Личный счет

***

Когда Гермиона вышла из Министерства, над Лондоном уже сгущались сумерки. Стеклянный атриум за её спиной сиял тёплым золотом, будто внутри всё ещё был день, будто время там подчинялось не солнцу, а бесконечным свиткам, протоколам и чужим просьбам о помощи. Она по привычке задержалась у массивных дверей, плотнее запахнула пальто и на мгновение закрыла глаза, позволяя прохладному воздуху коснуться лица. И хотя она могла просто пройти через министерские камины и так попасть домой, она любили прогуливаться по магловскому городу, наблюдая жизнь вокруг. Каждый раз она задерживалась допоздна. Каждый. Раз. И, если быть честной с самой собой, не только потому, что работы было слишком много. Хотя её действительно было много — достаточно, чтобы любой здравомыслящий человек хотя бы изредка задавался вопросом, зачем вообще брать на себя столько. Гермиона работала юристом в Отделе по защите прав маглорождённых при Департаменте магического правопорядка. После войны отдел создали почти в спешке — как запоздалое признание того, что одного победного финала недостаточно, если сама система продолжает хранить в своих стенах предубеждение, завёрнутое в вежливые формулировки, старые традиции и фамильные перстни. Она занималась реформами. Настоящими, живыми, вязкими, как густое зелье, реформами, которые редко происходили быстро и почти никогда — без сопротивления. Сегодня, например, она просидела лишние три часа над пересмотром положений о приёме маглорождённых выпускников на государственную службу. Формулировка одного старого подпункта позволяла некоторым уважаемым чистокровным семьям отказывать кандидатам неофициально — не по крови, разумеется, нет, только по «несоответствию культурной среды», «неподходящему воспитанию» и прочей юридически вылизанной мерзости. Гермиона переписывала текст так, чтобы обойти эти лазейки раз и навсегда, параллельно готовя возражение на жалобу лорда Эшборна, который посчитал её предложения «излишне радикальными» и «разрушающими основу магического общества». Она всё ещё слышала в голове его ледяной голос. Мисс Грейнджер, вы, должно быть, воспринимаете реформы слишком лично. Да. Воспринимала. Именно потому, что для неё это никогда не было просто работой. Ей нравилось это — сидеть над сложными делами, находить нужные слова, вырывать у системы её же собственные зубы, если требовалось. Ей нравилось ощущение, что она не просто пережила войну, а теперь помогает менять мир после неё — медленно, упрямо, по абзацу, по решению, по одному подписанному акту за раз. В этом и заключалась проблема. Или, по крайней мере, именно так считал Рон. Точнее, бывший Рон. Эта мысль пришла спокойно, почти безболезненно, но с тем тяжёлым послевкусием, какое бывает после слишком крепкого чая: горечь оседает на языке не сразу. Гермиона достала телефон, когда уже шла по улице, и экран тут же вспыхнул россыпью непрочитанных сообщений. От Рона. Снова. Она не открывала их. Видела только обрывки в уведомлениях. Нам нужно ещё раз поговорить. Ты не можешь вот так всё закончить. Гермиона, это несерьёзно. Её пальцы похолодели, хотя на улице вовсе не было так уж холодно. Она убрала телефон обратно в карман и прибавила шаг. Вчера она окончательно с ним порвала. Не в порыве ссоры, не сгоряча, не потому что кто-то хлопнул дверью и решил проучить другого. Нет. Всё было куда хуже — и куда честнее. Вчера она произнесла вслух то, что знала уже давно: они исчерпали себя. И, кажется, оба понимали это не первый месяц. Просто Гермионе пришлось сказать это первой. Они хотели разного. До болезненного, до невозможного разного. После войны, когда всё вокруг ещё лежало в руинах — видимых и невидимых, — их связь казалась естественной, почти спасительной. Рон был чем-то знакомым, родным, тем, за что можно держаться, пока мир заново учится стоять на ногах. И Гермиона держалась. Честно старалась. Любила по-своему. Верила, что со временем всё встанет на места, что усталость пройдёт, боль от прошлого поблекнет, а будущее нарисуется само собой — ясное, надёжное, общее. Но будущее не нарисовалось. Оно расползлось трещинами. Сначала — в мелочах. В тех самых вечных спорах из-за её задержек на работе. Потому что один раз она пропустила воскресный обед в Норе: пришлось срочно готовить правовое заключение по делу маглорождённой ведьмы, которой отказали в наследстве под предлогом «сомнительного происхождения». Тогда Рон молчал почти весь вечер, а потом, уже у неё дома, сказал, что она вечно выбирает работу, если нужно выбрать между работой и людьми. Потом был вечер, когда они должны были пойти к Джорджу — тот устраивал что-то вроде маленького семейного ужина. Гермионе пришлось задержаться на слушании комиссии по послевоенным компенсациям, и она прибежала почти на час позже, с растрёпанным пучком, в мантии, пахнущей пергаментом и кофе, и увидела по лицу Рона, что он уже злится. — Нельзя же так всё время, — бросил он тогда, когда они возвращались домой. — Ты будто живёшь не со мной, а с Министерством. Тогда она ещё пыталась объяснять. Что бывают важные дни. Что некоторые решения нельзя просто отложить. Что люди, за чьи права она борется, уже слишком долго слышали «не сейчас». Но дело было даже не в задержках. А в том, что Рон хотел одного, а она — другого. Он хотел обосноваться. Настоящего дома. Общего быта. Семейных ужинов не по праздникам, а каждый день. Он всё чаще говорил о детях — и не вскользь, не мечтательно, а всерьёз, будто это вопрос уже почти решённый, просто осталось подобрать удобный момент. Детях. Во множественном числе. Гермионе было двадцать четыре. Они даже не жили вместе. И одна мысль о том, что в его голове уже давно существует какой-то их общий сценарий — Нора, долгие семейные выходные, дети, тихая устоявшаяся жизнь, — заставляла её внутри сжиматься так, будто она стояла не перед будущим, а перед запертой дверью. Она даже противозачаточное зелье покупала сама. Не потому, что считала Рона способным на что-то подлое — нет. Просто собственное тело, собственное будущее и собственные решения она предпочитала держать под личным контролем. И сам факт, что ей приходилось об этом думать, уже многое говорил. Вчера он сказал ей то, что, наверное, носил в себе давно. — Тебе важна только работа, Гермиона. И самое страшное заключалось в том, что это было правдой. По крайней мере, частью правды. Да, ей была важна работа. Ей было важно делать что-то весомое. Менять этот мир. Двигать его хоть на дюйм, хоть на шаг, но вперёд — подальше от той грязи, из которой они все когда-то с таким трудом выбрались. И если ради этого приходилось задерживаться, спорить, доказывать, уставать, злиться, снова доказывать — значит, так тому и быть. — Годрик, — пробормотала она себе под нос, переходя улицу. — Да что с тобой не так? Но ответ уже был. Не с ней — с этими отношениями. Потому что здоровые отношения не начинаются с ультиматумов. Бросай работу, Гермиона. Нам нужно заняться нашей семьёй. Она почти вздрогнула, вспомнив вчерашний вечер и то, как в тоне Рона звучало не предложение, а требование. Как будто её жизнь можно было сложить пополам и убрать в ящик до лучших времён. Как будто её амбиции, её принципы, её упорство — это временная блажь, которую пора перерасти. Нет. Эта дверь закрылась. И всё же сердце всё равно немного щемило. Наверное, так и должно было быть. Неважно, кто именно ставит точку. Разрыв всё равно оставляет после себя боль. Воспоминания не исчезают за одну ночь. Мозг по привычке подбрасывает картинки: смех, общие поездки, праздники в Норе, его рука в её волосах, то, как когда-то всё казалось простым. А потом — вопросы, которые приходят без приглашения. Может, это ошибка? Может, стоило ещё попробовать? Может, она слишком многого хочет? Гермиона сильнее сжала пальцы в кармане пальто и почти сердито шагнула через лужу. Нет. Это не ошибка. Это запоздалая честность. Ей было двадцать четыре, и она стояла на тротуаре в магловском Лондоне, думая о почти четырёх годах отношений, которые не закончились внезапно — они закончились давно, просто теперь это наконец было произнесено вслух. Её квартира находилась в пешей доступности от Министерства, почти в центре города, в старом доме с узкой лестницей, скрипучими ступенями и окнами, выходящими на тихую улицу. Магловская хозяйка — милая сухонькая миссис Эллиот — сдавала её по смехотворно низкой цене, потому что «молодым девушкам надо помогать вставать на ноги» и потому что Гермиона однажды целый вечер слушала её рассказы о покойном муже, не перебивая ни разу. Камин Гермиона сумела подключить к магической сети с такой тщательностью, что миссис Эллиот и не подозревала, что старая декоративная ниша у книжного стеллажа на самом деле функциональна. Чары маскировки, руническая петля, немного магии на отклик — и вот у неё был идеальный компромисс между двумя мирами: магическим удобством и магловской независимостью. Именно поэтому она никогда не хотела переезжать к Рону. Точнее — в Нору. Потому что за его словами о совместной жизни почти всегда маячила не какая-то новая квартира, не их собственное пространство, а уютная, но тесная, шумная, чужая для неё семейная орбита, в которую ей предлагалось просто войти и раствориться. А её жизнь уже была налажена. По-своему. Неидеально. Иногда хаотично. Но налажена. Когда Гермиона наконец поднялась на свой этаж и отперла дверь, её встретила знакомая тишина и тёплый полумрак. В квартире пахло книгами, бергамотом и едва уловимо — лавандой от саше, которые она прятала в ящиках с бельём. Гостиная была небольшой, но уютной: высокий стеллаж вдоль стены, забитый книгами в два ряда; старое кресло у окна с тёмно-зелёным пледом; круглый деревянный стол, на котором всегда лежали то пергаменты, то магловские газеты, то чашка с засохшими следами чая. На подоконнике теснились горшки с травами и один упрямо выживающий базилик, который она то спасала, то снова забывала полить. Мягкий свет настольной лампы расплывался по комнате янтарным пятном. В спальне на спинке стула лежал серый кардиган, брошенный утром впопыхах. Всё было на своих местах — не идеально, но по-домашнему. Не выставочно красиво, а по-настоящему обжито. Здесь её никто не дёргал. Никто не ждал, что она станет удобнее. Никто не просил быть меньше, тише, проще. Гермиона сняла пальто, бросила сумку на стул и почти с облегчением выдохнула. Сейчас — горячая ванна. Бокал красного вина. Может быть, что-нибудь поесть, чтобы не опьянеть слишком быстро. И немного хандры, да. Честной, неприятной, человеческой хандры по тому, что не получилось сохранить. Потому что даже когда решение правильное, оно не перестаёт быть болезненным. Она включила воду в ванной, слушая, как с шумом наполняется чугунная ванна, переоделась в мягкие домашние штаны и старую футболку, собрала волосы в небрежный узел, а потом отправилась к холодильнику. Там нашлись вчерашняя запечённая курица, сыр, хлеб и половина лимона, а в морозилке её ждало целое ведерко с мороженым. — Отлично, — пробормотала она. — Ужин чемпионов эмоционального краха. Она даже налила себе вина. Тёмно-красного, густого, почти слишком красивого для такого вечера. И именно в этот момент в дверь резко постучали. Настойчиво, глухо, так, что звук прокатился по квартире и ударил ей прямо в грудь. Гермиона замерла. Стук повторился — сильнее. — Гермиона! — раздался голос снаружи. — Ты дома? Открой! Нам нужно поговорить! Рон. Конечно. Как она вообще не подумала об этом раньше? Сообщений ему оказалось мало. Ему нужен был разговор. Ещё один. И ещё. Пока он не переубедит её. Пока она не устанет сопротивляться. Пока не сдастся просто потому, что устала. Паника поднялась мгновенно — резкая, липкая, совсем не похожая на ту рассудочную тревогу, с которой она обычно умела справляться. Пальцы с бокалом дрогнули. Сердце ударило где-то слишком высоко, почти в горле. — Гермиона! — снова. Уже с раздражением. — Я знаю, что ты там! Она понимала совершенно отчётливо: игнорировать его долго не получится. Он не уйдёт после двух стуков и одной неудачной попытки. Он будет говорить через дверь. Стучать. Давить. Убеждать. Злиться. А у неё не было ни сил, ни желания снова проходить через это сегодня. Не раздумывая, она схватила телефон и открыла диалог с Джинни. Он у меня под дверью. Я не могу сейчас с ним говорить. Ответ пришёл почти сразу, будто Джинни сидела с телефоном в руках. Не открывай. Следом второе сообщение. Вообще не открывай. Ты меня слышишь? И третье, четвертое и пятое. Гермиона уставилась на экран, а затем почти нервно рассмеялась — коротко, безрадостно, но с облегчением. Конечно. Конечно, Джинни решила всё за тридцать секунд. Именно поэтому Гермиона написала ей первой. Она метнулась в спальню, доставая небольшую дорожную сумку из шкафа. За дверью Рон снова стукнул — теперь уже ладонью, не кулаком, и что-то сказал, но она не стала вслушиваться. Вместо этого бросила в сумку смену одежды, косметичку, пижаму, зарядное устройство, рабочую папку — по привычке, будто даже экстренный побег не освобождал её от необходимости взять с собой документы. Потом на секунду замерла, держа в руках щётку для волос. И почему-то именно в этот момент подумала о Джинни. О том, какой странной и ценной стала эта дружба. В Хогвартсе они всегда были близки, но по-настоящему сошлись уже после войны — когда перестали быть просто «сестрой Рона» и «девушкой Рона» друг для друга. Когда вокруг стало слишком много взрослых решений, боли, тишины после больших событий. Тогда они научились говорить честно. Гермиона помнила, как Джинни впервые призналась, что хочет играть за «Холихедских Гарпий». Не просто мечтает когда-нибудь, а действительно собирается пробиваться в команду, тренироваться до изнеможения и никого не слушать. Они сидели здесь же, на этой самой кухне, пили чай, который давно остыл, и Джинни говорила тихо, будто боялась спугнуть собственную смелость. Гермиона тогда только улыбнулась и сказала: — Ты сделаешь это. И Джинни сделала. Потом был вечер, когда рухнула её история с Гарри. Не громко, не драматично, а как рушатся вещи, которые долго держались на любви, но больше не выдерживали реальности. Они обе тогда плакали в этой квартире, сидя на полу между диваном и столом, с красными глазами, коробкой салфеток и открытой бутылкой вина. Джинни утирала нос рукавом и смеялась сквозь слёзы, а Гермиона думала, что храбрость иногда выглядит именно так — не в победе, а в умении признать конец. А потом, спустя спустя какое-то католичество времени, на их почти традиционном девичнике Джинни, уже заметно пьяная, вдруг выдала, что встречается с Блейзом Забини. Гермиона сначала решила, что это розыгрыш. Потом увидела, что Джинни не смеётся. Что у неё дрожат губы. Что глаза подозрительно блестят. — Это слишком рано после Гарри? — спросила она тогда с такой уязвимостью в голосе, что у Гермионы сжалось сердце. — Хотя прошло уже три года… Но мама всё равно считает, что… И Гермиона, не дав ей договорить, просто обняла её. Потому что это была Джинни. Та самая Джинни, которая всегда почему-то вставала на её сторону, даже когда речь шла о собственном брате. Та самая Джинни, которая слушала все истории про Рона без неловкости, без попытки сгладить, без семейной предвзятости. Тогда Гермиона ещё удивлялась: почему? Почему она так делает? А потом поняла. Потому что иногда сестра — это не та, с кем у тебя одна кровь. А та, кто выбирает тебя снова и снова. Позже к ним присоединилась Луна — со своей мягкой, почти неземной мудростью, неожиданно точными наблюдениями и привычкой говорить самые важные вещи так, будто это между прочим. И из их редких посиделок выросло что-то большее, чем просто дружба. Почти сестринство. Маленькая коалиция женщин, рядом с которыми Гермиона не чувствовала, что должна заслуживать право быть собой. Стук в дверь снова вырвал её из мыслей. — Гермиона, я не уйду! — крикнул Рон. Она сжала зубы. Телефон снова завибрировал. Сообщение от Джинни. Заходи через зелёную гостиную. И, Гермиона? Не смей чувствовать себя виноватой. От этих слов у неё внезапно защипало глаза. Она быстро застегнула сумку, схватила пальто, потушила лишний свет и подошла к камину. Сердце стучало так быстро, будто она не собиралась просто уйти из квартиры, а собиралась сделать что-то необратимое. Хотя, возможно, так и было. Она бросила последний взгляд на свою квартиру — на тёплый свет лампы, на бокал вина, оставленный на кухонной стойке, на ванную, где всё ещё шумела вода, — и быстро подошла к камину. За дверью Рон снова что-то сказал, уже раздражённо, почти требовательно. Гермиона не стала вслушиваться. Она и без того знала, что услышит: очередную попытку убедить её, что она ошибается, что слишком остро реагирует, что им просто нужно «спокойно всё обсудить». Нет. Не сегодня. Она сжала в пальцах летучий порох, шагнула в камин и чётко произнесла адрес, который прислала Джинни. Огонь взвился ярко-зелёным. Мир закрутился. Пламя вспыхнуло зелёным. Мир привычно завертелся вокруг неё — смазанный, шумный, слишком быстрый, — и уже через секунду Гермиона, кашлянув, вывалилась из камина на гладкий тёмный пол. Она тут же поднялась, стряхивая с рукава серую пыль, и замерла. Это было совсем не похоже ни на одну квартиру, в которой ей доводилось бывать раньше. До этого момента она никогда здесь не была и теперь с лёгким опозданием поняла, что совсем иначе представляла себе место, где мог жить Блейз Забини. Перед ней раскинулось большое, почти безупречно выверенное пространство современного таунхауса — одного из тех дорогих лондонских домов, которые снаружи могут выглядеть сдержанно и даже холодно, а внутри оказываются продуманными до последней линии. Всё здесь было новым, чистым, дорогим и слишком стильным, чтобы казаться случайным. Высокие потолки. Стеклянные перегородки. Металл, графит, матовый чёрный, тёмное дерево. Узкие световые панели под потолком заливали комнату мягким ровным светом. В одну из стен почти незаметно был встроен огромный телевизор, ниже тянулась длинная чёрная консоль без единой лишней детали. Слева виднелась кухня с гладкими фасадами без ручек, блестящей стальной поверхностью и островом, который больше напоминал выставочный объект, чем место, где кто-то действительно готовит. За стеклянной стеной угадывался внутренний дворик с подсветкой и лаконичной уличной мебелью. Даже воздух здесь ощущался иначе — прохладнее, суше, с едва уловимым запахом дорогого мужского парфюма, полированного дерева и чего-то цитрусового. Не дом. Скорее идеально собранная декорация для жизни людей, которые привыкли, что на них смотрят. Гермиона невольно крепче вцепилась в ручку сумки. Конечно. Блейз Забини не мог жить иначе. Хотя, если быть честной, дело было не только в нём. Она знала, что Джинни встречается с Блейзом уже почти полгода. Сначала это казалось чем-то почти абсурдным — слишком неожиданным, слишком… непохожим на Джинни после Гарри. Но потом Гермиона увидела, как Джинни смотрит на него: не как на интрижку, не как на что-то временное. Спокойнее. Тише. Взрослее. И Блейз, к её собственному удивлению, рядом с Джинни становился другим. Всё ещё безукоризненно собранным, язвительным, местами невыносимо самодовольным, — но внимательным. Настоящим. Тем, кто запоминал, какой чай она любит, и, кажется, умел слушать лучше, чем хотел показывать. Они даже пару раз ужинали вчетвером. Гермиона с Роном. Джинни с Блейзом. Это были странные, немного неровные вечера, которые тогда всё же казались почти нормальными. Блейз выбирал дорогие рестораны или какие-нибудь вычурные места, о которых Рон потом ещё полвечера говорил с плохо скрываемым раздражением. Джинни смеялась, закатывала глаза и под столом сжимала ладонь Блейза. А Гермиона делала вид, что не замечает, как Рон напрягается рядом с игроками сборной. Потому что, конечно, дело было ещё и в этом. Блейз, Драко и Тео играли вместе за сборную Англии по квиддичу. Имена, которые мелькали в спортивных колонках, на обложках журналов, в коротких интервью и рекламных разворотах. Лица, которые знал почти весь волшебный мир. Особенно Малфой. Малфой вообще был отдельной категорией раздражения. Слишком известный. Слишком уверенный в себе. Слишком красивый тем самым холодным, почти оскорбительным образом, который Гермиона предпочитала не анализировать. Он раздражал уже просто фактом своего существования. Тем, как входил в помещение, будто пространство принадлежало ему. Тем, как говорил. Тем, как иногда лениво усмехался, словно знал о других что-то такое, чего сами они о себе ещё не поняли. И всё же на тех парных ужинах он почти никогда не появлялся. Как и Тео. Иногда Джинни вскользь упоминала, что они живут вместе в этом таунхаусе, потому что так банально удобнее: у всех троих тренировки, сборы, перелёты, плотные графики. У каждого достаточно денег, чтобы жить отдельно, но почему-то они до сих пор не разъехались. Тогда Гермиона думала, что это звучит довольно по-мужски — превратить элитный дом в холостяцкую крепость с дорогой техникой, алкоголем и хаосом, который они наверняка не замечают. Сейчас, глядя вокруг, она поняла, что ошибалась насчёт хаоса. Здесь всё было слишком продуманным. Слишком новым. Слишком безупречным. И от этого она вдруг ещё острее почувствовала, как сама выглядит на фоне этого пространства: с уставшим лицом после длинного рабочего дня, с тяжёлой сумкой, в домашней одежде под пальто, с нервами, натянутыми до предела, и с сердцем, которое всё ещё болезненно сжималось после Рона и его голоса за дверью. Внутри у неё всё ещё неприятно дрожало. Уже не паника — скорее её запоздалый отголосок. Та дрожь, которая приходит после, когда опасность осталась позади, но тело ещё не поверило, что можно выдохнуть. Гермиона поставила сумку у камина и медленно втянула воздух, стараясь успокоиться. Она правда ушла. Не открыла дверь. Не стала объяснять. Не позволила снова втянуть себя в разговор, после которого ей было бы только хуже. От этой мысли стало одновременно легче и больнее. Потому что за облегчением всегда шло второе чувство: вина. Почти автоматическая. Глупая. Воспитанная в ней годами попыток быть хорошей, удобной, понимающей. Она закрыла глаза на секунду. Нет. Хватит. Она не сделала ничего плохого. Она просто выбрала себя. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги. Мужской смех. Ещё один — женский, тягучий, довольный. Гермиона резко открыла глаза. У неё не было ни малейшего шанса подготовиться. Потому что уже в следующую секунду на верхней площадке лестницы появился Драко Малфой. Полуголый. В низко сидящих серых домашних штанах, с влажными после душа волосами, которые падали ему на лоб чуть темнее обычного, и с таким видом, будто он вообще не ожидал увидеть внизу никого постороннего. За его спиной маячили две девушки — одна в слишком коротком шёлковом халате, вторая в мужской рубашке, явно не своей, и обе выглядели так, словно прекрасно понимали, где находятся и с кем провели вечер. На несколько долгих, почти оскорбительно неловких секунд всё застыло. Гермиона — у камина, с сумкой у ног и чужой пылью на рукаве. Малфой — на лестнице, босой, слишком обнажённый и слишком красивый для человека, которого хотелось немедленно возненавидеть. И две девушки за его спиной, которые с откровенным любопытством переводили взгляды с него на неё. Первая мысль Гермионы была совершенно неуместной. Конечно. Разумеется. Именно так это и должно было закончиться. После разрыва с Роном, панического побега из собственной квартиры и экстренного спасения, организованного Джинни, она, видимо, по законам особенно жестокой вселенной должна была влететь прямиком в дом, где её встречает полуголый Драко Малфой в компании двух женщин. Вторая мысль оказалась ещё хуже. Серые штаны — это незаконно. — Грейнджер? — первым нарушил тишину Малфой. И только предательский жар, медленно ползущий вверх по её шее, выдавал, что внутри у неё сейчас происходит маленькая катастрофа.