С одного ножа

Район как из криминальной хроники. Вадим паркуется рядом с продуваемой всеми ветрами детской площадкой, проходит одинаковые дворы. Возле нужного подъезда сверяется с кодом из смс, открывает железную дверь. На почтовых ящиках стоит полузасохший плющ, Вадим отрывает листок в форме сердца. Почему-то кажется, на удачу. В лифте Вадим нажимает кнопку двенадцатого этаже, листок летит на пол. Лифт с лязгом ползет вверх, Вадим рассматривает потеки краски на зеркале, думает, нахер вообще приехал. У него, в отличие от Волкова, и голова на плечах, и опыта побольше, а все равно метнулся в очередное подпитерское гетто, как получил смс с адресом. Кнопки звонка на двери нет. Вадим пинает ее со всей злостью, которая копится в нем с момента, когда смс пришла на его телефон. Волков долго не открывает. Потом — показывается на пороге, заросший щетиной, с разорванным ухом и синяками под глазами. Вадим не человека видит, а тень Хиросимы на стене коридора. — Волков, блядь, — ворчит Вадим. Толкает его в плечо и, отодвигая в сторону, проходит квартиру. Наугад поворачивает на кухню, достает вискарь. Волков идет следом. Не здоровается, не говорит вообще ничего, только смотрит на Вадима так, что его хочется хорошенько приложить об стол. Мир ограничивается простыми действиями. Вадим находит стаканы и разливает вискарь, из одного выпивает залпом, второй протягивает Волкову. Сидя на уродливой табуретке, говорит: — Ну что? — Зачем спрашиваешь? — огрызается Олег. Это первые слова, которые он произносит. — Сам не видел? Или ты только тиктоки теперь смотришь? — По себе не суди, — отвечает Вадим спокойно. Внутри злость звенит, звенит, звенит, как монеты в кармане. — Не сработал мой план, — говорит Волков. — Мы даже не попрощались. А со мной, думает Вадим, ты когда сюда ехал, попрощался? Хочется ударить. Сначала об стол, потом приложить хорошенько об пол — так, чтобы крошево зубов в вперемешку с кровью. — От меня-то ты что хочешь? — спрашивает Вадим. — Наши пока не знают, что ты сбежал, только полиция. Вали по-тихому, я не сдам. Будь Волков в форме, сдал бы обязательно — не сомневался бы, что он уйдет. Волков резко наклоняется вперед, впечатывается в Вадима, хватает его за шею сзади. Вадим, не ожидавший такой прыти, едва не отшвыривает руку. Волков сминает его губы своими. Целует так, словно разучился целоваться и может только отчаянно кусаться. Когда целовались впервые, он лизался как щенок, а сейчас клыки выросли, и злости едва ли не больше, чем в Вадиме. Вадим толкает его в плечо, в пустой уже стакан до краев наливает виски и протягивает Волкову. — Пей. Потом в спальню. Живее. В спальне Волков опускается на колени. Руки тянутся к ремню, но Вадим замечает, как они дрожат, и отпихивает его. Приспустив джинсы, он несколько раз проводит по члену, а потом берет Волкова за подбородок, надавливает ему на щеки. Он послушно открывает рот и, принимая член, постанывает. — Шалава, — ухмыляется Вадим. Вадим проталкивает член глубже. Рот Волкова вокруг него растягивается, слюна течет по подбородку. — Зубы убери, — командует Вадим. — Не в первый раз же. Волков двигает своей дурной башкой, насаживается на член, и Вадим гладит его по волосам, оттягивая короткие, взъерошенные пряди. Стоит спутаться с Волковым, как эта почти случайная нежность рвется из него, будто внутренности ножом потрошат. — Хватит, — Вадим отталкивает Волкова. Член у него изо рта выходит с хлюпающим звуком. — Весь в слюнях, — говорит Вадим. — Давай уже. На кровать. Волков снимает с себя одежду, по старой привычке складывает аккуратно. У Вадима внутри столько злой энергии, что хочется эти тряпки порвать и запихать Волкову в глотку. Волков забирается на кровать, встает в коленно-локтевую. Он весь поджарый, и весь гудит от напряжения. Вадим шлепает его по заднице. В Сирии только по слюне и трахались, так что Волков сначала скулил и насаживался сам, контролируя глубину, и потом позволял Вадиму растрахивать себя. Вадим по Сирии не скучает. Он бы Волкова как следует растянул на пальцах, вылизал бы всего — заставил ждать и подрагивать от желания. Но Волкову это не нужно, ему нужно быстро. По самые яйца, и так, чтобы из головы все вышибало. Вадим вставляет ему по слюне. Волков шипит сквозь зубы, сжимает Вадима до боли. Терпит, когда тот толкается. Сначала осторожно, потом не церемонясь, потому что этот обмудок спрашивает, заснул Вадим или нет. Он вбивается в Волкова со всей силы, насаживает на себя до синяков на бедрах, а потом опускает на матрас и трахает, вдавливая его голову в подушку. Его пальцы у Волкова во рту, и он ловит ими его пьяные стоны. — Не повезло тебе, Волков. Твоя принцесса тебя так не выебет. Волков рычит. Вадим из него резко выходит. Перекатывается на бок и снова командует: — Возьми в рот. Волков сползает по постели, ложится ему на бедра и послушно вбирает в рот член, только что побывавший в его заднице. Вадим видит, как в уголках его глаз выступают слезы. — Тише, — говорит Вадим. — Тише. Его ладонь опять у Волкова в волосах, гладит, как хорошего мальчика, пока он снова берет за щеку, облизывает языком головку. Волков знает, как ему нравится. Но еще Вадиму нравится, когда его не бросают, как только на горизонте показывается рыжая башка. — Ко мне, псина, — зовет он, и притихший Волков подползает к нему, укладывается на плечо. Глаза у него влажные, с огромными, затопившими радужку зрачками. — Я с тобой лизаться не буду, рот помой. Вадим обхватывает его член. Дрочит быстро, выдаивает оргазм с силой. Потом отправляет в ванную. Вадим идет на кухню. Хочется жрать, а еще — курить. Еды у Волкова нет, а пепельница завалена окурками. — Одевайся и пойдем, — говорит он выбравшемуся из душа Волкову. Вечер плавно опускается на район. Загораются фонари. В машине Вадим, которого едва отпустила злость, закипает снова. Выбить бы из Волкова всю дурь, нормальный был бы пацан. То, что без дури пацан был бы уже не Волковым, Вадиму объяснять не нужно. Он посматривает на Волкова, безмолвно сидящего на пассажирском, и гонит мимо одинаковых домов до Макдоналдса. У кассы Вадим спрашивает: — Ты когда последний раз ел? Волков пожимает плечами. Вадим берет на двоих по бургеру, большой картошке и мороженому. Вместо молочного коктейля у них виски, вместо хэппи мила — невеселый разговор. Односторонний, потому что когда они выбираются к краю застройки и садятся на капоте Вадимова внедорожника, говорит в основном Вадим. — Ты бы рожей своей не светил. И проваливал, — повторяет он. — У них людей не хватит тебя искать, дроны хорошо сработали. А из наших ты пока никому не нужен. Тебя Мертвецы если и добьют, то из жалости. Уезжай. — Помнишь, как под Алеппо сидели, и все думали, как дома первым делом по бургеру съедим? — спрашивает Волков. Глаза у него такие, будто он под Алеппо и остался. Вадим такие глаза видел у контуженных. Командиры, бывало, приставляли таким пушку ко лбу и стреляли без сожалений. Люди с такими глазами к нормальной жизни не возвращаются. Их людьми называть — зря хорошее слово тратить. — Помню, как же, — отвечает Вадим. В груди тянет так, как будто пушку к голове Волкова приказали приставать ему. — Что мы тогда считали домом? — спрашивает Волков. — Завязывай, Волков. И так тошно. — Это тебе-то? Вместо еды Волков курит одну за одной. Окурки кидает под ноги, на асфальт, сквозь трещины которого пробивается весенняя трава. Поверхность пустыря усыпана желтыми цветами. — Уезжай, — последний раз повторяет Вадим. Волков читается, как раскрытая книга. Скажет, что некуда. Не добавит, что не с кем. Волков все же берет одну картошину, откусывает кусок, а потом бросает под ноги — к окуркам и траве. Вадим не выдерживает. Он сгребает его в охапку и держит так долго и так крепко, что не понять — душит ли, обнимает. Волков просто стоит в его объятиях, неловкий и будто неживой. Отпустив его, Вадим говорит: — Гром сейчас хоть и не в лучшей форме, но достать его будет не просто. С ним всегда все по пизде идет. Я в Питере задержусь пока. Есть план? Олег оскаливается. Его глаза, все еще мертвые, на секунду вспыхивают. Вадим чует кровь. — Есть. Живым не уйдет.