Любовь моя будет тут

Чувствуешь любовь мою?

Чувствуешь, как

Идёт по горлу кровь?

Алый враг

Рухнет твой дом

И собаки умрут

Но лишь любовь моя

Будет тут

Shortparis — Любовь моя будет тут.

9.

Выезжают с первыми сумерками. В старом доме чернеют окна. Олег закидывает сумки в багажник. Сережа смахивает с лобового стекла цветы сирени. Их полно и в траве тоже. В свете фар виднеются белые звездочки, опавшие после вчерашнего ливня. В темноте невозможно разобрать, сколько у них лепестков.

8.

Они стояли на крыльце старого дачного дома, смотрели на залитые водой садовые дорожки и куст сирени, который тянулся к ним из-за забора. — Помнишь, как ты мне сирень принес в общежитие? — Тебе было жалко обломанные ветки, и ты отказался меня пускать, — сказал Олег. — Вот что я помню. Они и не разговаривали толком — так, перебрасывались репликами. Когда Сережа выбрался из машины, ноги не слушались. Олег подхватил его, поставил в вертикальное положение и довел до садовой скамьи. От Олега пахло потом, и весь он был таким горячим, что рядом тяжело дышалось. Сердце билось так сильно, будто грудная клетка его не вмещала. В воздухе зависла морось, и дом казался мертвым, затопленным на речном дне. К мутным окнам, как водоросли, жались сухие стебли высокой травы. Потом они отправились в дом. Комната здесь была одна, большая, но очень темная. Сережа выбрал себе кровать рядом с окном, высокую, с металлическим каркасом. Олегу досталась та, что стояла в глубине комнаты, рядом с буржуйкой. На длинной веранде, которая переходила в кухню, рассохлись оконные рамы. По утрам Сережа сковыривал с них белые чешуйки краски, слушал звон посуды в старом буфете, раздававшийся от каждого шага по веранде, и металлический грохот умывальника. — Ешь, пожалуйста, — говорил Олег, опуская на стол перед ним тарелку с макаронами и тушенкой. Сережа ел медленно, елозя ложкой по дну. Не чувствовал вкуса, но не смел отказываться.

7.

«Хонда» долго петляет по гравию, потом под колесами шуршит асфальт, и небо начинает светлеть. Никакой воды в воздухе, только зябкие предрассветные сумерки. — Не замерз? — спрашивает Олег. — Нет, — отзывается Сережа. — Останови, пожалуйста. Машина сворачивает к обочине, Сережа выбирается с пассажирского. Олег смотрит перед собой, так что приходится привлечь его внимание, положить ладонь на предплечье и слегка сжать. — Нужно поговорить. — Я тебя слушаю, — произносит Олег. Глаза его кажутся прозрачными, почти как лед. Взгляд — усталым. Больным. Сначала Сережа собирается просить прощения за то, что сделал Птица. Потом — за то, что сделал он сам. Собирается сказать, что никогда Олега не боялся, и не боится сейчас. Откуда бы он ни возвращался, куда бы ни уходил. — Я больше не оттолкну тебя, — говорит он, сам себя заговаривает, — Как вчера. Моя любовь будет тут, с тобой. Не покинет тебя, не покалечит тебя, будет страшной едва выносимой силой, будет соленым медом, будет алой кровью. Будет с тобой, пока буду я — положи голову мне на колени, и я буду гладить, гладить, гладить ее, пока не исчезнет морщинка между твоими бровями. Что он вообще может сказать? Убрав руки в карманы, Сережа стоит, как приговоренный к казни.

6.

— Долго здесь не задержимся, — сказал Олег. — На границе проблем не будет. Вад обещал. — Кто такой Вад? — только и спросил Сережа. Они сидели на кровати Олега, бок о бок, как садились в детском доме. Старые привычки оживали, как только они оказывались рядом — Друг, — ответил Олег. А я тебе кто, захотелось спросить Сереже. Ревность всколыхнулась, как водоворот в спокойной озерной воде. Они не говорили ни о чем важном, а иногда не говорили вообще. В старом доме они жили в тягучем, как патока, безвременьи — безрадостном, безнадежном, бесконечном. Сережа положил под язык таблетку — эта дрянь позволяла оставаться в сознании. Олег обещал, что скоро они покажут его нормальному мозгоправу. Он произнес это слово, и неожиданно Сережа подумал, а ведь мы совсем разные. В его мире, должно быть, стыдно просить о помощи, стыдно плакать, и психотерапия — это тоже стыдно, как будто ты не только расписался в собственной беспомощности, но и сообщил об этом всему миру. Сережа и сообщил. В тот же день Олег стриг ему волосы. Оставить их было нельзя, слишком приметная деталь. Сережа сидел на старой табуретке возле умывальника, а Олег держал его за подбородок — поворачивал голову то влево, то вправо, чтобы было ровно. Сережа потом заперся в душе с зеркальцем от старого велосипеда и долго разглядывал себя. Концы волос торчали в разные стороны, губы потрескались. На теле рисунок из гематом, кожа прозрачная. Линии сосудов напоминали корни растений. Сережа облился из ковша, подставил лицо под последние солнечные лучи, проникавшие сквозь зазоры между потолочными досками. В дом вернулся в сумерках, насквозь продрогший. — А я тебе кто? — спросил он Олега перед сном. — Потом поговорим, — ответил Олег. — Спокойной ночи. — А я тебе кто? — с нажимом повторил Сережа, но Олег отвернулся к стенке. Сережа мог бы поклясться, что он не спит. Они встретились за завтраком. Сережа ел так мало, что Олег предложил кормить его с ложки. — Если хочешь, — сказал тогда Сережа, но Олег вышел на крыльцо. Закурил. Мерцающий огонек был виден с веранды. Утреннее солнце пряталось за облаками, и дом окружала стылая темнота. Дождь размыл последний снег, апрельский уже, превратил садовые дорожки в скользкое месиво. Окна были занавешены. На чердаке Олег нашел старые палатки и, разрезав их, спрятал окна от посторонних глаз. Они не растапливали печь, чтобы дымом не привлекать внимание, пользовались обогревателями, которые Олег собрал со всей округи. Но из-за дождя линия электропередач вышла из строя, и дома Сережа ходил в куртке. Дождь шумел — каплями по крыше, ветвями деревьев по дощатым стенам веранды, водой через край садовых бочек. Окна веранды выходили на заброшенный участок, их Олег не занавешивал, оставил пожелтевший тюль и ситец в мелкий цветочек. Половицы под ногами скрипели, Олег вернулся. — А чего хочешь ты? — спросил он. Сережа помотал головой. Ничего не хочу. Я уже давно ничего не хочу. Они продолжили перебрасываться пустыми, ничего не значащими репликами, а потом Сережа вернулся в комнату. Лег на кровать. Закрыл глаза. Прижал колени к груди и лежал так, пока дождь не начал стучать внутри головы. Олег гладил его по спине, то ли наяву, то ли во сне. Сереже пришло в голову, что они находились где-то между жизнью и смертью. В посмертии, где время растягивалось и почти останавливало свой ход.

5.

Выбравшись из машины, Олег заговаривает: — Я неправильно тебя понял. Не стоило… — Стоило, — тихо говорит Сережа. Небо светлеет. Совсем скоро рассвет. — Не надо наказывать себя с моей помощью, ладно? — Стоило, — повторяет Сережа. — И я не наказывал! Мне просто показалось… Мне показалось, что все будет как раньше. Что мы будем вместе — до конца и против всего. Что мир перестанет быть таким тусклым. Ты знаешь, какой он тусклый? Я иногда совсем теряюсь и не понимаю, в каком месте я нахожусь и в каком времени, снишься ты мне или нет. Я не наказывал себя нет, я просто, знаешь, хотел, чтобы все было как раньше. Почему я вообще решил, что может быть как раньше? — Ты тоже надеялся, да? — спрашивает Олег. — Ага, — Сережа закусывает губу. — Мне кошмары снятся чаще, чем нормальные сны сейчас. Стоило нам приехать в этот дом, я начал воображать, что он исчезнет под водой. Или уже исчез, а мы не заметили. В нас нормального не осталось совсем, разве не видишь? — Вижу. — Почему мы вообще решили, что вернемся друг к другу такими же, какими уходили?

4.

Олег выбрался из подвала весь мокрый — вода там стояла по колено, и дом постепенно гнил, опускаясь все ниже и ниже. Сережа встретил его на крыльце и, прежде чем он скрылся в душе, спросил, можно ли открыть окно. Первые ночи они провели в полной темноте. Сережа просыпался от очередного кошмара и не понимал, день за окном или ночь. Иногда он по-прежнему путался, и в такие моменты посмертие становилось чуть более реальным. Олег осмотрел его с головы до пят, как будто пытался решить, можно ли Сереже доверять. Сережа и сам бы не стал. Он знал, что у Олега под подушкой лежал пистолет; что перед сном Олег обходил участок и дом, забирался на крышу, просматривая окрестности в бинокль; что Олег, когда Сережа залипал или не слушал, брал его за плечи и вел туда, куда нужно, и давал таблетки, и следил, чтобы Сережа их пил, и почти не разговаривал с ним, а если и разговаривал, то говорил: ешь, не стой на холоде, подожди меня, иди помойся, выпей. И Сережа ел, заходил с холодного крыльца в комнату, ждал, мылся в душевой кабинке, сколоченной из посеревших от времени досок, пил таблетки. Он терпел, терпел, терпел. Любовь долготерпела. Ноги мерзли в шерстяных носках, тело — в зимней куртке. Вернувшись из душа, Олег приоткрыл одно из окон так, чтобы в комнату попало немного лунного света. Он лег на клеенку рябью, резко очертил предметы в комнате, удлинил тени. Свет придал Сереже сил. Вспомнив, как Олег спрашивал, чего он хочет, Сережа подошел к его кровати.

3.

Олег пожимает плечами. Сереже невыносимо. Он хочет говорить, говорить, говорить, чтобы слова, вырываясь изо рта вместе с паром, расставили все по местам. Он не знает, как начать, и пробует, каждый раз проглатывая нужные звуки. Олег прижимает его к себе, прячет под курткой — думает, что ему холодно. — Стало лучше, — наконец говорит Сережа. — Стало лучше, когда ты заплакал. Когда я понял, что ты живой, что ты такой же, как я. Не спорь, ты такой же. Он дрожит так же, как в первую ночь в старом доме. Олег обнимает его. И, кажется, снова плачет.

2.

— Я хочу тебя, — прошептал Сережа. — Это очень плохая идея, — ответил Олег. Но когда Сережа лег к нему в кровать, не сделал попытки отстраниться. Сережина голова лежала на подушке, под ней — пистолет. Олег навис над Сережей, знакомый-незнакомый. Черты, которые Сережа хорошо помнил, будто были спрятаны. Нос переломан, выше правой брови — странный бугристый шрам. Все его тело теперь было каталогом того, что один человек мог сделать с другим. Сережа провел рукой по его ребрам, и Олег повторил его движение. Сережа помнил другие прикосновения. Нежнее, легче. В окна комнаты бил свет, диван был разложен. Сережа лежал на боку, чуть приподняв одну ногу под одеялом, и Олег толкался в него. Все вышло как-то само, хотя планировали долго. Хорошо хоть презервативы и смазка были. Угол вышел неправильным, и Сереже было скорее больно, чем приятно. И при этом — хорошо. Потому что Олег прижимал его к себе, держал поперек тела, не давая отстраниться, и шептал тише, тише, тише, мой хороший, мой родной, тише, скажи, если больно. Он потом злился, что Сережа ему не сказал. Извинялся и целовал в нос. А Сережа никак не мог объяснить — было правильно. В комнате с занавешенными окнами Олег лег на бок и потянул Сережу на себя, потерся щекой о его шею, ладонью обхватил член. Сжал ягодицу, прошептал ласково: — Так по тебе скучал. Сереже казалось, что в комнате не хватало воздуха; что они лежали глубоко под землей, замурованные. Укрытые не одеялом, а саваном. Сережа вспомнил про пистолет под подушкой. Перевернулся на живот. Его трясло. Олег тут же схватил его за плечо. Перевернул Сережу обратно — так, чтобы видеть. Сережа зажмурил глаза, в уголках начинало щипать. — Сережа, Сережа, — зашептал Олег. — Что случилось? Он прижался губами к его шее. Сережа вспомнил о светлой комнате, о ветре, запутавшемся в занавесках, о светлой весне. Можно было представить, что другая весна никогда не наступала, и не было других прикосновений — голодных, будто ржавым ножом режущих. — Посмотри на меня, — попросил Олег. — Я справлюсь, — сказал Сережа в ответ. — Я хочу. Тот ясный день выскользнул из мыслей, будто его и не было. Сережа открыл глаза и посмотрел на Олега. Почти незнакомец, с прозрачными глазами и длинными ресницами, с несколько раз переломанным носом и седыми волосками в бровях, он гладил Сережу по коротким волосам. У Сережи из глаз потекли слезы. Олег навалился на него. Пытался успокоить, понял Сережа. Пытался погладить и приласкать, вместо этого заносил руки, словно ножом орудовал. — Прости меня, маленький, — шептал Олег. В конце концов, он поднялся с постели, нервно заходил по комнате. Потолок был низким, казалось — заденет его макушкой. Олег подошел к Сережиной кровати, потянулся к подушке, и Сережа попытался закрыться, оттолкнуть его руку. Под подушкой — пистолет. Олег достал его и, держа за ствол, протянул Сереже. — Сними с предохранителя. И стреляй, если кто-то появится, — пауза. — Если кто-то сделает тебе больно. — А ты…? — Что? Сделаю больно? — Нет. Ты куда? — Посплю на чердаке. Сережа положил пистолет под подушку. В голове гудело, комната проваливалась в пелену слез. Он отвернулся к стене и откуда-то издалека услышал звук, ни на что не похожий. То ли крик, то ли вой — протяжный, захлебывающийся самим собой. Звук доносился изнутри дома. От звука было не спрятаться. Это плакал Олег. На следующий день они отправились в путь.

1.

Закат разгорается, ползут солнцем раскрашенные в розовый облака. — Замерз? — опять спрашивает Олег. Сережа тянется к нему, мажет губами по подбородку, по линии челюсти, по плотно сомкнутому рту. — Замерз, — наконец признается он. Олег накидывает на него куртку, Сережа засовывает руки в карманы, натыкается на что-то маленькое, совсем хрупкое — сирень с пятью лепестками. Его любовь по-прежнему с ним, обоюдоострая. Сережа обещает себе, что научится обращаться с ней так, чтобы никого не поранить. И загадывает желание.