа. Сердце Ганса истекает новыми предательскими струйками. Что же это за любовь, за невеста, ради которой он бродит по богом забытым местам, вопреки всему? Гнев плавит кости и мысли, перемешанный с обидой. Ради него Конрад никогда бы ничего подобного не совершил. Хочется ударить его по лицу и кричать, плакать, спрашивать. Что в девице такого, чего не было у него? — Здесь ты можешь найти лишь болезни и смерть, — бесцветно говорит Ганс. Конрад качает головой, будто отмахивается от нелепой фразы. — Мне нужен кузнец, — почти как молитву, произносит он, — хотя даже не знаю, не оставил ли он своё ремесло. Его зовут Ганс. Может, тут есть хоть кто-нибудь с этим именем? Серые глаза, светлые волосы, хорош собой, чуть ниже меня ростом… Гость вскидывает голову, будто по привычке пытается заглянуть ему в душу. Ганс видит в его глазах непроглядную ночь и их прощание. — Можешь прогнать меня, как собаку, если презираешь за греховную страсть к мужчине, мне не привыкать, но если есть хоть какой-то шанс, что я отыщу здесь своего… — воздух застревает у него в глотке ржавыми гвоздями. Гансу кажется, Конрад сейчас рассыплется, но его самого слишком переполняют эмоции, чтобы трезво обдумать это. — Скажи мне правду. Кузнец вспоминает тысячи дней, когда он ждал, что чудесным образом всё вернётся на круги своя, что его страдания прекратятся, что Конрад осознает свою ошибку и приползёт к нему просить прощения. Что он это примет. На миг Ганс даже представляет, каково было бы позволить расцвести робкому поцелую на его безжизненных губах. Каково было бы разделить тот час, что им отмерен. Какие всё-таки теперь на ощупь его пальцы. Ганс ни за что бы его не отпустил. Но уже слишком поздно. — Я так и не сказал ему, понимаешь? — продолжает несчастный путник, будто остановиться просто невозможно. — Что моё сердце отказывается биться без него. Буря снаружи успокаивается, теперь сотрясая окна скорее из-за навязанных обязательств, но тучи не спешат рассеиваться. Свеча уменьшается до четверти, и Ганс принимает это за знак, что пора ставить точку. — Если я так и не успею сделать это до своей смерти, — надрывным шёпотом продолжает Конрад, — если он погиб раньше срока… разве вечности в аду будет достаточно, чтобы искупить моё преступление? Кузнец замирает на грани злобного смеха. Он ли должен облегчить ношу уничтожившего его? Все эти долгие дни Гансу сильнее всего хотелось крепко обнять его, услышать, что они никогда больше не расстанутся, даже если сам господь спустится с небес, чтобы разлучить их. В каждых чёртовых шагах за его порогом он ожидал различить поступь Конрада, ненавидел себя за это, но всё равно мечтал. Как же и ему тоже холодно, холодно, холодно одному. Он не тратит время на пустые, фальшивые речи. Терпит до первых лучей и учтиво провожает гостя до самого конца деревни, убеждая его в том, что окрест вовсе нет Гансов, тем более кузнецов, вручает кусок почерствевшего хлеба и возвращается к дому, съезжая по стене сразу после глухого хлопка двери, будто лишился остатка сил. Как и слепец, он дальше бредёт через личную ночь. Всё ещё любит, но всё ещё не простил.
