Личный счет

***

Гермиона Грейнджер не открывала глаз. Она лежала неподвижно, потому что любое движение казалось опасным. Даже вдох. Даже мысль. Даже слабая попытка вспомнить, почему во рту было так сухо, словно она всю ночь ела пергамент и запивала его огневиски. Огневиски. От одного только слова желудок болезненно сжался. Будь она дома, всё было бы проще. Она бы на ощупь добралась до ванной, открыла верхний ящик, достала зелье от похмелья и через десять минут снова стала бы похожа на человека. Или хотя бы на ведьму, способную функционировать без желания умереть от каждого собственного вдоха. Но сейчас что-то подсказывало ей, что она не дома. Сначала Гермиона не хотела в это верить. Она едва слышно застонала — и тут же пожалела, потому что звук будто расколол комнату пополам. Точнее, её голову. Виски пронзила резкая боль, к горлу подступила тошнота, и она, сжав пальцами простыню, заставила себя дышать медленно. Вдох. Выдох. Ещё раз. Ей просто нужно было не двигаться. Не открывать глаза. Не вспоминать. Простыня под её пальцами была гладкой, прохладной и слишком дорогой. Не её. Осознание пришло не сразу. Сначала был запах. Не лаванда, которой Гермиона обычно зачаровывала постельное бельё у себя дома. Не слабый аромат кофе, книг и пергамента, намертво въевшийся в её квартиру. Не её подушка, не её матрас, не привычный мягкий провал у стены, где она обычно засыпала, свернувшись на боку. Здесь пахло иначе. Чистым хлопком. Чем-то тёплым, пряным, слишком мужским и слишком знакомым. С прошлой ночи. Гермиона распахнула глаза. И тут же зажмурилась от серого утреннего света, льющегося сквозь огромные окна. Несколько секунд она просто лежала, не двигаясь, пока реальность медленно складывалась вокруг неё из отдельных, беспощадных деталей. Высокий потолок. Тёмные балки. Огромная комната в оттенках графита, серебра и глубокого синего. Спортивная мантия на кресле. Чёрные кроссовки у стены. На прикроватной тумбочке — стакан воды и её телефон. Расставание с Роном. Побег из собственной квартиры. Дом Забини. Малфой. Алкоголь. Слишком много алкоголя. Гермиона перестала дышать. Нет. Нет-нет-нет. Воспоминания не обрушились на неё сразу. Они подкрались осторожно, почти издевательски, как нюхлер к открытой шкатулке с драгоценностями. Сначала — кухня. Тёмный мрамор острова. Лёд, звякнувший о стенки бокала. Драко напротив — расслабленный до неприличия, с этим ленивым изгибом губ, который Министерство, по-хорошему, должно было бы признать незаконным оружием. Она сидела на высоком стуле, босая, в растянутой футболке, которую всё ещё упрямо называла пижамой. Волосы после каминного перехода выбились из пучка, глаза щипало от сдержанных слёз, а в груди всё ещё зияла пустота, оставшаяся после расставания с Роном. И почему-то именно в этот момент Гермиона сказала: — Он был моим первым. Малфой замер всего на секунду. Но Гермиона заметила. Вот именно поэтому ей не следовало напиваться в его компании. Трезвая она никогда бы не начала обсуждать с Драко Малфоем собственную сексуальную жизнь. Тем более бывшую. Тем более так, будто это вообще допустимая тема для разговора между ними. Она не говорила об этом даже с Джинни. Даже с Луной. Не потому, что стеснялась, а потому что привыкла складывать такие вещи в дальний ящик сознания и закрывать его на замок. Но вчера этот замок, видимо, растворился где-то между вторым бокалом огневиски и третьим унизительным сообщением от Рона. Тема уже лежала между ними на столе — открытая, неловкая, слишком личная. И Малфой, конечно, не собирался делать вид, что не заметил. Он медленно повернул стакан в пальцах, чуть наклонил голову и посмотрел на неё с таким выражением, будто перед ним неожиданно раскрылась очень любопытная улика. — Значит, тебе не с чем сравнивать, — произнёс он наконец. Спокойно. Почти буднично. Гермиона медленно подняла на него взгляд. — Это звучит обвиняюще. — Это звучит как факт. — Очень мило. Спасибо за экспертное заключение. — Обращайся. Она раздражённо выдохнула, но алкоголь уже размыл ту грань, за которой обычно начиналась осторожность. — Я не просила тебя анализировать мои прошлые отношения. — Нет, — согласился он слишком легко. — Ты просто сообщила мне интимную деталь своей биографии за моим кухонным островом. Разумеется, я должен был проигнорировать это из чистого благородства. — У тебя есть благородство? Драко улыбнулся краем губ. — Иногда. Но не сегодня. Гермиона закатила глаза и потянулась к стакану, но он накрыл его ладонью раньше, чем она успела сделать глоток. — Я уверен, что секс с Уизли был скучным, раз ты так долго убеждала себя, что всё нормально. Гермиона замерла. Потом медленно посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую поверх её стакана. — Убери руку. — Сначала скажи, что я не прав. — Дело не только в сексе. Его бровь медленно поползла вверх. — Забавно, что ты не стала полностью исключать эту тему. Гермиона открыла рот и ничего не сказала. Потому что, к собственному ужасу, понимала: он был прав. Не во всём. Не так грубо и самодовольно, как ему, вероятно, хотелось. Но в самой сути — прав. Секс никогда не был нейтральной темой. Просто Гермиона не позволяла себе рассматривать его отдельно от всего остального. Если отношения были долгими, привычными, правильными на вид, значит, и в постели всё должно было считаться… нормальным. Нормальным. Какое отвратительное, скользкое слово. Нормально — это как? Достаточно часто? Достаточно удобно? Достаточно терпимо, чтобы не задавать лишних вопросов? И хуже всего было то, что её мозг, размягчённый алкоголем и злостью, впервые за долгое время произнёс вслух то, о чём трезвая Гермиона предпочитала не думать: возможно, дело было не только в Роне. Возможно, она тоже привыкла быть собранной даже там, где нужно было отпустить контроль. Быть правильной. Осторожной. Сдержанной. Даже в постели. Гермиона уставилась в свой стакан. Малфой убрал ладонь, но не отодвинулся. Наоборот — чуть наклонился ближе, и его голос стал ниже. — Грейнджер, если после четырёх лет отношений женщина не может уверенно сказать, что ей было хорошо, значит, мужчина провалил экзамен. Это прозвучало настолько нагло и без малейшего смущения, что Гермиона почувствовала, как жар поднимается к щекам. — Ты говоришь так, будто выдаёшь сертификаты качества. — Я мог бы. — Мерлин, — простонала она, пряча лицо в ладонях. — Почему я вообще всё ещё разговариваю с тобой? — Потому что я раздражающе прав. — Потому что у меня слишком много алкоголя в крови. — И это тоже. Малфой тихо рассмеялся. А Гермиона в тот момент вдруг поняла, что он не просто дразнит её. Не просто пытается задеть. Он смотрел слишком внимательно, почти опасно внимательно, словно видел не её раздражение, а то, что пряталось под ним. Неуверенность и стыд. И злость на саму себя за то, что она слишком долго принимала «нормально» за «хорошо». Она резко вынырнула из воспоминания, когда боль в висках ударила с новой силой. Годрик, почему от алкоголя так болит голова? Она не помнила такого похмелья за всю свою жизнь. Но мозг тут же услужливо подкинул причину. Малфой поставил на остров тонкую бутылку из тёмно-рубинового стекла и легко постучал пальцем по горлышку, будто представлял ей не просто алкоголь, а нечто куда более серьёзное. — Поэтому мы сменим напиток. Гермиона прищурилась. — Что это? Он покрутил бутылку в пальцах и посмотрел на неё с тем ленивым самодовольством, которое, кажется, было у него врождённым. — Эльфийский вишнёвый ликёр. Сладкий, крепкий и опасный тем, что ты понимаешь это слишком поздно. Она фыркнула, опираясь локтем на столешницу. — Как поэтично. Драко взял два стакана, поставил один перед ней, второй — рядом с собой, и бросил на неё быстрый взгляд из-под ресниц. — Я многогранен. А потом подмигнул. Гермиона закрыла глаза. Нет. Пожалуйста, нет. Но все воспоминания уже начали сходиться воедино — не кусками, не вспышками, а цельной, мучительно ясной картиной. Она резко вцепилась в край прохладной ткани и подтянула её выше, к груди, словно это могло хоть как-то вернуть ей утраченное достоинство. Сердце ударило так громко, что на мгновение заглушило даже боль в висках. И только тогда Гермиона осознала ещё одну деталь. Под простынёй на ней не было ничего. Вообще ничего. Она была голая в чужой постели. Это не был сон. Сон не оставлял на внутренней стороне бедра лёгкую боль. Сон не оставлял на ключице след от чужих губ. Сон не заставлял сердце так беспомощно биться о рёбра при одном воспоминании о том, как Драко Малфой смотрел на неё снизу вверх, медленно снимая с неё растянутую футболку, будто это было не действие, а обещание. Гермиона медленно повернула голову. Драко Малфой спал рядом. Разумеется. Потому что вселенная решила не ограничиваться катастрофой среднего масштаба и сразу перейти к полному разрушению её жизни. Он лежал на животе, одной рукой обнимая подушку, другой — раскинувшись на противоположной стороне кровати. Простыня закрывала его ниже поясницы, но даже этого было достаточно, чтобы Гермиона с ужасом поняла: он был так же обнажён, как и она. Его спина оставалась открытой. Широкая. Сильная. С ровными линиями мышц, которые Гермиона видела на спортивных постерах в «Ежедневном пророке» и всегда считала чрезмерно отретушированными. Вблизи эта мысль показалась особенно нелепой. Но взгляд Гермионы задержался не на этом, он упал на царапины. Гермиона уставилась на них. Тонкие красноватые линии пересекали его спину — слишком свежие, слишком явные и совершенно точно оставленные её ногтями. Годрик. Она не была из тех девушек, которые царапают мужчин во время секса. Она вообще не знала, что способна на подобное. С Роном всё всегда было спокойно. Предсказуемо. Почти по расписанию. Миссионерская поза, приглушённый свет, привычные движения, привычный финал. А теперь она лежала в постели Драко Малфоя, и на его спине темнели следы её ногтей. Она медленно посмотрела на свои руки. Один ноготь был надломлен. На запястье краснела тонкая полоса — не болезненная, скорее оставшаяся от чужих пальцев, которые удерживали её тогда, когда она сама попросила сильнее. На подушке рядом с Драко лежала её заколка, неприлично вплетённая в складки простыни. Гермиона снова посмотрела на его плечо. — Я переспала с Драко Малфоем, — прошептала она едва слышно. Голова тут же услужливо подкинула ещё один обрывок. Драко смеялся ей в губы, пока она нетерпеливо тянула вверх его футболку, которую он успел надеть только наполовину. — Так ты точно его забудешь, — произнёс он между поцелуями, двигаясь от её рта к шее. — И уже не сможешь вернуться к нему, потому что меньше чем через пять часов после расставания трахалась с другим. — Малфой, замолчи. — С удовольствием, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли раскаяния. И он действительно замолчал. Только потому, что его рот оказался на ее, а ладони скользнули под резинку её белья. Гермиона издала сдавленный звук и накрыла лицо ладонями. Это случилось. Она переспала с Драко Малфоем. Не просто поцеловала его в пьяном помутнении. Не просто позволила себе минуту слабости. Нет. Судя по состоянию комнаты, по собственному телу и по тому, что её одежда была разбросана так, будто проиграла дуэль особенно агрессивному гиппогрифу, это была не минута. Это была ночь. Очень длинная ночь. Очень активная ночь. Очень, очень неправильная ночь. Гермиона стиснула зубы, осторожно спустила ноги с кровати и коснулась ступнями холодного пола. Драко пошевелился. Она замерла. Он выдохнул, повернул голову на другую сторону и снова затих. Гермиона закрыла глаза. Спасибо. Она нагнулась, схватила с пола нижнее бельё и быстро натянула его, стараясь не смотреть ни на кровать, ни на него, ни на собственные дрожащие руки. Потом сделала шаг к креслу, где, кажется, лежала остальная одежда. — Если ты пытаешься сбежать, — раздался за спиной низкий сонный голос, — то делаешь это на удивление шумно. Она резко выпрямилась. Мир тут же качнулся, и Гермиона ухватилась за спинку кресла. Драко приподнялся на локте и смотрел на неё из-под растрёпанных светлых волос. Без привычной безупречной укладки он выглядел моложе. Опаснее. И невыносимо довольным. Гермиона заставила себя глубоко вдохнуть. Не смотреть на его грудь. Не смотреть на его плечи. Не смотреть на следы на его шее, потому что, к сожалению, некоторые из них явно оставила она. — Где моя палочка? Драко сел, совершенно не стесняясь того, что простыня едва держалась на его бёдрах. Гермиона резко отвернулась. Он тихо рассмеялся — хрипло, лениво, с явным удовольствием. — Ночью ты была менее застенчивой. — Ночью я была пьяной. — Не настолько. Щёки вспыхнули. — Малфой. — Грейнджер. — Палочка. — На тумбочке. Справа. — Он провёл рукой по волосам, окончательно взъерошив их. — Я убрал её после того, как ты попыталась наложить какие-то чары на мой потолок и заявила, что в спальне не хватает звёзд. Гермиона медленно повернулась к тумбочке. Палочка действительно лежала там. Аккуратно. Рядом с её телефоном. Слава Мерлину. Она взяла палочку первой. Потом телефон. Экран тут же загорелся от прикосновения, показывая девять непрочитанных сообщений от Джинни и Рона. Гермиона застыла. Не сейчас. Только не сейчас. Она быстро заблокировала экран и сжала телефон так, будто это могло заставить сообщения исчезнуть. — Мы не будем обсуждать прошлую ночь, — сказала она, не поворачиваясь к Драко. За её спиной послышалось лёгкое движение простыни. — Жаль, — произнёс он после короткой паузы, и по голосу было понятно, что он улыбается. — У меня было несколько пунктов для уточнения. — Малфой. — Например, момент на лестнице. — Малфой. — Или когда ты сказала, что у меня невыносимо красивые пальцы. Гермиона резко обернулась. Он прикрыл рот ладонью, зевнул — совершенно спокойно, будто это утро не было для Гермионы концом света. — Я этого не говорила. Драко приподнял бровь. — Говорила. Дважды. Второй раз — когда эти пальцы были в тебе. Она схватила стакан воды с тумбочки и залпом выпила его просто для того, чтобы не ответить. Или не застонать. Или не провалиться сквозь пол от стыда. Драко наблюдал за ней с выражением человека, который слишком хорошо помнил всё. И это жутко бесило. Потому что она тоже помнила. Кусками. Обрывками. Вспышками. Как смеялась ему в шею. Как он поднял её на руки у лестницы, хотя она уверяла, что способна идти сама. Как опустил её на кровать осторожнее, чем имел право. Как навис над ней, не касаясь, и спросил уже без улыбки: — Ты уверена? И как она, глядя ему прямо в глаза, ответила: — Если ты сейчас остановишься, я тебя прокляну. После этого всё стало горячим, спутанным, невозможным. Его рот на её коже. Её пальцы в его волосах. Её имя, произнесённое так, будто оно было не словом, а чем-то, что он не хотел выпускать. Драко не был таким, каким она ожидала. Не грубым ради грубости. Не самодовольным в тот момент, когда это действительно имело значение. Он замечал всё. Каждое её движение. Каждый вдох. Каждый момент, когда её контроль начинал рассыпаться. И каждый раз доводил её до состояния, в котором мысли исчезали, а тело отвечало ему честнее, чем она сама когда-либо смогла бы. Гермиона ненавидела, что это было хорошо. Нет. Правильнее было сказать иначе. Это был лучший секс в её жизни. И от этой мысли стало почти физически больно. Она опустила стакан на тумбочку и снова посмотрела на телефон. Девять сообщений. Гермиона заблокировала экран, даже не открывая уведомления. Нет. Она не могла сейчас думать о Роне. О его голосе. О том, что ещё сутки назад её жизнь болела совсем другим способом, а теперь к этой боли добавилось то, что она проснулась в постели Драко Малфоя. — Мне нужно домой. — Грейнджер… — Нет. Она сказала это слишком резко. Драко замолчал. Гермиона провела рукой по волосам и поморщилась, когда пальцы застряли в спутанных кудрях. — Прости. Просто… нет. Я не могу сейчас… — Она осеклась, не зная, как закончить. — Это была ошибка. Что-то в его лице дрогнуло. Всего на секунду. Так быстро, что Гермиона могла бы убедить себя, будто ей показалось. Драко медленно кивнул. — Понятно. Ей стало мерзко. — Я не это имела в виду. — Нет, именно это. — Малфой… — Грейнджер, не надо. Я уже большой мальчик. Он поднялся с кровати, подхватил с пола спортивные штаны и натянул их одним резким движением. Гермиона отвернулась, но всё равно успела увидеть слишком много. Драко будто заметил это и усмехнулся, но на этот раз без прежней лёгкости. — Ты имеешь полное право считать это ошибкой, — продолжил он, завязывая шнурок на поясе. — Мы напились. Переспали. Теперь у тебя похмелье и приступ моральной паники. Классика жанра. — Не говори так, будто тебе всё равно. Он застыл. Несколько секунд в комнате было тихо. — А тебе нужно, чтобы мне было не всё равно? Гермиона открыла рот. И не нашла ни одного слова. Потому что правильный ответ был «нет». Разумеется, нет. Ей не нужно было, чтобы Драко Малфою было не всё равно. Это усложняло бы всё до невозможности. Это разрушало бы аккуратную конструкцию, которую она пыталась удержать: вчера была слабость, алкоголь, химия, ошибка, а сегодня жизнь продолжается. Но в груди почему-то стало тесно. — Мне нужно, чтобы мы оба были взрослыми, — сказала она вместо правды. — Это скучно. — Это безопасно. — Безопасно было не целовать меня на кухне. Гермиона вспыхнула. — Ты мог не отвечать. Драко посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту. — Не мог, — сказал он, и вся лёгкость из его голоса исчезла. Воспоминание снова ударило, но Гермиона заставила себя оттолкнуть его, пока оно не успело снова утянуть её туда — в жар, в запах его кожи, в звук собственного дыхания. — Грейнджер, — сказал он тише. — Я не жалею. Она подняла на него взгляд. Драко стоял у кровати босиком, с растрёпанными волосами, в низко сидящих спортивных штанах, слишком красивый для утра, которое должно было быть ужасным. — Я тоже не… — начала она и замолчала. Не жалеет? Это была неправда. Жалеет? Тоже неправда. Она жалела о последствиях. О хаосе. О том, что теперь его голос, его руки и его запах будут жить у неё под кожей. Но не о самой ночи. Не о том, как он целовал её так, будто она была единственным человеком в мире, у которого он хотел выиграть. Не о том, как её тело отвечало ему без единой рациональной мысли. Гермиона сжала телефон. — Я не знаю, что я думаю. Драко смотрел на неё несколько секунд, будто решал, стоит ли снова спрятаться за насмешкой. — Это уже ближе к правде. — Не надо выглядеть таким довольным. — Я переживаю редкий момент: Гермиона Грейнджер признала, что не знает ответа. — Наслаждайся молча. Он усмехнулся. И на секунду стало почти легко. Поэтому Гермиона сделала единственное разумное: начала собираться. Она быстро нашла свою одежду, натянула её дрожащими руками, поправила волосы заклинанием и старалась не думать о том, что Драко всё это время молчаливо наблюдает за ней. Не останавливает. Не шутит. Не предлагает завтрак. Только смотрит — внимательно, слишком серьёзно. Это было хуже, чем если бы он продолжал язвить. Она почти сбежала к камину, бросила щепотку летучего пороха и чётко произнесла адрес собственной квартиры. Зелёное пламя вспыхнуло вокруг неё. Через секунду Гермиону выбросило в гостиной. Она вышла из камина, пошатнулась и схватилась за спинку кресла. Голова тут же напомнила о себе с такой силой, что Гермиона зажмурилась. Зелье. Ей срочно нужно было зелье. Она почти бросилась в ванную, распахнула ящик, потом второй, затем кухонный шкафчик, где иногда хранила запасной флакон. Пусто. Разумеется. После такого вечера запасы стоило пополнить заранее, но вчера Гермиона была слишком занята тем, что разрушала свою жизнь под эльфийский вишнёвый ликёр. — Прекрасно, — выдохнула она в пустую квартиру. Телефон снова завибрировал. Она не посмотрела. Вместо этого схватила мантию, палочку и через мгновение аппарировала в Косой переулок. Утро было холодным, серым и слишком ярким. Людей на улице почти не было, но Гермионе всё равно казалось, что каждый случайный прохожий видит на ней следы прошлой ночи. Видит припухшие губы. Слишком быстрое дыхание. Видит Драко Малфоя у неё под кожей. Она зашла в аптеку так резко, что колокольчик над дверью звякнул почти обвиняюще. Пожилая ведьма за прилавком подняла глаза. — Зелье от похмелья? Гермиона застыла. — Это так очевидно? — Милая, у вас вид человека, который либо пил с гоблинами, либо попал под табун гиппогрифов. Гермиона устало моргнула, не сразу решив, стоит ли обижаться. — Почти второе. Ведьма понимающе хмыкнула и без лишних вопросов поставила на прилавок маленький флакон. Через минуту Гермиона уже стояла на улице. Зелье пахло мятой, имбирём и чем-то отвратительно горьким. Она залпом выпила половину и зажмурилась. Несколько секунд ничего не происходило. Потом молоток внутри черепа сменился чем-то более терпимым. Боль не исчезла полностью, но хотя бы перестала пытаться пробить ей лоб изнутри. Гермиона сделала глубокий вдох. Теперь боль стала тише. А значит, в голове освободилось место для того, от чего никакое зелье не помогало. Драко Малфой. Его спокойное: «Я не жалею». Гермиона зажмурилась и прижала холодный флакон к ладони так крепко, что стекло неприятно впилось в кожу. Она не будет думать об этом посреди улицы. Не будет стоять в Косом переулке в помятой одежде, с остатками чужого запаха на коже и анализировать, почему прошлой ночью позволила случиться тому, чему не должно было быть места в её жизни. Но мысли всё равно пришли. Одна за другой. Рон был её первым. Эта фраза, сказанная вчера Драко на кухне, теперь звучала в голове почти чужим голосом. Гермиона до сих пор не понимала, зачем сказала это вслух. Зачем дала Малфою эту часть себя — неловкую, личную, спрятанную так глубоко, что она сама редко доставала её наружу. Рон был первым во всём. Первым поцелуем, который действительно что-то значил. Первым человеком, которому она позволила увидеть себя не собранной, не сильной, не девочкой, которая всегда знает ответ, а просто девушкой, которая боится, стесняется и пытается понять, как вообще быть желанной. Первой настоящей любовью, которая, как ей когда-то казалось, будет навсегда. Ей казалось, что если человек был первым, то в этом уже есть что-то почти священное. Что такие вещи не сравнивают. Не пересматривают. Не признают неудобные правды задним числом. Но теперь… Теперь её вторым мужчиной стал Драко Малфой. Гермиона медленно открыла глаза и уставилась на противоположную сторону улицы, где ведьма в зелёной мантии выбирала ленты у витрины магазина. Обычное утро и обычные люди. Обычный мир, который почему-то продолжал существовать, будто в нём не произошло ничего катастрофического. А для Гермионы всё стояло не на своих местах. Она сама стояла не на своём месте. Гермиона Грейнджер не совершает импульсивных поступков. Гермиона Грейнджер не напивается с Драко Малфоем. Гермиона Грейнджер не просыпается утром в чужой постели и не понимает, что её тело помнит ночь лучше, чем разум. Но именно это случилось. И хуже всего было не то, что она жалела. Гермиона жалела о последствиях. О том, как теперь смотреть в глаза Джинни. О том, что Рон всё ещё писал ей сообщения, не зная, что между его последним «давай поговорим» и её будущим «нет» уместилась чужая спальня. О том, что Драко теперь знал её так, как не должен был знать. А если она не жалела, значит, ей придётся признать: какая-то часть её хотела этого. Не из мести Рону. Не только из-за алкоголя. Не только потому, что была разбита, обижена и растеряна. Какая-то часть её хотела почувствовать себя желанной. Женщиной, на которую смотрят так, будто удержаться невозможно. И всё же где-то глубоко, под стыдом и страхом, под привычной потребностью всё разложить по полкам, жила маленькая, предательская мысль: Я была жива. Прошлой ночью — впервые за долгое время — она не думала, как правильно. Не проверяла себя на соответствие ожиданиям. Не пыталась заслужить спокойствие. Она просто хотела. Просила. Смеялась. Злилась. Целовала первой. Делала то, что утром казалось невозможным. И Драко видел её такой. Вот это и было самым страшным. Не то, что они переспали, а то, что он видел её без брони. Телефон в кармане завибрировал. Гермиона замерла. Она медленно достала его, ожидая увидеть имя Рона или Джинни. Но на экране было другое уведомление. Draco Malfoy: Ты забыла заколку. Гермиона перестала дышать.