He`s My Man

      — Тебе лучше знать, что с ним. Конечно, можешь зайти к Джеку, спросить, что же с ним, почему «почти-мой-муж» не на работе, не был у тебя почти неделю, и почему же он дистанцировался. Словно Кроуфорд целуется с ним на парковке за тебя.       Беверли, как всегда, зрела в корень.       Уилл зрел в темноту. Дверь жилища Альфы открылась словно по немому приказу Хозяина, который был где-то в темноте. Где-то там, в ней, он смотрел на него.       Он стоял на коврике, нервно оглядываясь по сторонам. Света за его спиной не хватало, чтобы осмотреть прихожую и найти в ней Ганнибала. Он мог стоять в слепой зоне его глазных яблок и просто наблюдать за тем, как Омега собственноручно шагает в западню.       Сандал, вино, слегка железный оттенок — это он уже проходил в своей постели. Изучено и записано, разобрано до самых простых, низменных нот, и теперь это все увеличено раз в десять. Потому что то, как эти феромоны проникают через его нос, через его приоткрытые губы, в легкие, а оттуда в кровь, разгоняя её по венам, через голову, сразу в возбужденные точки, несопротивляющиеся удовольствию, говорит о том, что все его догадки были правдой.       И неприкрытая правда, которой говорит Бев, была не так опасна для понимания где-то в безопасной дали от этого небольшого местечка прямиком из Ада. А вот уже сейчас, находясь непосредственно в пока еще открытой ловушке, он понимал, что все намного опаснее, чем он мог предположить.       Он рукой нащупывает дверную ручку и отодвигает её назад, прижимаясь спиной к двери, пока она не щелкнет в абсолютной тишине сигналом капитуляции. Уилл самостоятельно закрыл капкан, и не собирается бежать. Потому что уже некуда.       — Как самочувствие? — Уилл снимает пальто, оглядываясь в полной темноте. Окна зашторены везде, где это можно было сделать — еще и так плотно, что ему потребуется время, чтобы привыкнуть к таким потемкам хотя бы частично. — Я не стал допрашивать Джека, не хочу шпионить.       Он улыбнулся самому себе, наощупь повесив верхнюю одежду на вешалку. Он оглянулся еще раз, сделал глубокий вдох, и осторожно двинулся к кухне. Почему-то он посчитал, что может таким образом привлечь Альфу выйти на свет, если он откроет холодильник.       Уж там-то свет точно будет.       Он решил продолжать свой монолог, прислушиваясь к тишине вокруг. Не мог же Ганнибал не встретить его, или проигнорировать полностью, даже не поздоровавшись.       — Но я поговорил с Беверли. Она мой друг, так что, это не считается.       — И, каков ответ мисс Кац?       Уилл замер в дверном проеме, обернулся, но не смог разглядеть силуэт. Но он отчетливо слышал его голос позади себя, это не может быть обманом, как и то, что его присутствие ощущается теперь еще и чем-то на затылке.       Это можно назвать третьим глазом, шестым чувством, связью, спиритической меткой, но Уилл все еще предпочитает называть это компасом, который безошибочно определяет местонахождение самого важного человека в его жизни.       Ганнибал снаружи. Наблюдает, запоминает, и ожидает.       Омега пришел к нему сам, говорит, чтобы не раствориться в этой темноте вместе с ним, и ищет его. Безусловно ищет, потому что знает, что хозяин бархатистого голоса жаждет большего, чем преследования охотника, который притворяется жертвой.       — Ты знаешь.       Уилл приподнимает бровь, когда понимает, что Ганнибал не ответит ему. Он делает шаг к холодильнику и улыбается его светящейся белизне, а потом и свету, который слегка слепит его.       — Не хочешь разговаривать? Обидно… Но я хочу заметить, ты основательно подготовился либо к моему приезду, либо к своему голоду.       — Мой голод направлен не на пищу, Уилл.       Еще бы.       — Как и всегда, доктор Лектер предусмотрительно подготовился ко всему. — Уилл улыбнулся, и его глаза скользнули по чужому силуэту, на который опускалась едва заметная полоска света из холодильника, подсвечивающая профиль Альфы.       Он стоял неподвижно, его глаза были направлены прямо на испачканные мясным соком пальцы Омеги, на его лицо, когда тот жевал блюдо, которое было теперь не в таком идеальном виде, каким его старался сохранить Ганнибал.        — Вкусно. — Уилл не закрывал холодильник, предпочитая опираться локтем об открытую дверцу.       В этом доме он мог делать что угодно, потому что ему дозволено.       — Просто «вкусно»?       — О, ты хочешь еще комплиментов? — Уилл хмыкнул, медленно закрыл дверцу, облизнул свои пальцы, и сделал шаг назад. — Какой хороший Альфа, так славно подготовился к моему приходу, потому что знал, что я его не брошу.       Он видел, что Ганнибал следует след вслед с ним, как бы он не отходил, Ганнибал достигнет его, ведь кто, как не он, знает свой же дом, знает, что Уилл позволит себя поймать, потому что избегать этого вечно невозможно.       — И даже находит в себе силы держать себя в руках для меня, правда? В костюме, словно это обычный вторник, но твой лоб подозрительно блестел при свете, а значит, ты весь мокрый. Ты слишком шумно дышишь — я знаю, что ты хочешь больше моего запаха, меня, моих слов.       — Тебе нравится это.       Уилл останавливается около угла кухонного острова и он почти теряет очертания Ганнибала, позволяя своему зрению размыть границы чужого тела и темноты.       — Ты знаешь. — Уилл поднимает брови, ожидая дальнейших действий. — Ты знаешь, что Джек отступил потому что он боится правды. Беверли рассказала ему о своем желании узнать правду о тебе, и даже если ты успел до того, как она сложила пазл до конца, что-то до него дошло.       Он увидел этот момент, когда тьма отделила от себя Ганнибала, позволяя ему приблизиться к Омеге. Они были единым полотном, но теперь, Альфа позволял разглядеть себя лучше, расчертить четкую грань между собой и абсолютнейшим мраком, накрывший дом. Накрывший их, словно купол, отрезающий от внешнего мира.       — Какую правду?       — Что именно ты Чесапикский потрошитель. — Наверное, какие-то глубокие порывы душевной страсти и удовлетворения вызывала эта фраза в голове Альфы, поскольку запах изменился почти незамедлительно. — И ты забираешь меня у Бюро.       Удушающая сандаловая нота почти сразу была покрыта винно-дубовым налетом, который теперь оседал на языке легкой кислинкой, которая заставляла слюну выделяться в большем количестве.       — Ты уверен?       — Как и в том, что ты специально оставил те рисунки в тумбе около моей кровати, а не потому что «забыл» их. Как и в том, что ты издевался над Джеком последний месяц. Как и в том, что не сказал мне о своем приближающемся гоне, чтобы посмотреть, что же я сделаю.       Рисунки в тумбе. Да, это было небольшое представление только для него.       Ганнибал рисовал его любым, и везде любимым. Спящий, бодрствующий, с синяками под глазами, с пустым взглядом, с хищным, с требующим, или то, как он просто расслаблен, когда смотрит на него без усмешки.       Когда Уилл нашел их, он вспыхнул. Ящик был неплотно закрыт, Ганнибал знал, как подловить Омегу, чтобы он нашел нарисованное аккурат после его отъезда, чтобы он замер, перебирая листки своими пальцами, смущенно вглядываясь в угольные штрихи.       Он сказал о них Альфе лишь через несколько дней, позволяя сомнению в чужой адекватности вырасти в осознание, что доктор Лектер любыми путями будет окружать его пространство собой, а еще то, что он видит его абсолютно прозрачным и целым. Мужчина не извинился, лишь согласился с тем, что действительно оставил их на территории Грэма, потому что забыл.       Верится ли ему в эту версию? Нет.       Нравится ли ему увиденное? Черт возьми, да.       А все эти публичные поцелуи? Нарочито открытые, явные действия? Он действовал на мозг Джека специально. Он знал, что тот видит их, что смотрит, что сходит с ума, и молчит. Он доводит его до конца. Ест его сознание по куску, раз за разом разыгрывая все более новую и явную сцену, чтобы Кроуфорд рассыпался на сотни осколков.       Потому что Кроуфорд не тот тип людей, которые нуждаются в том, чтобы их вкусили физически. Их нужно поедать изнутри, заставлять каждой клеткой своего организма понимать, что им нужно искать способы не сойти с ума окончательно.       — Где же ваша разговорчивость, доктор Лектер? Или кровь окончательно отлила от вашего мозга?       — Ты видишь во мне доктора, или Потрошителя?       — Я вижу Альфу в нужде, который слишком долго держит себя в узде. Я прекрасно знаю, что ты станешь похотливым животным, как только я перестану давать твоему мозгу стимул думать, и чем дольше он думает, тем сильнее ты падешь.       Уилл задержал дыхание, когда его немного качнуло от резкого приближения мужчины к его телу. Он почти отшатнулся от него, но смог удержаться на месте, ощущая на своей щеке тепло чужого дыхания. Омега ходил по лезвию ножа, по тонкому льду, по доске над морем, в котором акула не плавает, а ждет, приоткрыв пасть.       — Кого ты видишь во мне?       Жар крепкого тела был по-настоящему обжигающим, словно кожа покрывалась не просто пятнами от возбуждения, а настоящими ожогами. Его глаза метнулись к чужому лицу, тут же опустились вниз, он облизнулся, приоткрыл рот, закрыл его, прикусил левую щеку, и улыбаясь, сказал следующее…       — …Сейчас ты не Потрошитель.       Даже таких великих нужно приземлять.       — Ложь. — почти рычит Ганнибал в самодовольное лицо, и Уилл позволяет своим рукам найти чужую грудь, залезть под плотную ткань пиджака, ближе к ребрам, а точнее к сердцу, чтобы ощутить присутствие Альфы.       — Ты мой мужчина, ты мой Альфа, ты не принадлежишь своим идеалам, не сейчас, когда твое тело горит, а ты притворяешься, что не сходишь с ума. Ты можешь рычать, отрицать, молчать, наблюдать, выжидать в темноте, словно настоящий хищник, и ты являешься им, конечно же. Но ты просто мой мужчина, по крайней мере, сейчас.       Мастерство обольщения было нетрудно обуздать, особенно, когда твой соперник обучал тебя этому на своем же примере.       — Я признаю, что ты дикий, богоподобный, когда дело касается Чесапикского потрошителя. Я почти поверил в твои слова, что ты не понимаешь, о чем я говорю, но, Ганнибал, разве ты хочешь обманывать меня, когда мои руки греются о твою грудину? Когда мое существование целиком и полностью принадлежит только тебе?       Уилл знал, что делает, когда говорит так вкрадчиво, так тепло и интимно, и так правдиво.       Потому что то, как после этого чужие губы целуют его, говорит ему все, что он бы хотел знать. Что Ганнибал действительно его мужчина, который нуждается в его присутствии, его словах, его прикосновениях так, как больше никто не может.       Жажда обладать полностью безгранична, особенно в почти что парализованном разуме даже такого умного, образованного человека, который, к счастью, подвержен таким же низменным желаниям и чувствам. Любовь наверное одно из тех низменных чувств, которое возвышено в системе его ценностей только из-за Уилла.       Горячее, требовательное прикосновение его губ к чужим сразу говорит о том, что лишь поцелуем они не ограничатся, потому что тело определенно требует большего, как и ищущий логичного завершения этого вечера мозг. Хотя «вечера» было бы маловато. Логичного завершения гона, конечно же.       Присутствие рядом Альфы в гоне делало удивительные вещи с Уиллом. Он бы не сказал всего этого, если бы полностью осознал, что он в настоящей ловушке, из которой он не сможет выйти, пока Ганнибал не пожелает дать ему свободу. Другой вопрос, нуждался ли в нем Уилл так сильно, что решил бы оставить возлюбленного в одиночестве в такую тяжелую минуту…       Ну, или не совсем тяжелую.       По крайней мере, для него самого, она была тяжелой.              Потому что каждый вдох и выдох, тихий звук, всего этого было недостаточно для полностью придавившего его взрослого мужчины, который слишком хорошо сложен, и естественно, слишком большой для него. Хотя он все еще может принять его целиком.       Он не знал, как оказался в постели, но определенно был не против этого перемещения. Ганнибал просто дышал в его шею, периодически что-то шептал на итальянском, вызывая в голове Уилла диссонанс по поводу того, с кем он лежит в темноте. Но он определенно знал, что это все еще его мужчина, который сходит с ума около него.       И он был готов сделать тоже самое для него.       Пиджак Альфы лежал где-то на другой стороне кровати, и теперь их тела разделяла лишь ткань рубашек. Светлая — Уилла, была видна чуть лучше, и на ней он видел движения чужой руки. Ганнибал желал ощутить биение его сердца через ладонь, прямое прикосновение к самому драгоценному и важному, живому, чувствительному.       Сердцу, которому он обещал себя.       Но нельзя насытиться одним аппетайзером, который хоть и имел наглость быть болтливым и острым на языке, теперь должен быть утихомирен самым примитивным образом. Единственный путь для жаждущего Альфы.       Единственный момент, когда он может очнуться, когда его глаза поглощают картину, которую он видел не раз — но этот особенный.       Когда его сердце бьется слишком быстро, химия в его теле меняется только для того, чтобы выполнить свою работу, и он не хочет держать себя в руках, когда его божество разрешает ему отпустить себя, чтобы быть разрушенным им же. Его губами, руками, быть превращенным в ничтожное мясо, которое принадлежит ему.       Они все еще в темноте. Когда его губы покрывают поцелуями нежную кожу бедер, когда чужие пальцы направляют его голову и язык, тщательно изучающий представленную ему киску, когда омежье тело вздрагивает от возбуждения, стоит ему услышать рык при непроизвольном движении.       Когда желание достигает пика, ищет выхода в кончиках пальцев, когда глаза смотрят только в чужие, когда все остальное тело сгорает в контроле прозревшего мужчины, обуздавший свой же гон, всего на несколько минут, чтобы насладиться видом своего Омеги, пристально смотрящего на него в ответ.       Снизу вид интригующий. Каким же ему быть еще, правда?       — Тебе не нужно было голодать неделю, чтобы устроить пиршество в постели. — Уилл смотрит на его губы, когда он наконец выпрямляется, расстегивая свою рубашку со спешкой.       — Ты прав. И я не буду ограничивать себя одним блюдом. — О, он действительно голоден и жаден так, как бывают только они.       Пожираемые внутренним огнем мужчины, которым ничего не нужно, кроме его мира, который лежит и голубыми глазами говорит больше, чем своим языком. Который своими пальцами держит его за ладонь, притягивая к своей груди, к сердцу, потому что другое не волнует.       Потому что самое дорогое он уже дал ему. Свое доверие.       Он был с ним, даже когда его голова в миг опустела, отдавая контроль дикой части себя. Которая была отделена от его безупречной, спокойной личности, словно неспособной на сексуальную девиацию, которая выливалась в особую жестокость.       В синяках на чужой талии от того, как сильно он сжимал его своими пальцами, в фиолетовых и багровых укусах, еще не распустившихся своим цветом в покрове тьмы, в саднящей промежности, которая была влажной лишь для его члена — и осознание своего превосходства не давало его желаниям иных мыслей, кроме главной.       Оплодотворить, пометить, сделать так, чтобы все знали, что Омега под ним — не просто занят или принадлежит ему. Он изначально не для всех — его не должны были портить какие-то неправильные, слабые духом мужчины, которые не смогли бы сделать с Уиллом то, что сделал он.       Раскрыл его правильно. Обратил его сомнения в пыль, и вырастил твердые, устойчивые мысли, принципы, стал его якорем. Вся его жизнь сводилась к тому, что он должен был сделать с Уиллом то, что не сделал бы никто.       В конце концов, кто-то бы просто сломал его окончательно, или давал бесконечную жалкую надежду на мирную жизнь.       Разве он заслуживал столь малого?       Он видел, как его лицо искажалось в импульсах, которые он не мог контролировать. Ганнибал видел, как этот же жар, пышущий внутри него, теперь зажигал чужое тело. Омега был для него всем, и он был счастлив быть хотя бы частицей пыли для него, если он хотел этого. Уилл хотел, как же он хотел, чтобы Альфа был для него всем, что он бы хотел видеть по утрам.       Его ебучим якорем, который держит его в этой реальности. Его якорем.       Для них обоих ощущения были выкручены если не на полный максимум, то с эквалайзером чувствительности точно что-то сделали, потому что хотелось больше трогать, прикасаться, ощущать, запоминать, словно он не делал этого никогда и больше никогда не удостоиться чести сделать это также.       Его член был липким и влажным от соков, которые испускала на него сочная вагина, которую он тщательно изучил своим ртом до этого, и именно так он хотел запомнить этот вечер. И закончить его внутри этой прекрасной киски, которая сжимала его сильнее, ведь Уилл только что кончил от его движений.       — Никто и никогда не прикоснется к тебе так, как это делаю я. — неожиданное, хриплое заявление, с явным акцентом, пробуждает в Омеге проблеск сознания, которое сразу же исчезает в глазах сверху. Дальше идет видимо что-то имеющее смысл для Альфы, но точно не для него.       Он не разбирается в чужом для него языке абсолютно, но его заводит то, как Ганнибал срывается на свой родной, потому что чувствует себя вседозволенным. Ах, он и является им. Ему так хорошо, что забывает, что Уилл абсолютно не разбирает этих звучных слов.       Но Грэм признает, они действительно звучат горячо.       Он бы не смог признаться самому себе, что испытывать второй оргазм, пока Ганнибал существует на каком-то внутреннем запале, заложенным гоном, было за гранью его восприятия. Его уносило все дальше и дальше, пока мужчина был так увлечен им, игнорируя или старательно оттягивая свое желание кончить.       Была еще и проблема восприятия времени. Для Омеги прошло действительно немного времени, но Альфа точно ощущал, что они были заняты приличное количество времени, чтобы его член наконец-то решил опустошиться внутри плодородной сердцевины.       Самой яркой вспышкой, самым прожигающим током, самòй пронизывающей сутью, словом, все, чем можно описывать оргазм после долгого воздержания, сопровождаемый низким, вибрирующим стоном. Эта фраза подходила обоим.       Было слишком много за раз для Уилла, на которого все это снизошло долгим и непрекращающимся цунами, словно его сердце собиралось остановиться прямо здесь и сейчас, оставив желание продолжать где-то позади. Но нет, оно не остановилось, а значит, он готов взять все, что ему мог предложить доктор Лектер.       То, что передалось к Альфам и Омегам от животных — такое грубое слово, инстинкты, у каждого человека раскрываются иначе. Уилл был не слишком подвержен желанию размножаться и искать партнера во время течки — один кандидат просто был рядом, и поиски сразу же прекратились. Но вот насчет размножения, конечно, не было и слова.       Это никогда не было частью его природы, как, например, Ганнибал.       Хотя, Альфа готов был поклясться, что это желание было только для этого Омеги и никого больше. Оно пронзило мозг резкой вспышкой, и никак не могло покинуть понравившееся место, играющее чрезмерной активностью, подбивая мужчину превратиться в животное с концами.       Чем больше ты закрываешь свою природу, тем больше она потом отыграется на тебе. Пока он удовлетворял вторичные и даже третичные нужды, он всегда заботился о блокаторах. И фидбэк после этих долгих игр не заставлял себя ждать.       Иначе почему ему понадобилась полная темнота, и недосказанная деталь о том, чем он занимался наедине с рубашкой Уилла. Натурально манифестировал его присутствие, его реальное присутствие здесь, изводя себя внутренним огнем, который пожирал его целиком и полностью.       Он ощущал большим пальцем бьющую жизнью вену на шее Омеги, и его рука спустилась ниже, на грудь, покрытую испариной. Было приятно ощутить, как напущенная уверенность Уилла растворилась, когда он ухватился за чужую ладонь, и слабо потянул на себя, заставляя Альфу опуститься к нему.       — Что ты задумал?       Уилл положил другую руку на его затылок, в мгновение ощутил то, какой он влажный, и притянул к себе почти силой, чтобы вцепиться жаждущими губами в чужие.       Джек просмотрел календарь, потом поднял глаза на потолок, сделал глубокий вдох, замер, отсчитывая дни до своей капитуляции. Его мозг уже начинал сдаваться удушающему признанию самому себе в том, что он… провалил своё задание в виде Уилла Грэма с таким треском, шумом и пылью, что его тоже засыпало обломками.       Может, он действительно отдал его в руки Чесапикского Потрошителя, и теперь он один на один с ним, не имея никого за спиной, кто помог бы ему спастись, избежать опасности, в которой он оказался почти из-за него. Из-за его неосторожных слов.       Ганнибал, должно быть, специально отказался от блокаторов. Он сдал своё тело в руки Омеги, показывая Джеку, что он неспособен идти против чего-то большего, чего он даже не может вообразить себе.       Шоу заканчивалось только для него. Он понимал, что ему осталось недолго. Нужно было лишь предугадать, что приберет его к рукам Смерти первее — Ганнибал, или его собственный разум, начинающий подводить его.       Нет, ничего не нужно Омеге, когда горячее тело наваливается на него с невнятным заявлением, которое тут же становится понятным. Он ощущает растяжение, такое неприятно знакомое чувство. Узел.       Последние стены здравомыслия сметены страстью, желанием, он неопределенно мычит, срывается на скулеж, ощущая на себе тягучие поцелуи, перерастающие в укусы. Омегу смяли, вжали в кровати, и теперь оставили без возможности спастись.       Его ладонь гладила сильное плечо, периодически слегка сжимая напряженную мышцу.       — Расслабься. — шепот, который подействовал на Альфу молниеносно. В его голове, конечно. На деле Уилл признавал, что Ганнибал по сути устроил абсолютный беспорядок на его теле.       Все, чем они были сцеплены, пульсировало и испускало такой жар, что было похоже, что они все еще двигались в одном темпе. Это было из-за сердцебиения — чужого и своего, которое обязательно станет одним ровным ритмом.       Потому что утром темп их сердец действительно стал единым.       Уилл не обладал и частью того мастерства, которое имел Ганнибал. Потому что то, как выглядел последний, совсем не похоже на то, чем он же был вчерашним вечером.       — Доброе утро. — О, конечно.       — Чудовище. — Уилл морщится, отводя взгляд, и тут же возвращая его к мужчине. — Где мой завтрак?       — В столовой. — Улыбается, смотрит, запоминает. Завтракает.       — И что он там, остывает? — Он не может пересилить себя и откинуть одеяло, даже если ему душно, потому что он увидит все, что оно скрывает. Абсолютный фарш.       — Тогда тебе стоит поспешить, пока он не остыл окончательно.       — Обязательно. Позволь мне немного уединения. — Он даже приподнимается, придерживая ткань у груди. Он не видит всего, но, то как меняется лицо Альфы с довольного на приятно удивленное, а еще этот вздернутый уголок губ… Там действительно фарш.       — Это мой дом, Уилл, я не могу оставить тебя здесь одного.       — Ладно. Ладно. Хорошо.       Это определенно то, что Уилл будет переживать каждый раз. Потому что к такому невозможно привыкнуть.       — Ты просто изувечил меня всего. — Он вздыхает, проводя пальцами по выемкам на своей коже, и отходит от зеркала, испытывая порядком смешанные чувства. На чужом лице нет ни тени раскаяния, или хотя бы признания своей жестокости, зато есть радость, с которой он сталкивался в последнее время все чаще и чаще.       — Я знаю. — Уилл опускает взгляд на предложенную рубашку и кивает, снимая её с плечиков. Доктор Лектер совсем не жалеет о сотворенном, и не желает извиняться, потому что в этом нет никакого смысла.       — Так что с моим завтраком? Неужели он действительно остывает?       — Конечно нет.       Никакого завтрака в столовой не было, но Грэму не пришлось голодать. Обернутые пищевой пленкой заготовки, которую он вчера нагло разорвал чтобы перекусить, не нуждались в разогревании, так что, прекрасно сошли для первого завтрака.       Но у него определенно были проблемы с сидением, иначе то, как некоторое время он беспрестанно крутился в кресле, прежде чем успокоился, никак нельзя было объяснить. Даже предложенная подушка не могла улучшить сложившуюся ситуацию с его саднящей промежностью.       Ганнибал не наблюдал за ним, выверенными движениями приготавливая кофе, но все слышал и прекрасно понимал.       — Тебе следует расслабиться. Напряжение только усугубляет дискомфорт.       Уилл фыркнул, сжимая вилку сильнее, нанизывая на неё кусок белого мяса.       — Легко сказать. Ты действительно ни о чем не жалеешь. — он хмыкнул, и принялся пережевывать мясо всухую. Он был безнадежно голоден.       — Ты тоже.       Щеки немного покраснели, но он не стал возражать. Потому что он тоже ни о чем не жалеет, даже если сейчас большая часть его тела похожа на сплошной синяк, потому что это же тело отзывалось на прикосновения, желало большего и обязательно именно этого Альфу. Такова плата.       — Сегодня вечером будет особенный ужин.       — Особенный? — Уилл улыбнулся, когда около него появилась чашка с черным кофе. — По какому поводу?       — Их много. — Ганнибал посмотрел в окно, присаживаясь рядом с Омегой, и неопределенно взмахнул рукой. — Но официально — без повода. Просто, потому что ты здесь.       Альфа говорил правду. Он не договаривал её целиком, но и не лгал, ограничиваясь тем куском информации, который был под силу Уиллу сейчас.       — Ладно, — он кивнул, придвигая к себе чашку. — Приготовь свой особенный ужин.       — Обязательно. — В этом обещании было большее, чем просто обещание хорошего вечера. Забота, безграничная забота.       — Тебе звонил Джек? — умело спрятав ухмылку за керамикой, он сделал глоток. Теплый, правильный, глубокий вкус сочетался с тем, какая игра развивалась за столом.       — Звонил. И даже пытался написать. Зачем спрашиваешь?       — Потому что мне звонила Беверли. И даже написала. Пока ты чем-то занимался вне зоны моей досягаемости, я узнал, чем же ты занимался в действительности. Думаю, он посетит наш особенный ужин.       Ганнибал молчал, Уилл пил кофе. Оба догадывались, что должно быть произнесено вслух следующим. Точнее, как, ведь что именно будет с Джеком сегодня нельзя не угадать с первого раза.       — Стоит ли мне пригласить его, или, мы примем неожиданного гостя вместе?       Звон чашки, поставленной на блюдце, подытожил чужие слова. Уилл моргнул, отпустил чашку, и сложил руки на своих коленях.       — Тебе не кажется, что ты можешь быть слегка не в себе к тому моменту, когда агент Кроуфорд соизволит появиться? — Чужой взгляд тут же метнулся к его лицу, и Уилл распознал в глубине зрачков знакомую искру, которую уже выучил — предвкушение.       — У нас достаточно времени, чтобы развеять твои сомнения.       Уилл прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и кивнул, возвращаясь к завтраку. Нельзя было слишком сильно акцентировать внимание на чужих словах, чтобы они не значили, и чтобы они не хотели значить.       Интересно, можно ли убить человека, и испытать оргазм? Скорее всего, кто-то с таким фетишем существует и может даже не догадываться о наличии такового. Тогда, можно ли убить человека бок о бок с тем, кого любишь? Это он собирался изучить самостоятельно.       — Такой план мне нравится. Но что дальше? Какие будут действия?       — Тебе не нужно переживать об этом. Еще не вечер. — Ему оставалось только удивленно посмотреть на мужчину, вздохнуть, и закатив глаза, кивнуть.       — Это будет на тебе.       — Я возьму все, что ты мне готов дать. - Уилл наверное не готов к таким признаниям.       Джек ни с кем не обсуждал свои планы. Просто молча и тихо планировал свой маршрут в кабинете, и оставил его там же. Беверли повезло заметить список дел, которыми хотел заняться Кроуфорд в своей увлекательной поездке, и узнать, что Джек действительно сходил с ума.       Его же мысли поедали его разум окончательно, и он сдался. Смех становился все более раздражающим и надоедающим, врать самому себе уже не выходило так хорошо, как раньше, и в конце концов, он лично должен был разобраться с этим всем. Окончательно.