Всем одинаково холодно

И мне так холодно, холодно, холодно

Так обо что нынче греться?

В мире состоящем из бедствий

Что было дорого — все давно порвано

Никто не помнит ничего из детства

Несмотря на весну руки не меньше немеют

У меня ничего кроме скомканных перьев

лампабикт — холодно

Провод обматывает металлическое основание. Наклонившись над лампой, Сережа крутит пластину в руках и передает Олегу — так осторожно, словно она может взорваться уже сейчас. — Молодец, — говорит Олег, протягивая ему несколько спутанных проводов. — Теперь распутай эти. И на сантиметр сними изоляцию с каждого конца. Сережа кивает. Волосы, выбившиеся из хвоста, падают на лицо. Прячут его от Олега, и Сережа нарочно не поднимает глаз, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом. Этот взгляд — голубые глаза под темными бровями, холодные, будто промерзшие насквозь — пугает Сережу. Он хочет уйти к себе в комнату, завернуться в одеяло, забыться, перестать быть, хотя бы несколько часов отдохнуть — рассматривать деревянный потолок, глядеть в окно, выходящее на густой хвойный лес. Вместо этого Сережа продолжает собирать взрывное устройство. Олег терпеливо учит его, и Сережа старается следовать указаниям в точности. Они должны быть готовы, они не должны дать себя в обиду. Но под взглядом Олеговых глаз Сережа кажется себе намного слабее, чем был, когда Олег забирал его из телестудии. Провода выпадают из рук, и Сережа боится поднять голову, боится взглянуть ему в лицо. А ведь раньше он не боялся. Много лет назад, когда под Новый год вместо опостылевшей мороси пошел настоящий снег, они сидели на крыше и болтали так, будто не виделись несколько дней, а не лет. И еще раньше, когда они только познакомились, и Сережа заметил, как на его руке — с внутренней стороны локтя, где сквозь кожу проступает синяя венка — появилось чужое имя. Олег. Он провел пальцами по буквам, боясь спугнуть свое счастье, и тут же позвал Олега: «Смотри! Метка!». Тот посмотрел на него сначала с изумлением, потом — с узнаванием. И сказал: «И у меня! И у меня тоже!»

***

Три тридцать семь. Сережа просыпается в одно и то же время, смотрит на часы, которые стоят на столике, вплотную придвинутом к кровати, и вытягивает перед собой руки. Ночь за ночью он убеждается, что на запястьях нет кожаных браслетов, фиксирующих руки у изголовья, нет ремней, удерживающих его в неудобной, почти болезненной позе. Темнота вокруг густая и, если потянуть за шторку, в окно покажется черный прямоугольник неба. Тучи заполняют его пространство целиком, не оставив ни луны, ни звезд. Уже неделю идут дожди. Сережа привыкает к одиночеству. Он прислушивается к себе, осматривает каждый уголок сознания так, как осматривают тело, но слышит только свой голос. Мысли путаются, ускользают быстрее, чем он осознает их, а сновидения кажутся реальнее яви, но никто не таится в закоулках разума, не скребет когтями изнутри черепной коробки, не говорит так громко и убедительно, что Сереже не остается ничего, кроме как говорить его словами. Птицы больше нет. И хотя Сережа почти уверен в этом, темнота преломляет мир, как линза — солнечный свет. Он сворачивается под одеялом, дрожащими руками обнимает колени, плачет — совсем по-детски, как плакал до Олега, до Птицы, до детдома. Сережа оплакивает свое одиночество — невыносимое, незнакомое, оно переполняет границы тела и выплескивается за них. Он оплакивает свой страх — он боится, что Птица вернется, так сильно боится. Он оплакивает чувство вины — знает, что сколько бы боли ни испытал, всю заслужил сполна. Сережа плачет так долго, что слезы заканчиваются, а потом трет опухшее лицо рукавом кофты — в доме тепло, но он привык спать в закрытой одежде — и спускается вниз, в маленькую гостиную. На середине лестницы Сережа замирает. Он ожидал, что Олег уже давно спит в своей комнате, но обнаруживает его за столом, с ноутбуком на коленях. Они скрываются в маленьком загородном доме, окруженном лесом. Кто-то построил коттедж со всеми удобствами в глуши, а потом оставил его, чтобы они маялись здесь, как разбуженные от вечного сна призраки. Во всяком случае, Сережа чувствует себя именно так. Олег тут же поднимает глаза от экрана: — Ты чего? Верхний свет не горит, а свет от настольной лампы изменяет его лицо до неузнаваемости, вычерчивает невидимые днем складки. Сережа смотрит на него и почти физически ощущает, что Олег вспоминает, как улыбаться, не показывая клыки. Сережа напоминает себе, что этот Олег — настоящий, он и должен быть незнакомым, и все равно чувствует, как солнечное сплетение обжигает тревога. Хочется протянуть руку. Дотронуться. — Посижу с тобой? — спрашивает Сережа. Подходит тихо, босыми ногами по дощатому полу. Олег закрывает ноутбук. Поднимает глаза — не приближайся. Внимательно осматривает. Полумрака должно хватить, чтобы спрятать зареванное лицо. — Сейчас уже спать пойду, — говорит Олег. — Засиделся. — Ты ложишься рано. И встаешь тоже, — Сережа не знает, как склеить посыпавшийся с самого начала разговор. — Ага. Олег поднимается со стула, одергивает задранный рукав толстовки прежде, чем Сережа догадывается посмотреть. Есть там метка или нет, так просто не узнать. Уже на втором этаже, Сережа лежит в кровати и, пока не приходит сон, пытается вспомнить, была ли метка у Птицы. Вспоминает — не было.

***

Дождь барабанит по крыше, небо серое, в прожилках сизых облаков. На первом этаже свет не горит, и Сереже кажется, что засидевшийся допоздна Олег спит в своей комнате. На веранде холодно. Плотно прикрыв за собой дверь, Сережа всматривается в стену дождя, которая отделяет дом от остального мира, а затем возвращается, через маленькую прихожую проходит на кухню. Ему хочется быть полезным, и он решает приготовить завтрак — соорудить сэндвичи из поджаренного на сковороде хлеба, яиц и овощей. Олег ездил за продуктами совсем недавно — вчера или, может, позавчера, — и на полках холодильника почти не осталось свободного места. Но стоит Сереже опустить продукты на кухонный стол, из спальни выглядывает Олег. — Что ты делаешь? — спрашивает он, пропуская «доброе утро». — Хотел приготовить завтрак. Думал, ты поспишь подольше. Олег непонятно хмыкает. На нем — толстовка с длинными рукавами, молния застегнута не до конца, так что видны ключицы и косой шрам в районе солнечного сплетения. Проследив направление Сережиного взгляда, Олег тянет собачку молнии вверх. — Завтракай без меня. По делам съезжу. — Я с тобой. — Сереж, — впервые произносит имя, но так, будто дается это с трудом. — Мы уже говорили об этом. Безопасность, помнишь? Сережа кивает. — Я буду чувствовать себя в безопасности, когда пойму, что происходит. Где мы? Куда ты периодически уезжаешь? С кем переписываешься? — Это тебя не касается. И еще: ты будешь в большей безопасности, если как можно меньше будешь знать о наших планах. Сам же говоришь: если Птица вернется… — Если, — повторяет Сережа. Тревога медленно просыпается, ворочается под ребрами. Дождь бьется в оконное стекло. — Если он вернется. Олег, я понимаю, что это риск, но я… Хочу на него пойти. Хочу знать, что со мной происходит — где я, куда мы поедем дальше. Хочу вернуть немного контроля, я… — Смени перевязки, — говорит Олег и выходит из кухни. Он возвращается во второй половине дня. Вешает мокрую куртку на спинку стула, скользит по Сереже нечитаемым взглядом, а потом протягивает сложенный вдвое журнал. Атлас автодорог Ленинградской области. Но не успевает Сережа рассмотреть обложку, как Олег забирает журнал, перелистывает несколько страниц, а потом говорит: — Мы здесь. — Он ведет пальцем дальше. — Еще немного посидим на месте и поедем по одной из этих дорог. Он прочерчивает линию дороги, пока она не уходит за границы листа, и Сережа смотрит на его палец с неловко обрезанным ногтем. — Хорошо, — кивает он. — Я понял. Олег стоит так близко, что Сережа слышит, как капли с его мокрых волос падают на пол. Он ближе, чем за неделю, проведенную в дороге, и три дня, за которые они ни разу не покидали дом. — Олег? — говорит он. Тихо, словно боится спугнуть. — М? — Спасибо. Остаток дня они все так же проводят в доме. Олег сидит за ноутбуком. Дверь в его комнату открыта, и иногда оттуда доносятся ругательства на незнакомом Сереже языке. С кем бы ни переписывался Олег, разговор явно не из легких, и Сереже хочется переступить порог комнаты, сесть на кровать так, чтобы коснуться Олега плечом, и забрать его раздражение, его злость, его боль. Если мне так больно, как же больно, должно быть, ему. Сережа тренируется соединять провода, складывая заготовки на обеденный стол. Олег доделывает их сам, не доверяя ему ничего, что может взорваться, и Сережа не знает, куда он девает готовые. Может, весь дом заминирован и в любой момент готов взлететь на воздух. Сережа представляет, как все вокруг разлетается, краткий миг — они оба исчезают, нет больше боли, нет страха и одиночества. Он закрывает глаза, воображая, как перестает существовать, и на несколько секунд ощущает облегчение. Раны не болят, дыхание выравнивается, и Сережа проваливается глубже в дремоту, застывая в эпицентре взрыва, как мошка в капле смолы. Он просыпается от звука. С кухни доносится мерное постукивание. Дверь в прихожую открыта, так что из гостиной виден темный силуэт, застывший возле стола. Звук раздается снова, и Сережа узнает стук ножа о деревянную доску. Олег готовит обед. Сережа неловко поднимается со стула. Тело затекло, и раны дают о себе знать — кажется, будто пули и их осколки так и остались внутри. Ему хочется разорвать швы, разомкнуть края начавших зарастать ран, вытянуть то, что болит и тянет, а потом снова зашить — на живую, без обезбола, чтобы контролировать процесс от начала и до конца. Голова гудит — привычная побочка от новых таблеток. Он ставит ноги на ширину плеч и неловко двигает руками. Вспоминает, что именно Олег в детстве учил его разминке, и останавливается на середине движения, испытывая жгучий стыд. Кажется, он выполняет детское упражнение и даже его делает с огромным трудом. Когда Сережа выходит на кухню, Олег откладывает нож в сторону, но в его сторону не смотрит. Сережа подавляет желание дотронуться до Олега — просто чтобы вызвать реакцию. — Давай помогу, — говорит он тихо, и только тогда Олег оборачивается. Темные брови сдвинуты, под глазами залегли тени. — Иди отдохни, — Олег едва разлепляет губы. Сереже кажется, он делает усилие, чтобы говорить с ним. — Я хочу помочь. — Не надо. — Что ты готовишь? — Я же сказал. Не надо. Но Сережа встает рядом с ним, протягивает руку к ножу и тянет на себя доску, едва не опрокидывая нарезанный кубиками картофель. — Подожди, — сдается Олег. — Вот, возьми чистый. Порежь мясо. Руки слушаются плохо, несколько раз Сережа почти попадает себе по пальцам. Он старается, чтобы Олег этого не заметил. И хотя он видит Сережу насквозь, никак это не комментирует. Они закидывают овощи и мясо в кастрюлю, и Олег включает плиту. — Отдохни, — говорит он снова. Его голос окреп и кажется более живым, чем двадцать минут назад. — Я послежу. — Отдохнул уже, — отзывается Сережа. — Тогда освободи стол. Собранные заготовки Сережа переносит в комнату Олега. Бросает взгляд на закрытый ноутбук. Так хочется, улучив возможность, просмотреть чаты и проверить новости, но представить, что сделает в этом случае Олег, почти невозможно. Захлопнув дверь в его комнату, Сережа садится за стол и молча ждет, пока Олег не приносит две тарелки с ароматным рагу. — Можно мне прогуляться? Если погода позволит, — спрашивает Сережа. — Посмотрим вечером, как твои раны, — отзывается Олег. — Врач сказал, тебе нужен покой. — Они всегда так говорят. — Нормальный врач. — С нормальными таблетками, ага, — Сережа тоже когда-то доверял врачам. — Понял я, понял. — Ты же принимаешь их, да? — Ты сам знаешь. Дальше они едят молча. Едва Олег отпускает вилку, Сережа подхватывает ее вместе с тарелкой, относит на кухню, ставит в мойку и включает воду. Олег не позволяет ему готовить и мыть посуду, но Сереже хочется быть полезным. Он возит по тарелкам мыльной губкой и думает, что раньше его мир ограничивался больничной палатой, теперь — границами участка. И единственная разница заключается в том, что в этом мире — маленьком, затянутом пеленой дождя — есть Олег. Сереже стыдно, что ему этого недостаточно. Вечером Сережа сидит на бортике ванной, а Олег срезает бинты, которыми замотана его грудь. Сережа плохо следит за ранами. Они сочатся сукровицей, и бинты приходится отдирать от кожи — так больнее, но так правильнее. Его зашивали наскоро, и иногда Сереже снится, что швы расходятся, а изнутри начинает идти заполнивший его до краев гной. Это хорошие сны, после них Сережа просыпается легким и пустым, как мыльный пузырь, и не хочет вспоминать, кто он есть на самом деле. У него руки слишком худые, и кожа похожа на газетную бумагу. У локтя, будто татуировка, темнеет метка: «Олег». Сереже теперь она кажется неуместной, ненужной. Своим существованием она будто ставит Олега в неловкое положение. Сереже хочется завернуться в полотенце. — Опять гноятся, — констатирует Олег. — Говорил же, утром смени. На нем снова толстовка с длинными рукавами. О том, чтобы попросить Олега показать метку, не может быть и речи. Сережа вздрагивает, когда ножницы холодным металлом задевают кожу. Потом — теплое прикосновение смоченного в воде полотенца. Олег промывает раны осторожно, выверенными до автоматизма движениями, вторым полотенцем вытирает лишнюю влагу и приступает к обработке мазью. Сереже кажется, что Олегу неприятно касаться его голой кожи. Руки подрагивают и в какой-то момент всего на секунду цепляются за Сережино плечо, будто Олег резко теряет равновесие. Он сжимает слишком сильно, и Сережа от неожиданности резко выдыхает, подаваясь вперед. Сережа готов его подхватить, но Олег удерживает равновесие и остается на месте. Его пальцы отпускают Сережино плечо. — Прости, — говорит он. Сережа мотает головой. — Это ты прости. Ухаживаешь тут за мной. — Ты нужен мне здоровым, — говорит Олег. Сережа смотрит в пол. Рассматривает ступни Олега — вытянутые пальцы, темные волосы на фалангах. Ему радостно видеть голую беззащитную кожу. Он чувствует себя так, будто подсматривает за тем, что Олег хочет от него скрыть. Олег то ли не замечает его взгляда, то ли трактует как-то иначе. — Скоро станет полегче — говорит он тихо. — Ты просто меняй повязки почаще, ладно? Он говорит с непривычной, не до конца вопросительной интонацией. — Ладно, — отвечает Сережа. Рука Олега вновь ложится ему на плечо, в этот раз невесомая, ласковая до нестерпимой боли под ребрами. Сережа хочется вцепиться в его ладонь, задержать ее подольше, но Олег тянется за бинтами, будто и не было ничего.

***

Они приближаются друг к другу маленькими шажками, два вперед, один назад. Иногда Сережа боится, что он все придумывает, а потом ловит на себе долгий, внимательный взгляд Олега. Выдержать этот взгляд легко, а прятаться не хочется совсем, поэтому Сережа просто позволяет себе быть. Тревожным, виноватым, больным, но — рядом с Олегом. В три часа ночи Сережа без стука заходит в его комнату. — Полуночник. — Сам такой, — отвечает Олег. — Всегда им был. — Я помню. Все еще читаешь по ночам книжки? — Тут нечего читать, сам знаешь. — Прости. — Прекрати извиняться. Это не предмет первой необходимости, да и я предпочел бы сейчас планшет. — Мы не можем так рисковать. — Знаю, знаю. Только защищенные каналы связи. Это вообще-то моя работа… Была. — Сережа делает паузу, ему трудно подбирать слова. — Просто кошмары снятся на новых таблетках, так что уж извини, составлю тебе компанию ненадолго. Сережа садится на кровать. Олег закрывает ноутбук, снимает его с коленей, но отодвинуться от Сережи не пытается. Сережа снова замечает, что Олеговы руки чуть заметно подрагивают. Он садится ближе, они соприкасаются плечами, и Олег выдерживает и это. Теперь Сережа всем телом чувствует, как он дрожит. Он хочет приласкать и успокоить его, но боится. Ему так страшно оттолкнуть Олега теперь, когда лед между ними начал подтаивать, что он сидит на кровати, не двигаясь. Не хочет спугнуть эту робкую близость. — Скажи, когда хватит, — просит он. Олег качает головой. Они сидят так достаточно долго, молчат. В пятом часу Сережа перетаскивает вниз свою постель, раскладывает белье на диване в гостиной и ложится, оставляя дверь в Олегову комнату открытой. Свет в комнате горит еще несколько минут. Потом гаснет. Все затихает.

***

В гостиной нет штор. Солнце рассыпает свет по половицам. Сережа долго ворочается в полусне, а потом резко просыпается и поначалу не понимает, где находится. Башня. Камера. Палата. Он выставляет перед собой руки и облегченно выдыхает, когда чувствует, что их ничего не держит. Вытягивается на кровати и смотрит, как сонная весенняя муха ползет по оконному стеклу. Олег зовет его завтракать, и это хороший день, потому что Олег по-прежнему почти не разговаривает, но как будто меньше хмурится, и после обеда они выбираются в лес. Сережа опускается на поваленное бревно, рассматривает нежные, едва пробившиеся из-под земли крокусы. Олег ставит невидимые глазам растяжки. — Не ходи здесь без меня, — просит он. — Я не сумасшедший, — отвечает Сережа. — По крайней мере, не настолько. На земле лежат прошлогодние листья, сквозь них пробиваются стебли травы, возле огромного поваленного дерева Сережа находит маленькую скорлупку. Он хочет ее рассмотреть, повертеть на ладони, но в последний момент решает оставить на земле. Слишком хрупкая, страшно раздавить. В обед небо снова затягивают тучи. Сережа сидит на веранде, зарисовывая все, что видел утром — едва проснувшийся лес, сиреневые крокусы и мелкие, похожие на звездочки цветы, голубую скорлупку, покрытое влажным мхом дерево. Он давно не рисовал карандашом. Линии получаются неровными, то и дело прерываются, и когда Олег показывается на веранде, Сережа с облегчением откладывает лист в сторону. В духовке запекается мясо. Сережа хочет спросить, когда Олег научился готовить, но понимает, что ответ ничего ему не даст. Он может только представлять, как Олег жил все это время, с реальностью это будет иметь мало общего. — Хочешь, привезу тебе карандаши нормальные, — неожиданно предлагает Олег. — Раз ты по-прежнему, ну, рисуешь. Сережа только сейчас понимает, что и Олег ничего о нем не знает. То, о чем писали в газетах не в счет. Они оба цепляются за старые воспоминания, как за спасательный круг, и пытаются не замечать то, как изменились. Когда две недели назад они добрались до загородного дома, Олег показал Сереже несколько документов из своего досье, хранившегося в клинике Рубинштейна. Смотри, с кем имеешь дело. Наемник. Один из самых опасных людей в мире. Социопат. И тогда, и сейчас Сереже сложно было представить, как эти слова соотносились с человеком, которого он видел перед собой. Он не понимал, какой реакции ждет от него Олег, и спросил первое, что пришло в голову: — А что ты делаешь в свободное время? Олег пожал плечами. — У меня нет свободного времени — сказал он и, кивнув головой в сторону Сережиных заготовок на столе, продолжил. — Всегда нужно быть настороже. Тогда они разошлись по разным комнатам, не желая продолжать разговор, но с тех пор Сереже не раз хотелось к нему вернуться. Он так легко принял Олега — надеялся, что не зря. — Тебе несладко пришлось. Из-за меня, — чувство вины накрывает Сережу с головой. Он вспоминает отдельные страницы из досье, и боль обжигает нутро — яркая, как удар наотмашь. — Несладко пришлось тем, кто стоял у меня на пути, — ухмыляется Олег. Он словно отказывается от Сережиной жалости и вместо этого совсем по-мальчишески показывает миру язык. Вот он я, выкуси. Сереже по-прежнему больно, но он решает подыграть: — На пути ко мне. Не успев толком подумать, тянет руку к Олеговым волосам. Треплет его по жесткой челке, как мог быть трепать собаку. Олег делает шаг назад. Он не выглядит рассерженным. Скорее — изумленным. Сережа чувствует такой прилив нежности, что едва удерживается на месте. Хочется подойти, потрогать еще. — Да у меня волосы грязные. Чего ты… — говорит Олег. — Обрезал еще как придется, нужно будет подстричься нормально как-нибудь. — Хочешь, подстригу тебя? — Не стоит. — Думаешь, мне нельзя доверить ножницы? — Не в этом дело. — А в чем тогда? Пойдем, пойдем. И Олег идет за ним в ванную. Сдвигает в центр тот самый табурет, на котором еще вчера сидел Сережа, и опускается на него. В это время Сережа находит в шкафчике над раковиной ножницы, на пробу щелкает ими в воздухе. — Правое ухо можешь резать. Его не жалко уже. — Дурак. Сережа поворачивается к нему. Берет под подбородок, чуть приподнимая голову. Олег подается вперед, двигаясь навстречу ладони. Сережа поворачивает его голову, осматривая неровные пряди. Он не видит ничего страшного в том, как они подстрижены, но невозможно представить, чтобы Олег просто так подпустил его так близко. Сережа чуть равняет волосы на висках, приглаживает и лохматит челку. Олег закрывает глаза, и по его телу волной пробегает дрожь. Потом он весь расслабляется, обмякает на табурете и, когда Сережа, аккуратно подцепив прядь волос, касается его уха, мычит что-то себе под нос. Он продолжает напевать что-то, пока Сережа не откладывает ножницы и не встает за Олегом так, чтобы они оба отражались в зеркале. Олег чуть откидывается назад и прижимается к нему всем телом. — Как тебе? — спрашивает Сережа. — Жених, — отшучивается Олег. Сережины руки лежат на его плечах и, прежде чем встать, Олег кладет на них свои. Остаток дня они почти не пересекаются. Олег работает за ноутбуком в своей комнате, Сережу после ужина накрывает головной болью, и он лежит наверху, сдерживая тошноту. Новые таблетки выписывал врач, найденный Олегом. Сережа не сомневается, что они работают, поэтому безропотно терпит головные боли и даже не думает о том, чтобы попросить обезболивающее. Когда он спускается вниз, то видит такого же сонного Олега, сидящего на кровати в своей комнате. — Спокойной ночи, — первым заговаривает Олег. — Если не собираешься засиживаться. — Если ты нет, то и я, — в висках пульсирует боль, но Сережа находит в себе силы улыбнуться. — Спокойной. Они выключают свет, каждый в своей комнате. Проваливаясь в сон, Сережа думает, что не заслуживает Олега, но вселенная раз за разом сводит их вместе. Значит, хотя бы для одного из них это имеет смысл.

***

Делать в доме нечего. Сережа теперь почти всегда сидит внизу, в общей комнате. Наверх уходит, только когда голова болит совсем уж невыносимо. Олег привыкает к его прикосновениям. Сережа отмечает это однажды утром, когда подходит к нему со спины. Олег замечает его, но не оборачивается резко, как делал раньше. Сережа чешет его коротко подстриженный затылок — волосы под пальцами жесткие. — Ты колючий, — говорит он. — М? А какой должен быть? — Не знаю, — растерянно говорит Сережа. — Я видел тебя совсем другим, и теперь мне непросто к тебе привыкнуть. Олег оборачивается к нему. Разводит руками, будто очень сожалеет: — Уж какой есть. — Я не расстроен, нет, — поспешно говорит Сережа. — Я просто почти ничего о тебе не знаю, и иногда я боюсь, что снова выдумал тебя… Или… Прости, глупо с моей стороны. — Все худшее ты обо мне знаешь. А больше и нет ничего. И все же — он больше не вздрагивает, когда Сережа его касается. Говорит чуть больше, а однажды Сережа застает его с гитарой. И где только нашел? — Мне иногда кажется, что этот дом работает, как Выручай-комната, — говорит он, встретившись с удивленным Сережиным взглядом. — Как что? — не понимает Сережа. — Тут находится все, что нужно, — поясняет Олег. — Погоди, ты не читал «Гарри Поттера»? — Нет, — пожимает плечами Сережа. — Как-то не довелось. — Ты странный. — Спасибо. Мне часто это говорили. — И фильмы не смотрел? — Неа. — Может, пересказать тебе? — сдается Олег. Мысль, что кто-то может не знать «Гарри Поттера», явно никогда не приходила ему в голову. Олег по-прежнему говорит о безопасности и хочет научить Сережу драться, но еще он играет на гитаре, рассказывает Сереже последние новости, шутит и сам смеется над собственными шутками. Он принимает Сережину ласку и больно хватает за нос, когда тот подглядывает в его ноутбук. Он улыбается Сереже за завтраком, а по вечерам обстоятельно рассказывает ему историю мальчика-который-выжил, и, когда в сюжете наступает кульминация, Олег накрывает Сережину руку своей. Сережа рад этому Олегу — более расслабленному, более счастливому. Он по-прежнему не понимает, как он соотносится с Олегом в файлах Рубинштейна, как он соотносится с Олегом, которого Сережа пронес в сердце с самого детства, и все равно готов брать его за руку, класть голову на плечо или просить: «Расскажи мне что-то еще». Сережа зарисовывает приключения Гарри и его друзей на попавшихся под руку тетрадных листах и даже запоминает несколько заклинаний. Однажды он спрашивает: — Ты никогда не думал, что в мире Гарри Поттера ты был бы на стороне плохих парней? — Я болел за хороших, — отвечает Олег. — В книжках всегда так. Надеешься на справедливость, которой в реальном мире нет. Думаешь, что обязательно одолеешь злого волшебника. — Я тоже считал, что справедливости нет. И что нужно самому восстанавливать ее. И… вот что получилось — Птица захватил контроль и воспринял это как руководство к действию. Столько людей погибло, потому что я не мог смириться с несправедливостью. — Ты же знаешь, что он больше не вернется? — Я не знаю, я верю. Но это все равно ничего не изменит. — Нет, изменит, — голос Олега звучит твердо. — Я тебя вытащу отсюда. Уедем, и ты сможешь начать все сначала. Без него. — Я раньше вообще не думал, что могу жить без него, — тихо говорит Сережа, — Так что уж прости, что сейчас со мной сложно. Мне кажется, я просто не способен быть один. — Ты не один, — говорит Олег. — Просто представляй, что мы сражаемся с Пожирателями смерти. И что ты — хороший парень. Даже если весь мир говорит обратное. — А ты сам в это веришь? — Я просто повторяю это себе как можно чаще.

***

— Там звезды видно, — говорит Олег, приоткрыв дверь в комнату. Сережа лежит в спальне на втором этаже. Окно плотно занавешено, вокруг — плотная темнота. Боль в голове становится сильнее от любого звука. Он усаживается на кровати и ждет, пока глаза сфокусируются на силуэте в дверном проеме. — Пойдем, — повторяет Олег. — Красивые. Сережа плетется за ним. Дом погружен в полумрак, в прихожей Сережа едва не запинается о гитару, пристроенную возле двери. Чертыхается, а потом выходит на веранду, вдыхает ночной воздух и, спустившись в сад, задирает голову вверх. Небо покрыто звездами от края до края. Редкие облака добавляют объема, так что каждую звезду можно представить на своей высоте. Они похожи на белые цветы, которые Сережа видел на опушке леса рядом с крокусами. Он опускает глаза пониже и видит за домом костер. Пламя поднимается высоко, вровень с полосой садовых деревьев, только недавно выпустивших первые почки. — Ты что там жжешь? — спрашивает Сережа — Дров из сарая натаскал. На зиму, если не включать генератор, не хватит, а на хороший костер — вполне. — Надеюсь, нам и не придется встречать здесь зиму. Тем более, с выключенным генератором. — Пойдем? — Олег кивает в сторону костра. — Пойдем, — кивает Сережа. Свет, исходящий от огня, мягче электрического. Сережа осторожно пристраивается на складной стул рядом с костром, Олег садится на соседний. На свежем воздухе голова болит не так сильно, и Сережа облегченно вытягивает ноги поближе к огню. — А хочешь, гитару принесу? — Давай просто посидим, ладно? Лучше расскажи мне что-нибудь. Олег замолкает. — Рассказчик из меня херовый, прямо скажем. Анекдот про Чапаева и Петьку знаешь? — Олег. — Сначала ты просишь рассказать что-то, потом не хочешь слушать мои анекдоты. — Давай поиграем: я задам тебе один вопрос. На любую тему. Ответишь честно и сможешь задать любой вопрос мне. — Знали бы об этой игре люди, которые меня пытали… — Тебя пытали? — А мы уже играем? — Да, я хочу знать. — Много раз. Желающих много, мастеров мало. Обычно подвешивают или режут. Был мужик, который отпустил по полю с растяжками бегать. Ну я и убежал. Такой ответ тебя устраивает? Сережа кивает. — Твоя очередь. — Ты только программированию учился? На рисование не пошел? — Брал несколько частных уроков. Думал, когда компания выйдет на рынок, найму побольше людей, свободное время появится. Нифига. Но анатомии поучился, да. — Что, заманивал в офис голых людей и заставлял позировать? — Спросишь, когда снова будет твоя очередь. Олег подбрасывает в костер бревно. Искры взвиваются к звездам и на несколько секунд зависают в небе рядом с ними. — Что ты чувствуешь, когда убиваешь человека? Олег медлит, потом говорит: — Знаешь, это как целоваться. — Приятно? — Нет. С каждым по-разному. Иногда приятно, иногда нет. С большинством — никак. Работа. Сережа кивает: — Довольно цинично. — Что, может, все же гитару? — Нет, — он протягивает руку к соседнему креслу, и Олег аккуратно берет ее в свою. Пальцы у него холодные. — У тебя есть друзья? Кто-то, кто сейчас тебя ищет. — Ты же наводил справки. — Хочу услышать это от тебя. — Нет. Никаких друзей. Поговаривают, я хороший начальник, но даже с теми, кто помогал делать «Вместе», мы не больше чем приятели. Я не очень хорош в отношениях. — А у тебя? — Есть товарищ. Вад. Шутит, что мы с ним только в баню не ходили. — Почему в баню? — Чувство юмора у него такое. Говорит, духов пиздить ходили, «сынов халифата» пиздить ходили, в баню не ходили. Это второй вопрос был, кстати. — Тогда и ты задавай два. — Каким он был? Сережа понимает, о ком речь тут же, но говорить не хочет. — И похож ли я на него? — Нет, — выдавливает из себя Сережа. Он сжимает ладонь Олега в своей и чувствует, как Олег отвечает на пожатие. — Не похож. Знаешь, он ведь был порождением моего сознания. Не знал то, чего не знаю я. Боялся того же, чего боюсь я. Наверное, меня больше всего пугало одиночество, так что сначала я придумал его, а потом он придумал тебя. И это напоминало испорченный телефон, как будто я думаю о тебе, но… опосредованно. И ты получаешься таким, каким мне хочется, и лишь немного отличаешься от идеала, чтобы я не сомневался в твоем существовании. Он помогал мне. И в какой-то мере я даже ему благодарен. — Говоришь так, будто скучаешь. Сережа поднимает голову. Смотрит, как полупрозрачное облако наползает на Большую медведицу. Стоит отвернуться от костра, как становится холодно. — Больше нет, — наконец говорит он. Разговор затихает сам собой, а потом Олег произносит: — Надеюсь, не разочарую тебя. Они заливают костер и идут домой. На веранде, когда Олег отпускает Сережину руку, Сережа говорит: — Знаешь, сегодня я сплю в твоей кровати. Олег кивает. Кровать Олега вряд ли предназначена для двоих, но Сережа перетаскивает к нему свою подушку. Забирается под одеяло и придерживает его, освобождая пространство для Олега. Олег медлит, стоит возле собственной кровати, будто в нерешимости. В каком-то смысле Сереже действительно проще. Он привык, что Птица, притворявшийся Олегом, всегда рядом, и теперь просто восстанавливал справедливость — ложился в кровать с настоящим Олегом. — Иди ко мне, — говорит Сережа, и Олег наконец забирается к нему. Ложится на спину, стараясь к Сереже лишний раз не прикасаться. Он бы еще валетом лег, думает Сережа, и кладет ладонь ему на грудь, а голову на плечо. Какое-то время они лежат в темноте, а потом Олег поворачивает голову и утыкается носом в Сережины волосы. Он начинает гладить Сережу по голове — неловко и осторожно, как будто учится. — Совсем как в детстве, — говорит Сережа. — Только сейчас тебе косички можно заплести, — шепчет Олег. — Хочешь? — Не сейчас. Сережа закидывает на него ногу и чуть раздвигает коленом бедра, чтобы устроиться поудобнее. Он хочет засыпать так каждый день и совсем не думает о двусмысленности позы — особенно утром, когда он проснется со стояком. Они засыпают переплетенные друг с другом, спрятанные от всего мира в коконе рук и одеял.

***

Сережа просыпается от кошмара. Олег обнимает его со спины, но в его объятиях слишком жарко, и Сережа сбрасывает одеяло. Он слышит, как шелестят разложенные возле ноутбука тетрадные листы, замечает сквозняк и идет проверять входную дверь. Та открыта, и хотя в доме стоит абсолютная тишина, Сережа понимает, что в доме, кроме них, кто-то есть. Этот кошмар повторяется снова и снова, и наяву Сережа действительно проверяет входную дверь — накрепко закрытую на засов. Он возвращается к Олегу, смотрит на его правую руку. В голове мелькает мысль, что сейчас можно было бы закатать рукав его кофты и глянуть на метку. Но Олег спит чутко, и Сережа возвращается к нему под бок, и сквозь сон Олег прижимается к нему всем телом. А утром Сережа просыпается в кровати один. Олег оставил записку, что первую половину дня будет в городе, и Сережа открывает атлас дорог, чтобы разобраться, в каком. Он появляется через полдня, несет пакеты с продуктами, пахнет пылью, бензином и сигаретами. При Сереже Олег старается не курить, но из поездок приезжает, пропитанный запахом табака. Сережа недовольно фыркает. — Может, примешь ванну? — спрашивает он и добавляет торопливо: — Я сделаю. — Просто скажи, что от меня воняет, — отзывается Олег. — Дело не только в этом, — говорит Сережа. И дело действительно не только в этом. Утром Олег ушел слишком быстро, и между ними повисло что-то близкое к недосказанности. Недоделанность. Сережа вспоминает, как Олег гладил его по голове, и включает бойлер. Из теплой вода постепенно становится горячей, и он добавляет жидкое мыло с ароматом лаванды. На поверхности воды образуется пена, и Сережа поднимает ее на ладони, точно пригоршню снега. Олег появляется за его спиной. Он привык передвигаться бесшумно и всегда, хоть и не желает подкрадываться, пугает Сережу. Он оборачивает к Олегу и видит, что тот обнажен. Стоит со стопкой аккуратно сложенной одежды, а потом медленно опускает ее на пол. Сережа хочет смотреть, хочет гладить его по обнаженным плечам и ниже, ниже. Вместо этого он опускает глаза, разглядывает стыки кафельных плит под ногами, и делает шаг назад, отходя от ванной. Он вдруг теряет всю решимость, словно дотронуться сейчас — зайти за невидимую черту. Встретиться со своим желанием, со своим страхом, со своей болью. Сережа хочет его. Сережа боится, что он уйдет. Сережа терпит боль за все, что по его вине случилось с Олегом. Олег для него — больше друга, больше возлюбленного. Он про все, что носишь в себе так долго, что не представляешь себя без. Олег по горло опускается в пену, и Сережа садится на край ванной. Голубые глаза Олега кажутся строгими, хоть он и смотрит на Сережу снизу вверх. Сережа так и не научился читать его. — Вот он я. Доволен? — спрашивает Олег. Он ждет от Сережи первого шага, привыкший к войне и не привыкший к любви, и Сережа снимает с крючка мочалку. — Расслабься. Я сам все сделаю, — говорит он. Олег пытается возразить, но Сережа повторяет: — Просто расслабься. Ты заслужил. Он придерживает Олега за плечо и мочалкой водит по его телу. Вода почти обжигает, и каждое прикосновение — тоже. Сережа омывает его плечи и грудь, а потом откладывает мочалку и проходится по коже кончиками пальцев. Он надавливает на бугристые линии шрамов, чертит их контуры, и Олег смотрит на него так, будто Сережа касается открытых ран. — Не надо, — говорит Олег. Он ловит Сережину ладонь под водой и переплетает их пальцы. — Не надо. Это давно было, зажило… Не надо вспоминать, — просит он и отводит Сережину руку в сторону. — Хочу все про тебя знать, — шепчет Сережа. Он высвобождается из Олеговых пальцев, царапает ногтями кожу у его солнечного сплетения, надавливает на грудь. Сережа задевает соски, а потом спускается ниже и трогает напряженный пресс. Он старается обходить шрамы, но кожа Олега покрыта ими так, что свободное место отыскать сложно, и невозможно не думать о том — как, когда, насколько больно. Олег закрывает глаза. Он дышит часто, и на его лице застывает странное выражение. Со стороны кажется, что он забыл, как пользоваться лицом, что ему больно и страшно. Но под Сережиными пальцами крепкие мышцы и нежная кожа с мягкими от воды волосами, и Олег постанывает, когда Сережа добирается до внутренней стороны бедер, гладит их, нарочно избегая прикасаться к члену. — Сереж, — в голосе Олега звучит хрипотца. Сережа пытается вспомнить, слышал ли ее когда-нибудь до. — Я все сделаю, мой хороший. Просто доверься мне, — говорит Сережа. Член Олега легко ложится в его кулак. Изучая, Сережа проводит им от основания до головки. — Вот так, — говорит он. Сердце прыгает в груди, каждый момент ощущается как невозможный, немыслимый. Сережа пытается успокоить сам себя, шепчет ласковые прозвища. Для себя, для Олега — неважно. Важно то, что Олег не отталкивает его, выбирает оставаться здесь, в этой ванной, в этой комнате, с Сережей. Он жадный до ласки, голодный до прикосновений, дышит жарко, Сережино имя произносит на выдохе. Сережа сжимает его член у основания и набирает темп, продолжая двигать кулаком. Ему хорошо, думает Сережа, ему хорошо со мной. Он двигает рукой быстрее, и Олег тянется к нему из воды, достает из пены правую руку. Не надо вспоминать, произнес Олег, но Сережа все равно вспоминает. Бросает взгляд на открывшуюся кожу, где в далеком детстве проступало его имя, но видит только неровные цифры клейма. 15:26. Олег кончает со стоном. Сережа отпихивает его руку и выскакивает из ванной. Дверь хлопает оглушительно, но Сережа не слышит ничего, кроме шума крови. Накидывает куртку. Выскакивает на веранду и, последний раз оглянувшись на дом, бежит к калитке. Плана у него нет.

***

Сережа вспоминает, в каких местах Олег ставил растяжки, но в голове пусто. Стук сердца заглушает звуки вокруг. Пусть будет взрыв, думает Сережа и бежит наобум. Он выскакивает к полосе высоких елей, куда Олег уже не заходил, и прибавляет шаг. Идет по зеленому мху, то и дело раздвигая покрытые тонкими иголками ветви. Сережа позволяет себе замедлиться, только когда ельник плавно переходит в низину, и вокруг становится больше лиственных деревьев, среди которых петляет ручей. Сережа решает идти вдоль него, чтобы найти дорогу назад, хотя еще не решил, стоит ли возвращаться. Из досье Олега Сережа знал, что означали цифры «15:26», и хотел увидеть их как свидетельство того, что он именно такой, каким его рисовали официальные документы, но одновременно — такой, каким его заново узнал Сережа. Он не был готов к тому, что клеймо Отряда мертвецов на коже Олега заменит Сережино имя. Он знал только одного Олега без метки, и тот не был настоящим. Выходит, Сережа зря поверил, что Птицы больше нет? Только не снова. Пожалуйста. К глазам подступают злые слезы. Ноги то и дело оступаются, но Сережа продолжает идти. Ручей кончается, и из ориентиров остается светлая полоса впереди. Там лес расступается, и поверхность большой воды дышит солью. Становится холоднее. Сережа выходит на песчаный пляж. Путь к морю преграждают невысокие дюны, поросшие сухой травой, и крупные облепленные тиной валуны. Во время прилива море подбирается к деревьям, подмывает корни и раскидывает ракушки там, где должны лежать прошлогодние листья. Туман скрывает линию горизонта, и бледные солнечные лучи едва пробивают его. Сережа кутается в куртку. Идет к воде, стараясь не давить выброшенные на берег ракушки. У кромки воды он останавливается, смотрит, как вода подкрадывается к носкам кроссовок. Чайки носятся над водой. В больнице, в самые темные дни, Сережа представлял, как они пролетают совсем близко от окошек его палаты, больше похожей на тюрьму. Теперь чайки были близко на самом деле, хватали что-то с поверхности воды и жалобно хныкали. Они и сейчас могли быть нереальными. Вполне возможно, Сережа смотрит сон и скоро проснется в палате, снова попал под влияние Птицы, а может, и вовсе погиб в телестудии. Тогда Олег, с меткой или без, тоже плод Сережиного воображения. Кошмар. Только так можно объяснить отсутствие метки на руке. Сережа прокручивает в голове эти сценарии и пытается понять, какой из них ближе всего к правде. Он думает о смерти с привычной уже нежностью. Не самый вероятный, но самый желанный исход. Сережа снимает кроссовки, подворачивает джинсы и идет по кромке воды. Волны набегают на берег, лижут ступни. Звуков вокруг становится тем меньше, чем сильнее солнце клонится к закату. Как Олег лишился метки? И не потому ли прятал руку? Сережа старается думать о реальном Олеге, но логика подсказывает, что он не заслуживает хороших вещей. Не заслуживает этого Олега. Сережа уже по нему скучает. Он вспоминает, как боялся его после совместного побега из телестудии, как почти не мог разговаривать в его присутствии и не поднимал головы. Как совсем недавно они болтали, сидя на Олеговой кровати, как Олег учился прикасаться к Сереже сам и привыкал к Сережиным прикосновениям. Как он смеялся над похабными анекдотами и знал наизусть песни, которые Сережа не слышал с самого детства. Он начал скучать по нему в ту секунду, когда допустил мысль, что этот Олег может быть плодом его воображения. Он скучает по нему сейчас и будет скучать до тех пор, пока не убедится, что тот настоящий. Пожалуйста, пусть Олег будет настоящим. Тогда Сережа простит ему все: то, что он все время твердит про безопасность и не рассказывает, с кем переписывается; то, что иногда он сердится; то, что мало рассказывает о прошлом. Сережа поможет ему стать лучше — свободнее, честнее с самим собой — и найдет причину, по которой судьба вновь и вновь сводит их вместе. Он хочет вернуться назад, рассказать Олегу все, о чем думал на берегу, и доходит до кромки леса. Стволы деревьев краснеют под закатным солнцем, и на песке залетают длинные тени от дюн. Сережа ищет место, откуда вышел к морю, но лес смыкается перед ним. Одинаковый. Безразличный. Сережа идет вдоль дюн. Небо постепенно теряет теплые краски, свет пропадает среди крон деревьев. Сережа не знает, куда идти дальше, и возвращается к воде. Шум волн успокаивает, и Сережа садится на огромный валун, на который лениво наползают волны. Олег наверняка его ищет. И если так, остается только ждать, пока он, как и Сережа, не выберется на берег моря. Сережа мерзнет. Он застегивает куртку до подбородка, накидывает капюшон, и все равно дрожит от холода. Стыд парализует его и, вместо того, чтобы двигаться, Сережа обнимает руками колени. Он думает о том, что опять попал в неприятности и заставил Олега себя спасать. Рядом с Птицей Сережу никогда не покидало чувство, больше всего напоминавшее тревогу. Едва заметное ощущение, что что-то не в порядке. Чувство нереальности, будто мир по границам зрения плыл и детали смазывались, становились неразборчивыми. Сережа списывал это чувство на усталость, иногда и вовсе не замечал его, но стоило остаться в одиночестве, неясное беспокойство не давало ему покоя. Сережа не ощущал ничего подобного с тех пор, как Олег забрал его из телестудии. Он замерз и устал, чувствовал себя жалким и потерянным, но реальность вокруг не трещала по швам, а потому, чтобы этот кошмар закончился, нужно было просто дождаться Олега. Шагов Сережа не слышит. Олег появляется внезапно, заходит со спины и резко его окликает: — Сережа! Сережа вскакивает на ноги так резко, что едва не падает с камня. Его первое желание — броситься Олегу на шею, второе — отшатнуться на безопасное расстояние. Он напоминает себе, что доверять Олегу рано, но сердце все равно пропускает удар, когда Олег подходит к нему ближе и включает фонарь. В круге света они стоят друг напротив друга, как на танцполе. — Ты нашел меня, — говорит Сережа. — Слушай, я ни о чем больше не попрошу, просто покажи мне свою руку. — Сереж, — морщится Олег. В глазах то ли боль, то ли раздражение. Сережа плохо читает его, и свет фонаря, чересчур яркий, путает его окончательно. — Ты не злишься? — Я не могу на тебя злиться, — он закатывает рукав толстовки. Направляет фонарь на клеймо. Сережа протягивает руку к цифрам, читает их кончиками пальцев, как шрифт Брайля. У этого Олега нет метки, и все равно Сережа уверен, что он — настоящий. — Мне жаль, — говорит Олег. — Я не знаю, как так вышло. — Но ведь была она, да? — спрашивает Сережа. Он накрывает клеймо ладонью и держит Олега чуть пониже локтя. — Была. Но после того, как я вступил в Отряд мертвецов, после клейма, пропала. Мне было стыдно показывать, — он опускает голову. — Ничего страшного, — говорит Сережа. Он прижимается к Олегу всем телом, радостный, что тот не злится, и растревоженный его появлением. — Стыдно ему было. Олег аккуратно обнимает его в ответ. Они балансируют на каменном валуне, и море рядом покачивается в такт. — Прости, что убежал, — говорит Сережа. — Я не увидел метку и решил, что опять придумал тебя. У Птицы метки не было. — Ты и сейчас так считаешь? — Нет. — Почему? — Сложно объяснить. Решил следовать своему чутью, наверное. Олег, я… Я, наверное, всегда буду считать, что не заслужил хороших вещей, которые со мной происходят, и всегда буду сомневаться в том, что они реальны. Но я могу не поддаваться сомнениям. И еще — я могу всегда выбирать тебя, — он делает паузу. — Я обещаю тебе всегда выбирать тебя. Олег крепче прижимает его к себе. За горизонтом тонкая бирюзовая полоса тает в сумраке, и звезды на небе расцветают, как крошечные белые цветы. Они стоят, обнявшись, пока Сережа не начинает мелко дрожать, а потом долго идут домой по лесу. Выбравшись на опушку леса, Олег подхватывает Сережу на руки и аккуратно проходит минную полосу. — Я не понимаю, как ты ее проскочил, — говорит он, продвигаясь к калитке. — Взял немного твоей удачи, — Сережа держит его за шею, утыкается носом в макушку. — Тогда от нее ничего не осталось. Дома Олег сажает Сережу на свою кровать. Он делает ему чай и приносит теплые носки. Сережа забирается под одеяло и, когда Олег садится рядом, спрашивает: — Долго мы будем игнорировать слона в комнате? — М? — Поцелуй меня. Олег берет его лицо в ладони, его губы касаются уголка Сережиного рта. От щетины колко и смешно, Сережа сам к нему тянется, целует в губы, лижет языком между — впусти. Этот неловкий поцелуй жадный, полный надежды. — Подожди, — говорит Сережа и перебирается к Олегу на колени. Обнимает за плечи, перебирает короткие волосы на затылке. Олег держит его за талию так, будто Сережа собирается бежать. От одного поцелуя встает, и Сережа прижимается к Олегу крепче, бедрами подается вперед. Хочет, чтобы Олег чувствовал. Между поцелуями Олег шепчет: — Хороший мой, — и повторяет снова и снова. — Мой, мой. Никому тебя не отдам. — Желающих не особо много, — смеется Сережа. Рука Олега лежит на его заднице, сжимает, и от прикосновений по телу расходятся теплые волны. Сережа так скучал — по Олегу, по его объятиям, по тому, как он прижимает к себе — словно никогда не отпустит. Прошлой ночью Сережа еще сомневался, а теперь уверен — перед ним настоящий Олег. Они впервые касаются друг друга, ничего не стыдясь. В эту минуту Сережа снова думает о смерти — не как об освобождении, а как о способе задержать мгновение, остановить момент и навсегда остаться в нем. Счастливым, полным надежды. Олег залезает к нему под футболку, пересчитывает пальцами позвонки. — Что ты? Все в порядке? — Просто задумался. — Вот как? — переспрашивает Олег и начинает его щекотать. Сережа смеется, и Олег опрокидывает его на кровать. Сам ложится рядом, целует куда попало, лижет шею, прихватывает зубами нежную кожу. И хотя Сережа не до конца согрелся, он все равно позволяет снять с себя футболку, а затем и штаны с бельем. — Носки останутся, прости. Олег смеется. Он любуется Сережей, и это так очевидно, что тот чувствует, как жар приливает к щекам и груди. Олег берет его член в рот, посасывает головку, а потом забирает глубоко — почти до самых яиц. Сереже нравятся звуки, с которыми он делает это. Сережа тянет его на себя — целовать в губы, целовать куда дотянется. Стянуть штаны, коснуться члена влажной от слюны рукой. Олег стонет и выгибается, Олег просит: — Не так быстро, Сереж. И Сережа замирает, ловит его дыхание, гладит рукой заросшую щетиной шею, придавливает нежное горло: — Не слышу тебя, родной. Он весь — настроен на Олега, ловит стоны и хриплое, полузадушенное дыхание. Он очарован тем, как он открыт сейчас, как принимает прикосновения и делится ими сам. Когда он кончает, Сережа нависает над ним и быстро дрочит себе, смешивая их семя на Олеговом животе. Это грязно, и еще это про то, что теперь можно. Теперь все можно. Чуть погодя Сережа выбирается из кровати, приносит из ванной мокрое полотенце. Проверяет дверь в прихожей — закрыта. Они засыпают на Олеговой кровати, нежные, настоящие, и в эту ночь Сереже не снятся кошмары.

***

Сережа просыпается ранним утром. Олег лежит рядом, уткнувшись в Сережин затылок, и от этого смешно и немного щекотно. Его правая рука лежит на подушке перед Сережей, сгиб локтя совсем близко от глаз. Клейма на нем нет. Вместо него — шесть букв. Сережино имя. Черные контуры на коже будто татуировка. Сережа не хочет Олега будить, но вместе с тем хочет закричать: «Смотри!». Совсем как в детстве, когда метка появилась впервые. Сережа вылезает из-под Олеговой руки, долго сидит на краю одеяла. Ждёт. Олег всегда встает в одно время, только сегодня запаздывает, все никак не разлепит глаза. Сережа не выдерживает, опускается рядом, целует мокро и ласково — просыпайся. Олег смотрит на него сонно, губы его растягиваются в улыбке. — Доволен? — спрашивает он, приподнимаясь на локте. Сережа кивает, а потом опускает взгляд на его руку: — Смотри. — Смотрю, — повторяет Олег за ним, а потом выдыхает. — О. — О, — передразнивает его Сережа, а потом свою руку прислоняет к его — так, чтобы надписи были вместе. Олег улыбается — ртом, глазами, морщинками. Весь он — улыбка, и весь он — Сережин. В этот день они получают весточку от того, с кем Олег переписывался — Сережа по-прежнему не знает, кто это, — и начинают собирать вещи. В день отъезда у Сережи болит голова, и он привычно лежит на втором этаже, рассматривая потолок. В этом доме произошло столько всего, а расставаться с ним совершенно не жаль. Несмотря на головную боль, несмотря на страхи и ночные кошмары, он впервые в жизни ждет того, что будет дальше. — Готов? — спрашивает Олег, замерев в дверном проеме. — Готов, — кивает Сережа.