Если бога нет, то все дозволено

Тёмная ночь. Улица. Топор. Он берет топор. Тишина. Холодно. Больше не страшно. ... Фёдор всегда просыпается раньше времени. Странно, но за 10 лет он так и не подстроился под тюремный режим. Равнодушно оглядев спящих сокамерников, он начал осознавать, что любой из них сидит меньше самого Достоевского. Дольше него здесь находится разве что Пушкин. За окном начинало рассветать и солнечные лучи потихоньку пробирались сквозь железную решётку: это означает, что скоро проснутся сокамерники и начнется привычный и уже почти не раздражающий гул. Дни, проведенные в холодном углу камеры в раздумьях или за книжкой из тюремной библиотеки, когда-нибудь должны были подойти к концу. Расчеты Фёдора, которые раньше исчислялись годами, потом месяцами, сократились до нескольких недель. Он мог долго рассуждать чем первым делом займётся на воле. Все, кого он знал, или отвернулись от него, или стали жертвами репрессий, или вовсе умерли. Все, кроме одного человека. Николай всегда был для Достоевского чем-то вроде лучшего друга. Они выросли в одном селе, ходили в одну воскресную школу, всегда делились абсолютно всем. Фёдор иногда сомневался, считает ли тот его своим другом до сих пор, но в глубине души он знал, что Гоголь никогда не осудил бы его. Даже за содеянное. Поэтому, освободившись, он точно желает встречи с ним. В коридоре послышался знакомый голос надзирателя. — Подъём! Приём пищи через 10 минут! Подъём! В камере всё зашевелилось. — И так каждый день? С ума сойти можно. — протянул Ацуши, потирая глаза. В виду отсутствия свободной койки, сегодня он спал на полу. У бедняги, наверное, с непривычки все тело ноёт. — Да, привыкай. — Кинул старик с верхней койки. — У нас так годами живут, а кто-то даже десятилетиями. — Он улыбнулся и посмотрел на удивлённое лицо Накаджимы. — Десятилетиями? Это сколько нужно книг из-за границы перечитать? Я наверное столько в жизни не читал... — Без задней мысли спросил новенький. — Все таки ты дурак, но ладно, с тобой хоть весело будет. — Включился в беседу Пушкин. Что странно. Александр обычно не разговаривал с новыми людьми. Он создал вокруг себя компанию для игр в карты и богохульских бесед, не подпуская больше никого. Возможно, юному Ацуши повезло с таким невинным характером попасть именно в эту камеру, в другой его бы заживо сожрали. Тяжелая дверь вдруг зашумела и открылась: значит пора идти в столовую. Она находилась не так далеко. Нужно было просто пройти вдоль мрачного коридора до конца. Сегодня на завтрак был варённый картофель с хлебом. А напиток из еловых иголок и веток, что-то вроде имитации витаминов. Что ж, бывало и хуже. Ложки стучали по алюминиевым тарелкам, создавая монотонный гул. В нем едва различались чьи-то беседы, редкие смешки. Столовая — не самое приятное место в этой тюрьме, как могло бы показаться на первый взгляд. На старых стенах висели большие плакаты о пользе различной еды, о важности мыть руки перед приёмом пищи, меню, которое никогда не совпадало с реальностью. Здесь всегда пахло чем-то вроде протухшего мяса, нередко можно было заметить таракана на облезлой желтоватой стене, или мышь, пробегающую под ногами. Кормили здесь очень скудно, еда зачастую совершенно не имела вкуса. Достоевский сидел за столом вместе с угрюмым неразговорчивым стариком, имя которого он не знал, и с тюремным писателем Эдгаром Алланом По. Этот своеобразный, застенчивый парёнек даже в тюрьме не бросил своё призвание: он продолжал писать детективы или психологические романы. В этом месте мало кто умел читать, и это играло ему на руку. Не приходилось особо скрываться от любопытных глаз сидевших. Свои рукописи он доверял лишь нескольким людям, одним из них был Фёдор. В тюремной библиотеки, безусловно, тоже было что прочитать, но пускали туда раз в неделю и разрешалось брать только две книги на руки. Да и выбор там был не самый лучший. Книги Карла Маркса, Ленина и прочих социалистов не особо интересовали заключенных, Достоевского — тем более. Но тем не менее, находились там и весьма хорошие произведения, чудом прошедшие через жесткую цензуру. Эдгар же, в свою очередь, сидел как раз таки за то, что в его романах нашли параллель с политическими репрессиями. Аллан пытался завуалированно преподнести проблемы нынешнего правительства, но оно оказалось умнее, чем он предполагал. Именно по этой причине он в настоящий момент сидит в тюремной столовой, ковыряет ложкой остатки остывшего картофеля, задумчиво смотря на настенные часы, висевшие на старой потрескавшийся стене. Его не интересовало время, прямо сейчас он задумался о сюжетном повороте в очередном детективе. Эдгар очень хотел удивить своих верных тюремных поклонников, но один из них, Фёдор, постоянно отгадывал, кто окажется убийцей в этот раз. За соседним столом сидел Пушкин со своей группой. Оттуда доносились обрывки обсуждения последнего кона в карты. Удивительно, но в первые за последние несколько лет у них в компании произошло пополнение. Ацуши туда взяли в качестве шута, но парня это особо не волновало. Главное — у него, в случае чего, есть защита. Все потихоньку заканчивали с трапезой, относили посуду в специальное окно и расходились. Промежуток между завтраком и обедом — свободное время. Камеры в это время открытые, можно было сходить в спортзал, выйти на улицу или посидеть у себя. Достоевскому нравилось оставаться в полупустой камере. Он мог свободно расхаживаться по её периметру и всегда пользовался этими моментами. В обычное время помещение заполнено настолько, что иногда даже сесть на пол негде. Свято место пусто не бывает, как говорится. Фёдор хотел бы распросить, как обстоят дела на воле с гонением христиан у Ацуши, но тот все время крутился с новой компанией. А попытка "забрать" новичка оттуда, пусть даже на время может обернуться не самым лучшим образом. Хотя они Достоевского побаивались. Сложно это всё. Он знал про существование некой "безбожной пятилетки" и это не давало ему никаких надежд на будущее. Боже, для чего все это? Он своими глазами видел, как сносят маленький храм, на окраине его родного села. Фёдор был в больших городах и видел перестроенные соборы, внутри которых больше не ищат божественного пристанища, а приходят на спектакли или фестивали. Он помнил, как расстреливали знакомого батюшку, помнил как все шесть пуль, выпущенных в него попали в крест на его груди, помнил как этот крест снимали и как священник упал после седьмого выстрела. Достоевский, конечно, хотел жить праведно, но в его голове совсем не укладывалось, как после всего этого можно возлюбить и молится за врагов своих? Рассуждая, он не заметил как к нему подошёл надзиратель и всучил письмо. — Тебе. — Он развернулся и вышел из камеры. Парень немного растерялся. За все время прибывания здесь ему присылали всего несколько писем, и все они были наполнены ненавистью и угрозами. Он нахмуренно вертел конверт в руках. На нём было написано что-то, но надпись размылась. Приглядевшись, Фёдор разобрал её. Это было письмо от Николая, того самого единственного друга. Он жадно раскрыл конверт и обратил внимание на аккуратный почерк. На сколько он помнил, у Гоголя всегда были проблемы с написанием букв, его неряшливо написанные слова со странными закорючками почти никогда не удавалось расшифровать, даже ему самому. Отбросив эти подозрения, Достоевский принялся читать текст. " Здравствуй, Феденька! Как ты там поживаешь? Хотя можешь не отвечать, я знаю что плохо. Небось тебя совсем измучали тяготы тюремной жизни. Я знаю, что ты скоро выйдешь на свободу и очень тебя жду! Я до сих пор живу в той избушке, присматриваю за домом твоего отца. Приглашаю тебя вспомнить былые времена за кружкой кваса, ты ведь его всё ещё любишь, да? С самыми благими намерениями, Гоголь. " На оставшейся части бумаги был нарисован изящный голубь. Тут напряжение постепенно начало угасать. Фёдор помнил, как во времена воскресной школы вместо того, чтобы просто слушать батюшку, Николай рисовал этих птиц у себя в тетради. С каждым разом все лучше и лучше. Парня начали терзать сомнения, но съездить в родное село он обязан. Он еще несколько раз неторопливо перечитал содержимое письма, бережно сложил его обратно в конверт и сунул конверт в недавно прочитанную книгу. Фёдор смотрел в лица сокамерников и мечтал поскорее забыть их всех как страшный сон. Он уже достаточно натерпелся за всё время, что провёл взаперти. Хотелось выйти в поле, смотреть на рассвет солнца, лучи которого ласково греют лицо, пройтись по лесу, обращая внимание на каждую мелочь, наслаждаться пением птиц. Даже как-то не верилось, что все это Достоевский действительно сможет осуществить через каких-то четырнадцать дней. Но эти четырнадцать дней оказались самыми долгими и мучительными. Мучительнее, чем первые дни за решёткой, когда к нему почти каждый день приходили допросить или просто избить. Фёдор не показывал реакции на эти пытки, поэтому со временем надзирателям это стало надоедать и они постепенно переключались на других заключенных. Парень вспомнил, что не дочитал последнюю рукопись Эдгара, а ведь дал обещание вернуть её до завтра. Всё таки, он не единственный читатель, а писать произведения на несколько экземпляров в нынешних условиях не представлялось возможным. Экономия привыше всего. Устроившись в холодном углу, он принялся за чтение. Страницы были полностью исписаны мелким почерком, отчего некоторые слова разобрать не всегда получалось. Фёдор уже догадывался, кто окажется виновным в очередном детективе Аллана, но очень уж ему нравился необычный стиль повествования. В произведении рассказывалось о загадочном убийстве. Жертву нашли с тремя ножевыми ранениями на главной городской площади, следователи упорно искали хотя бы одного свидетеля, но произошедшее словно случилось в самом безлюдном месте за городом, а не в самом его сердце. Без свидетельских отзывов особенно трудно составить картину убийства и расследование зашло в тупик, пока не было принято решение рассмотреть версию о возможном участвии в этом городских патрульных. Тут и вскрылось главное: убитый оказался давним врагом одного из них, узнал много лишней информации и поэтому нужно было в срочном порядке избавиться от него навсегда. Слишком банально. Достоевский встал, немного пошатнувшись, не в силах удержаться на ногах схватился за стену. Он никогда не отличался своим здоровьем, наоборот — всегда был самым слабым и болезненным ребёнком. Это его не так сильно волновало, Фёдора никогда не тянуло к подвижному образу жизни. Он ограничивался тем, что занимался домашними делами, но часто в этом ему помогал Николай. Эта безвозмездная помощь нужна была ему как никогда. Парень собирался вернуть детектив обратно Эдгару, может быть даже обсудить прочтённое с автором, поэтому он двинулся к выходу камеры. Услышав обрывки оживлённого разговора из коридора, где подозрительно часто упоминается его имя, он встал к стенке и прислушался. — Да ты вообще лучше бы с ним не контактировал, ради своего же блага! Знаешь же теперь что он может выкинуть. — Это был мерзкий голос Пушкина. Похоже, они обсуждали прошлое заключенных и дошли до Фёдора. — Да, парень, сторонился лучше бы его. — послышался незнакомый голос. — Если честно, я немного в недоумении, с самого начала Фёдор показался мне хорошим человеком, заговорил со мной первый. Ну в конце концов, он ведь верующий, зачем вы так о нём? — негодовал Ацуши. — Хахаха, верующий! Всё они такие. Ты думаешь просто так их истребляют сейчас? Творят, хрен знает что, а потом ихний бог им все прощает. Так оно всё устроено у этих сектантов. Ещё и к другим ходят проповедуют, заражают этой гадостью всё больше и больше людей! А особенно детей промытых мне жаль: все ровесники гуляют, веселятся, эти — молятся постоянно, живут в страхе. А сколько ресурсов требуют! В общем правильно то эту безбожную пятилетку устроили, вот это реально нужно для нового общества! Достоевский скривил лицо в явном отвращении к этим людям, но нельзя было показывать им, что он все слышал. — Господи прости их, ибо не ведуют что говорят. — Он шёпотом произнёс. С этими словами Фёдор вышел в коридор. Сейчас на его лице уже не читалось отвращение, теперь там являлось полное безразличие. Компания сплетников замолкла, когда он прошёл мимо, окинув всех сверкающим взглядом сиреневых глаз. По большему счёту, ему было плевать, что о нём говорят, ему просто хотелось однажды поговорить с Накаджимой о новостях в мире, которые не доходят до тюремных стен, но это скорее всего уже невозможно. Новичку прямо сейчас промыли мозги ровно так же, как и проповедники "промывают мозги" юным детям. Достоевский шагал уверенно в сторону спортзала с рукописями в руках. Это немного странно, но в свободное время По всегда находится там, в слабо освещенном месте на самой дальней лавочке. Вот и в этот раз там сидела сгорбившаяся фигура. Лицо было завешано волнистыми локонами волос, поэтому выражение его лица можно было только предполагать. Эдгар делал так не спроста: когда он увлечённо что-то пишет, на его лице выступают ярко выраженные эмоции, которые он даже не замечает, отчего не способен контролировать это. Фёдор сбавил шаг и медленно подошёл к писателю. Аллан не сразу заметил его поэтому вздрогнул, когда к нему обратились по имени. — Эдгар? Надеюсь я тебя не отвлёк, как и обещал возвращаю в срок детектив. Справедливости ради, было интересно, но концовку я снова предугадал. — Парень склонил голову набок и добродушно улыбнулся, протягивая листы бумаги обратно. — А? Да нет не отвлёк, просто на меня нашло вдохновение написать что-то романтическое, но... тебя наверное этим не заинтересовать, так что я скоро допишу следующий детектив, на этот раз ты точно не должен отгадать преступника. Ну... я надеюсь. — ответил По, неловко склоняя голову вниз. Он забрал свой прошлый рассказ и положил рядом с собой на скамейку. — Романтику? Да лааадно, я думал ты давно завязал с этим жанром, но чтобы ты знал: истинная любовь между двумя людьми всегда меня интересовала. Так что, я совершенно не против прочитать твоё творение, тем более ты так давно не писал такое. — О, даже так... ну я рад — Эдгар приподнял голову и за его волосами Фёдор различил явную улыбку. — Ладно, тогда если ты не возражаешь, я продолжу писать, пока ничего не вылетело из головы. — Да, конечно. — Достоевский развернулся и пошёл к выходу из спортзала. Могло показаться, что Аллан — отличный собеседник и потенциально хороший друг. Но попытки обсудить с ним что-то кроме его книг никогда не увенчались успехом. Эдгар сразу терял интерес к разговору, переставал слушать или отвечал односложно. Раньше ещё одной темой для разговора была его будущая политическая карьера, но после сокрушительного провала в ней он и об этом перестал говорить. Писатель считал, что должен отдаваться в своё призвание с головой, не отвлекаясь ни на что. Не смотря на это всё, от произведений По часто не получалось оторваться: настолько они были увлекательны. Помимо Аллана, в спортзале находилось еще несколько человек. Это место отличалось тем, что здесь практически никогда не слышалось пустых разговоров: только шум старых тренажёров с редкими скрипами. Помещение само по себе было достаточно просторным. Деревянный пол, покрашенный в коричневую краску, потрескавшийся потолок, большие окна с решётками и всё такие же облезлые стены. На одной из них красовалась большая выцветшая надпись "Спорт любить — здоровым быть". Здесь царила какая-то особенная атмосфера, возможно именно поэтому застенчивый Эдгар так любил это место. Дверь в спортзал находилась на другом конце коридора, рядом с лестницей наверх. На втором этаже находились точно такой же коридор с камерами, медкабинет и вход в библиотеку. Фёдор чувствовал некую несправедливость, что доступ в неё открывался лишь раз в неделю, тогда как дверь в спортзал была открыта всегда. В коридоре уже не было неприятной глазу компании Пушкина, но был Ацуши, одиноко гуляющий по территории. — Привык уже что к чему? — Фёдор подошёл к нему, принимая максимально невинный вид, но при этом понимая, что репутацию перед новеньким будет нелегко восстановить. — Чего? А, да я практически всё запомнил. — Ацуши тоже старался вести себя непринужденно, но это ещё больше выдавало то, как он нервничает. Его даже едва заметно затрясло. — Давай не будем притворяться. Я не слышал всё, что тебе наговорили про меня, но уверен что больше половины из этих сплетен — неправда. Культ вокруг моей "загадочной" личности образовался здесь очень давно, и за это время люди напридумывали такое, что даже мне страшно становится от себя. — Фёдор улыбнулся, развел руками и продолжил. — Всё что было в прошлом, то осталось в прошлом, я более не смею причинять кому-либо вреда, а тебе тем более. Жизнь — самое драгоценное дарование Господа, и я на это не посягаю. Так что не бойся. Накаджима застыл. Он как будто разучился управлять своим телом. Сначала на его лице читался страх, потом удивление. Удивление переменилось на то ли восхищение, то ли осуждение. Эти, казалось бы добрые слова, сказанные из исключительно хороших побуждений, вызывали какое-то жуткое напряжение в груди. Ацуши постарался проглотить это чувство, потому что от него очевидно требовался ответ. — Аа, ты об этом, да не переживай! — Он нелепо замахал руками перед собой и нервно улыбнулся. — Моё мнение о тебе никак не изменилось после того, что я услышал. Я всё еще думаю что ты добрый человек и хороший собеседник, я даже считаю, что нам надо как нибудь поболтать по душам. Неловкость в их разговоре с каждой новой фразой нарастала с бешеной скоростью. Достоевского это совсем не смущало, чего не скажешь о Накаджиме. — Правда так считаешь? Это довольно...мило с твоей стороны. Ну, место рядом со мной всегда свободно. Когда созреешь для беседы, ни в коем случае не стесняйся, просто присаживайся. Я думаю нам точно найдётся, что обсудить. С этими словами Фёдор мягко похлопал парня по плечу и скрылся в коридоре. Ацуши не мог объяснить что именно он чувствовал, однако какой-то неприятный осадок всё таки остался от этой неоднозначной беседы. В глазах всё ещё стоял тот пронзительный, но в тоже время притворно добродушный взгляд. Может он пытается таким способом загладить грехи перед своим Господом? Хотя нет, глупая теория. Да и уровень собственной репутации Фёдора не особо волновал. Тогда что же? Неужели у такого человека взаправду есть совесть? Светловолосый обернулся, но след Достоевского давно простыл. Он ещё немного простоял так, пока его не нашли знакомые лица с Пушкиным во главе. Ацуши постарался общаться с ними как обычно, но необъяснимое напряжение всё никак не покидало его. Фёдор вернулся в камеру, и первое что он сделал — выполнил своё навязчивое желание. Он достал белый конверт, который теперь использовал как закладку для книг. Тощими руками бережно достал письмо и стал перечитывать. Всё таки настораживал тот факт, что Гоголь научился так красиво писать, выводить каждую букву, ведь чистописание было совершенно не в его стиле. Достоевский вчитывался в каждое слово, всматривался в каждую букву, но не мог понять, что его так сильно напрягает. Время близилось к вечеру, а это означало что скоро будет ужин. Обед Достоевский пропустил за ненадобностью, но на ужин всё же решил сходить. Сложив лист обратно в конверт, парень вставил его в книгу. Он вставал не спеша, чтобы не потемнело в глазах и двинулся в столовую. Зачастую, на ужин подавали то же, что и на завтрак, поэтому на столе его ждали всё та же пресная картошка, кусок хлеба и запаренные в кипятке иголки и ветки. Фёдор заправил чёрные волосы за уши и принялся за еду. Ему было совершенно всё равно чем питаться, хотя будь его воля он бы вообще этого не делал. Одни люди живут чтобы есть, а другие едят чтобы жить. Он принадлежал как раз ко второй группе. Обыденные баталии с неподелённым хлебом, громкие разговоры и смешки прервались никем нежданным появлением начальника тюрьмы. В полнейшей тишине он сделал объявление, что со следующего дня будет проводится внеплановый медосмотр и отбор на недавно открывшийся завод возле тюрьмы. Туда и раньше возили заключенных, но вскоре предприятие закрылось из-за несоблюдения стандартов производства. Теперь, судя по всему там всё заменили, а люди из управления давным давно вышли на свободу из ГУЛАГа. Достоевский не расстроился, но и не обрадовался. С одной стороны, хорошо что набор на работу начался тогда, когда ему осталось провести здесь чуть больше недели. Но с другой, если он пройдет отбор придётся не сладко: физический труд, а тем более такой, с непривычки может обернуться не самыми лучшими последствиями. Фёдор ранее работал на этом заводе, падал без сил несколько раз на твёрдый пол, если не повезло, то ударялся об не менее твердые станки. В основном обмороки происходили от недоедания, но роль играло и плохое здоровье парня. Очень уж ему не хотелось пройти медосмотр. Но была ещё одна причина: порой за невыполнение дневной нормы заключенных избивали так сильно, что приходилось в срочном порядке увозить их в госпиталь. Никто в здравом уме не захочет туда во второй раз добровольно. Когда красноречие тюремного начальника закончилось и он, поблагодарив за внимание вышел, сидевшие тоже постепенно разбрелись. Фёдор только подходил к камере, но уже предчувствовал бурное обсуждение злополучной новости. И не ошибся. Сокамерники, мягко говоря, были не довольны услышанному. Один лишь Ацуши, не зная всей картины, считал что это хорошее времяпрепровождение. Позже он поймет, как же он ошибался. Стоял такой гул, что уснуть казалось невыполнимой задачей, однако после отбоя стало намного тише. Достоевский не хотел, чтобы завтра наступало, но усталость, накопленная за целый день взяла верх над ним. Устроившись поудобнее, насколько это возможно можно было в советской темнице, он провалился в сон.