Если скажешь бежать

1. 1994, П. И. Чайковский — Вальс Цветов, балет «Щелкунчик»

Отчим говорит, что мальчики не плачут. Говорит, что с Сережей сложно и что из трудного ребенка он вырастет в трудного подростка. Говорит, что Сережина мама не справляется с его воспитанием и что помочь ему могут только профессионалы. Он говорит, что воспользуется старыми связями — все на благо семьи. Он не произносит слова «детдом», но Сережа все равно предчувствует что-то непоправимое. Теперь Сереже кажется, что это чувство преследовало его с самого детства. С того дня, как по квартире летали черные перья, и он ловил их — ни одно не получалось поймать, и он носился по коридору, пока не оказался в маминых руках. На пороге детдома она обнимает его последний раз. Уходит, не оборачиваясь, и Сережа слушает, как стучат ее каблуки. Сереже семь, и он плачет по ночам — тихонько, потому что мальчики вообще-то не плачут. Особенно мальчики, попавшие в детдом. Отчим говорил, что здесь из него сделают человека, но разве Сережа не человек? В темноте он ощупывает свое лицо — припухшие от слез веки, влажные щеки, нос, рот. Он проводит пальцем по неровной кромке зубов, трогает уши. Разве он не человек? В ту ночь ему снится огромная птица, сидящая на крыше жилого корпуса детдома. Она чистит черные, как гарь, перья, и они падают вниз, к Сережиным ногам. Под пристальным взглядом птицы он не может сделать ни шага, и перьев становится так много, что они накрывают его с головой. Он тонет. Захлебывается темнотой, страхом и трепетом — тем, который чувствуют перья, когда их подхватывает сильный ветер. Сережа резко просыпается. Подушка под ним мокрая от слез, из правого уголка выбиваются перышки, маленькие и белые, совсем не такие, как во сне. Раннее утро, до подъема несколько часов, но в общей спальне находится кто-то посторонний. Сережа видит, как Ирина Юрьевна подводит к соседней кровати незнакомого мальчика. Она держит его за плечи, а потом отпускает. Помогает сложить вещи в прикроватную тумбочку, неловко улыбается и выходит из комнаты. Ее походка и стучащие по кафелю каблуки невольно напоминают Сереже о маме. Новенький громко шмыгает носом. Он так и стоят рядом с кроватью, потом все же ложится, забирается под одеяло прямо в одежде. Влетит ему, думает Сережа, и засыпает. По субботам занятий нет, но вместо того, чтобы отпустить во двор, их выстраивают в актовом зале. Перед ними встает высокая женщина со сцепленными в пучок кудрявыми волосами. Она представляется Ольгой Николаевной и говорит, что они будут заниматься ритмикой. Все переглядываются — никто не знает такого слова. Она говорит, что на следующее занятие понадобится физкультурная форма, а пока она просит всех разбиться на пары. — Исполним несколько простых движений, — говорит она. — Посмотрим, как вы чувствуете ритм, как танцуете. Вам обязательно понравится. Они снова переглядываются, несколько девчонок неловко встают в пары. Пацаны повторяют за ними, дают друг другу пять, как на экскурсиях, когда каждый находит удачное место в автобусе. — Стойте, стойте, — Ольга Николаевна повышает голос. — Пары должны состоять из мальчика и девочки! По залу проносится неодобрительный гул. Все замирают на местах, разбиваться на такие пары самостоятельно никто не хочет. — Постройтесь по росту, — командует Ольга Николаевна. — Сначала мальчики, потом девочки. Девчонки, будете первыми? Делаем шаг вперед по очереди, приглашаем кавалеров. Кто-то из девчонок фыркает, некоторые краснеют. Они покидают шеренгу, осматривают ряд мальчишек и выбирают, с кем будут танцевать. Под конец остаются только новенький и Сережа. Никто их не выбирает. — Что ж, — новенький пожимает плечами. — Будем на скамейке запасных. У него темные, почти черные глаза. Он смотрит на Сережу без злобы. — Ну что, — говорит Ольга Николаевна. — Придется вам танцевать вместе. У нее неприятная улыбка. Сережа безошибочно улавливает презрение к тем, кто даже по меркам детдомовского отребья оказался недостаточно хорош. Это нормально — многие здесь так к нему относятся. — Ага, — кивает ей новенький. Поворачиваясь к Сереже, он говорит. — Меня Олег зовут. А тебя? — Сергей, — он всегда называет полное имя. — Можно буду звать тебя Серым? У меня котище был вот такой, — Олег поднимает руки над головой и разводит их в стороны. — Тоже Серым звали. — И что, его полное имя тоже Сергей? — огрызается Сережа. — Ну… наверное? — неуверенно отзывается новенький. — Но мы его так никогда не звали, только Серым. Хорошее имя. — Не болтайте, — прерывает их Ольга Николаевна. — Начинаем с простой мелодии и простых движений. Мы будем танцевать самый простой из танцев — вальс. Главное здесь — слышать мелодию, она подскажет, что делать. Мальчики ведут, девочки следуют за ними. Кто-нибудь уже занимался танцами раньше? Несколько рук поднимается вверх. Тех кто поднял руки, Ольга Николаевна зовёт в центр зала, снова разбивает на пары и просит вальсировать, включив музыку на стоящем перед ней магнитофоне. Сережа думает о том, что ей, должно быть, тяжело и непривычно работать с детьми, а потом переводит взгляд на Олега. Он не смотрит на танцующих. Его темные внимательные глаза оглядывают Сережу с головы до ног. — Кто из нас будет вести? — спрашивает он. Сереже боязно двигаться у всех на виду, но он храбрится и, задирая подбородок вверх, говорит: — Я буду! Олег не спорит и, когда Ольга Николаевна показывает движения, кладет одну руку на Сережино плечо, вторую — на талию. К этому времени в центр зала выходят все. — Раз-два-три, раз-два-три, — считает Ольга Николаевна. Сережа старается двигаться в такт. Ему кажется, что музыка сама подсказывает ему, когда делать шаг, и он подчиняется ей. Олег движется за ним, удивительно ловкий, и они ухитряются не отдавить друг другу ноги. — Ты хорошо танцуешь, — заговорщически шепчет Сережа. — Почему не поднял руку, что учился? — А я не учился, — говорит Олег. — Я просто дрался много. Тут без ловкости никуда. Упадешь — пизда тебе. — Знаю, — отвечает Сережа, хотя ему кажется, что драки совсем не похожи на танцы. Двигаться в танце легко и приятно, в драках же все зависит от силы. В драках Сережа часто падает и не может встать под градом сыплющихся ударов. Интересно, как скоро Олег поймет, какой он сопляк, и перестанет с Сережей разговаривать? Ольга Николаевна то и дело поправляет другие пары, а на них не обращает внимания. В ее глазах Сережи и Олега будто бы не существует. Когда все расходятся Киря — один из пацанов, которых выбрали последними — кричит им вслед: — Эй, педики! Может, вам еще кровати сдвинуть? Сережа к такому давно привык и даже не останавливается, а Олег неожиданно срывается с места, подлетает к Кире и резко бьет его в нос. Движения его быстрые, неумолимые. В танце он двигался плавно и полагался на Сережу, а сейчас от этой плавности не осталось и следа. — Не смей обижать меня и моего друга! Киря хрипит. Ольга Николаевна взвизгивает. — Пойдем, пойдем, — кричит Сережа. — А то к директору вызовут! Они бегут по лестнице вниз, и только за углом детдома — там, где обычно курят старшаки — останавливаются. — Разве я разрешал называть меня другом? — спрашивает Сережа. — Друг — это серьезно. Это навсегда вообще-то! — А я не спрашивал, — говорит Олег. — Навсегда, говоришь? Меня устраивает.

2. 2002, Мумий Тролль — Это по любви

В актовом зале темно и тесно. Пахнет потом и дешевым алкоголем, который пронесли в тайне от взрослых. Вспышки стробоскопа выхватывают из темноты отдельные фигуры, лица искажаются, застывают, а потом исчезают снова, и им на смену приходят другие. Блики от дискошара скользят по дергающимся под музыку телам. Сереже пятнадцать. Он сидит на ступеньках, ведущих к сцене. Наблюдает за толпой. Его подташнивает, когда басы звучат особенно громко, а тело само собой подхватывает вибрацию. Найти Олега среди танцующих не так-то просто. Несколько раз Сережа видит черноволосую макушку, но она пропадает, как только он встает, намереваясь вырвать Олега из этой увлеченной почти первобытным танцем толпы. Вспышка света падает на Сережу, и он, залитый малиновым цветом, закрывает глаза. Под веками плывут черные пятна. Ему хочется вскочить, выйти на воздух, а потом вернуться в пустой жилой корпус, лежать на кровати с библиотечной книгой — ее надо вернуть уже на следующей неделе. И все же он упорно смотрит в толпу. Внезапно Сережа видит Олега. Он появляется в нескольких метрах от ступеней, продолжая покачиваться в танце. Сережа не знает, танцевал он с кем-то или один. Сереже все равно. На Олеге футболка с полустертым принтом — любимая — и черные джинсы. На его щеках Сережа видит широкие мазки глиттера. Кто-то из девчонок постарался. Олег падает на ступеньку рядом. От него кисло пахнет вином. Сережа жадно принюхивается, и Олег в шутку хватает его за нос. — Где брал, там уже нету, — говорит он. — Я со всеми перетанцевал, пока тебя искал. — Я заметил. Олег мажет указательным пальцем по блестящим дорожкам на щеке, протягивает его к Сереже. — Это тебе можно. Ты даже сейчас, как Рэмбо. Меня и так за глаза пидором зовут. — Это только когда списать не даешь, — говорит Олег и потом добавляет, осознав, что сказал что-то не то: — Прости, пожалуйста. Сережа фыркает. Он считает себя выше всех, кто пытается вывести его из себя, но некоторые слова жалят больнее прочих. Олегу вот все нипочем. — Мне здесь не нравится, — говорит Сережа. Олег пересаживается ближе. Толкает плечом. — Эй, я думал, будет весело. Хочешь алкашку достану? У Армена есть еще. Армен учится в старших классах. На дискотеках он сидит в маленькой комнате над актовым залом. Ставит музыку, настраивает свет. Олег мечтает, что Армен выберет его своим преемником. Говорит, будет ставить на дискотеках Кипелова и Смысловые галлюцинации. Сережа хмурится, но все равно курит сигареты, которыми Армен щедро делится с Олегом. Идти к Армену вдвоем Сережа не хочет. Он повторяет: — Мне здесь не нравится. Поднимается, чтобы уйти. Олег моментально вскакивает, хватает его за локоть. — Пойдем вместе, — говорит он, и первым входит в толпу танцующих. Они вместе проталкиваются вперед. Кто-то хватает Олега, пытается его у Сережи забрать, а он только улыбается. Широко, ярко — белые зубы, будто ходит к хорошему стоматологу. Будто зубы эти — чтобы хватать добычу, выдирать из нее куски кровоточащего мяса. Перед глазами мелькает яркий, почти реальный образ, а потом они идут дальше, и Сереже все сложнее сосредоточиться, потому что Олег по-прежнему держит его за руку. У него горячая ладонь, больше Сережиной, и отчаянный взгляд. Они уже на лестнице, куда сбегают парочки — целоваться под звуки доносящейся из зала музыки. Сережа ненавидит их всех. Они с Олегом бегут дальше, вниз по ступеням. Из раскрытой настежь двери выглядывают осенние сумерки, прохлада раннего сентября. Охранник ворчит, что они опять не надели куртки, но все же выпускает их в темный двор. Он должен закрывать дверь на ключ, но считает, что они все равно найдут способ выбраться, и хорошо если из окна не выпрыгнут. Они заходят за главное здание, ближе к актовому залу. Музыка здесь звучит гораздо тише, и нужно прислушиваться, чтобы разобрать слова. На школьной трибуне, брошенной вдали от стадиона и оставленной здесь без надобности, собираются покурить. Здесь всегда можно найти компанию, вот и сейчас на скамьях сидят несколько человек. В темноте не разглядеть, кто именно. Олег подходит первым. Бросает емкое «кыш», и группа пацанов встает, как по команде. В детдоме если ты старше, ты прав, и хотя Олег по-прежнему ходит в среднюю школу, его уважают почти как старшака. Они с Сережей садятся на трибуны. Разгоряченный, Олег не чувствует холода, а Сережа ежится под пронизывающим ветром. Он говорит: — Здесь немного получше. Но я все равно пошел бы. Ты возвращайся, я не обижусь. Он прикусывает язык. Какая еще обида? Разве может Олег подумать, что Сережа обидится на то, как легко он сходится с девчонками, как танцует с ними без малейшей неловкости, как каждая из них готова пойти с ним на лестницу? А если подумает, что тогда? Олег протягивает ему сигарету. Сережа прикусывает кончик, и Олег щелкает зажигалкой. Огонек пляшет в темноте, невесомый и почти прозрачный. — Я все думаю, почему ты на меня обижаешься, — произносит Олег. — И не понимаю. — Я же сказал, что не обижаюсь! Сережино сердце проваливается вниз. Он подхватывает сигарету пальцами — так, чтобы тоже не упала. Он же меня видит, как на ладони, думает Сережа. Вот он я, абсолютно беззащитный перед ним. У меня против него никакого оружия. Только не против него. Сейчас он скажет, что пацаны были правы. Что Сережа влюблен, и за эту любовь ответит — известно, как поступают с такими, как он. — Я так и не знаю, — продолжает Олег. — Но, Сереж, послушай: если я что-то сделал или сказал не так, прости. Ты мой единственный друг в этой шараге. Да вообще в целом мире, Сереж. Олег редко называет его Сережей, в основном — Серый, Серег. Сережа больше не может злиться на него и как всегда начинает злиться на себя. В конце концов, он всегда злится на себя. Злоба как черные перья, закрывающие обзор, как оглушающий шум в ушах. Он представляет огромную черную птицу, которая обнимает его своими крыльями. Сережа крепко затягивается. Открывает глаза — не заметил, как плотно зажмурился. Смотрит на Олега, который сидит перед ним, на скамье пониже, и смотрит с надеждой. Жаль, его глаза плохо видно, слишком темно. Из окон актового зала играет Мумий Тролль. Олег одобрительно кивает, потом говорит: — Я придумал. Давай потанцуем здесь? — Не люблю танцы. — Ты людей не любишь, а танцевать обожаешь. Ты даже под классику танцевать пытаешься. Я видел, не спорь. — А как еще слушать Вивальди? — вспыхивает Сережа. — Вот, например, «Лето» из «Времен года»… Классику мало кто понимает. И еще меньше людей понимают, что ее не обязательно слушать в консерватории, сложив руки на коленях. Сережа чувствует, как жар расползается по его щекам и говорит с резкостью, будто боится того, что последует за концом фразы. А Олег все же спрыгивает со скамьи на асфальт, протягивает Сереже руку. Тот опускает свою ладонь в его и нехотя спускается. Представляет, как будет неловко — двигаться рядом, избегать прикосновений или, наоборот, напрашиваться на них. Двигаться так, чтобы нравиться ему, и знать, что никогда не понравишься по-настоящему. — Ты самый упрямый человек, которого я знаю, — говорит Олег и притягивает его к себе. Кладет руки на плечи. Сережа скашивает глаза на ладонь, лежащую на правом плече. — А что? Это медляк. Сережа зеркалит его действия. Руки на плечи, ноги неловко переступают с места на место. Глаза смотрят в глаза. Так проходит долгая минута, а потом Сережа опускает руки на талию Олега. Они дрожат, цепляются за край его футболки. Олег облегченно вздыхает и тоже опускает руки. Они все еще топчутся на месте — теперь с предчувствием чего-то неизбежного, что вот-вот произойдет между ними. Сережа делает шаг вперед, Олег тоже. Они сталкиваются, пока на дискотеке затихает «Это по любви». Сережа касается губами его рта. Они оба не знают, что делать. Олег лижется ему в губы, пока Сережа не приоткрывает рот, пропуская его язык. Становится мокро. Сережа сжимает кулаки на футболке Олега — отпустить страшно. Он горит, он весь горит, и в этом пожаре задыхается. Отпускает его, чтобы вздохнуть, и тут же отпрыгивает. Вдруг это шутка? Вдруг Олег все знает и решил так жестоко пошутить над ним? — Что ты? — говорит Олег. — Здесь никого нет. Или ты… — Хотел! Я хотел, — восклицает Сережа. Он подходит к Олегу, снова смотрит — глаза в глаза. И когда песня заканчивается, ведет его в пустой жилой корпус, ни на миг не отпуская руки.

3. 2007, Согдиана — Сердце-магнит

Сережа мечтает побывать в Венеции, Париже и Мадриде, но не уверен, что найдет в них то, что неизменно находит в Санкт-Петербурге. Он не любит использовать сокращенное название, потому что это принижает город, который он любит всем сердцем. Ему девятнадцать. Он сидит на грязном подоконнике лестничного пролета, но за окнами нежным цветом разгорается рассвет. Такой цвет бывает у яблонь теми оглушительными веснами, которые наступают после долгих зим. За крышами виден кусок Исакиевского собора. Над его куполом роится птичья стая. С такого расстояния птицы— мельтешащие точки в необъятной ширине неба. Сережа гасит сигарету о подоконник и щелчком отправляет окурок в облезлую кофейную банку. Он взлохмачивает волосы и подправляет макияж, глядя на свое отражение в стоящем тут же зеркале. В замызганном стекле его лицо искажается, и чешуйки блесток напоминают маленькие перышки. Сережа возвращается в квартиру, где одна из подруг Олега отмечает день рождения. Он забывает, как ее зовут, как только она представляется и пропускает их в узкий, затянутый сладковатым дымом коридор. Весь вечер Сережа разговаривает только с Олегом, только на него смотрит. Он больше не ревнует Олега, как в далеком детстве, но все равно постоянно нуждается в его внимании. Приехав к Олегу из Москвы, он не собирается его ни с кем делить. Олега он находит в гостиной. Он разливает спрайт по стаканам с водкой и довольно улыбается при виде Сережи. — А я тебя везде искал, — сообщает он. Как и Сережа, он порядочно пьян. Его рот растягивается в улыбке, и Сережа не может удержаться от ответной. Олег протягивает ему один из стаканов, Сережа залпом выпивает содержимое. Люди вокруг них толкаются в танце, но ни один из них не имеет значения. Сережа подходит к Олегу вплотную и обвивает его шею руками. Олег неловко кладет руки ему на талию, от его прикосновений по коже расходится жар. Он горячий весь. Нежный. Осторожный. Сережа прижимается ближе. Сережа не знает песню, которая звучит из динамиков. В другое время он фыркнул бы на предложение потанцевать под нее, но рядом Олег, его Олег. Он рядом, он здесь, он — — Пошли, — говорит Сережа. И пока девушка с компакт-диска очередной <strong>«</strong>Фабрики звезд<strong>»</strong> поет о том, как болит ее сердце, они идут на кухню. Олег послушно идет за Сережей. За столько лет вместе он привык поддерживать все Сережины идеи. Кухня заставлена пустыми бутылками. Сережа осматривает их и морщится. После недолгих поисков находит бутылку джина, на самом донышке которой осталась жидкость. Выпивает залпом и поворачивается к Олегу. — Теперь ты пахнешь, как еловый лес, — говорит он и обнимает прильнувшего к нему Сережу. Сережа целуется жадно, прикусывает Олегу нижнюю губу, исследует языком рот. Слегка подаваясь вперед и прижимаясь всем телом, он чувствует стояк и тянется рукой к молнии на джинсах Олега. Олег отстраняется — то ли дать место для движения, то ли прекратить его. — Ну же, — шепчет Сережа. — Давай. — Не здесь, — Олег шепчет в ответ. — Увидят. — И что? — Сережа справляется наконец с молнией. Ладонь ныряет в джинсы, трогает, сжимает. Олег мелко дрожит, кусает губы. Последний раз они были вместе в начале февраля, Олег приезжал в Москву на зимних каникулах. Сейчас на дворе апрель, и Олегу, должно быть, очень тяжело сдерживать стоны. — Тебе же хорошо, Олежа. Да? Олег кивает, опускает глаза к ласкающей его ладони. Сережа тянет его джинсы вниз, стягивает с белье — так, чтобы одежда болталась выше колен и не давала сделать ни шагу. Его рука теперь движется быстрее, а Олег часто дышит, закрывая глаза от удовольствия. Они не сразу замечают, как дверь в кухню открывается, и внутрь заходит крупный прыщавый пацан — никто не помнит, с кем он пришел. Он осматривает кухню, взгляд его скользит по бутылкам, по холодильнику и только потом падает на Олега и Сережу. — Привет, — говорит он вполне дружелюбно, а потом замолкает. — Может, оставишь нас наедине? — самым приятным из своих голосов говорит Сережа. — Ну с тобой все сразу было понятно, — цедит пацан. Он собирается сплюнуть, но все же сдерживается. Бережешь квартиру, думает Сережа, себя бы поберег. — Что ты сказал? — Сережа выпускает из рук член. Олег быстро застегивается. — Серый, не обращай внимания. Он идиот. — Я заметил, — бросает ему Сережа. — Так что ты сказал? — Что с тобой, давалка, все сразу было понятно. Пришел напидоренный, полез к нормальному пацану. Да, Олег? Олег напрягается всем телом, от него пахнет адреналином — Сереже нравится. Но сейчас он может и сам за себя — за них — постоять. Когда они только пришли, Олег помогал нарезать салаты, и теперь Сережа знает, где что лежит. Он делает шаг назад, дергает ящик стола. Там лежат ножи и, схватив один из них, Сережа бросается вперед. Он толкает Олега плечом, тот кричит что-то и хватает его за руку. Сережа замахивается. Пацан отходит в глубь коридора, выставив руки перед собой. На белой коже раскрывается алый порез, неестественно красный, будто бутафорской крови плеснули. Он воет, и рука его с огромной расходящейся раной напоминает Сереже выпотрошенное рыбье туловище. — Серый, ты ебнулся! — кричит Олег. Он перехватывает нож из его рук. Кровь капает на линолеум. — Не смей так делать. У Сережи перед глазами меркнет, чёрные перья повсюду, будто стая ворон с крыши Исакиевского проникла в квартиру, и все пространство от пола до потолка заполнено живыми птицами. Олег выскакивает на лестничную клетку, крикнув в комнату: «Скорую вызывайте». В одной его руке нож, в другой — Сережа, почти без чувств. Он поднимает руки над головой, словно отталкивает кого-то, мечется из стороны в сторону, пока они бегут вниз, вниз, вниз. Оставляют за собой красный — неестественно красный — след. На улице Олег вытирает нож о подол футболки, прячет его в карман. — Выбросим по дороге, — говорит он. Сережа кивает, оглядываясь по сторонам. Он с трудом понимает, где находится и ждет, что им снова придется защищаться. — Сейчас мы побежим, — отрывисто говорит Олег. — Не отставай и нигде не задерживайся. — А как же… Квартира. Он остался там. И скорая… — Мое слово против его. Главное, чтобы девчонки не посадили его заявление писать. Ты готов? Сережа кивает. Они пробегают несколько кварталов, два раза сворачивают, чтобы запутать следы. Сережа несется вперед. Ему кажется, что он вот-вот оторвется от земли, взлетит над каналом сам и Олега подхватит. Олег выбрасывает нож в Мойку, а затем ныряет в подворотню. Сережа влетает туда за ним, и они оказываются в узком, почти незаметном с улицы пространстве. Вход почти полностью закрыт строительной сеткой. Они пытаются перевести дух. Стоят так близко, что Сережа слышит, как в груди Олега бьется сердце. Он припадает к ней и испытывает чувство эйфории — это сердце, настоящее сердце. Его не вырвешь, не вырежешь, чтобы присвоить, но его можно слушать вот так, приложив ладонь к груди, и оно будет биться для тебя. Сережа опускается на колени. — Что ты делаешь? — спрашивает Олег. — Мы, кажется, не закончили, — говорит Сережа. Он запускает ладони Олегу под майку. Ткань в кровавых пятнах. Живот напряжен. Олег тяжело дышит после бега, Сережа гладит его по животу. — Выдыхай. Он трется лицом о пах Олега. Сквозь джинсы чувствует, как у него встает. Олегу нравится опасность — то, как они бежали, как выбрасывали нож, как сейчас зажимаются в подворотне, где их в любой момент могут увидеть. Сереже расстегивает молнию на джинсах. Гладит рукой через белье, возит носом по твердому члену. — Возьми в рот, — просит Олег. — Пожалуйста. — Думал, ты не попросишь, — усмехается Сережа. Он сосет быстро, не давая Олегу передышки. У него до сих пор не получается взять на всю длину, приходится помогать рукой. Олег держится за стену и коротко выдыхает каждый раз, когда Сережин язык проходится по головке. Он старается сдерживать стоны, но в конце срывается, толкается в Сережин рот и изливается. — Прости, — шепчет он, когда Сережа поднимается с колен. — Не успел предупредить. Сережа его целует. Это грязно, и это нежно. Это — я тебя хочу, я тебя обожаю, я тебя люблю. Но ещё это — я никому тебя не отдам, не отпущу, привяжу к себе. Я убью за тебя. Я убью вместе с тобой. Сережа смаргивает соринку, попавшую в глаз. Снимает ее с щеки — на ладони остаётся маленькое чёрное перо.

4. 2014, David Bowie — Let’s Dance

Окна дворца выходят на канал с одной стороны, с другой — на маленький дворик с деревьями в кадках. Сережа выходит во двор, срывает один из нежных, суженных у конца листиков, перетирает между пальцами. Оставшийся на коже аромат кажется ему слишком сладким, будто он взял не лист, а крупный цветок — такими же, как на платье Флоры с картины «Весна» Боттичелли. Когда все закончится, он обязательно съездит в Уффици. Сереже двадцать семь, и он узнает, что вода в Венецианских каналах плохо пахнет. Он так хотел увидеть Венецию, но не может заставить себя выйти из дворца, отправиться на обзорную экскурсию, посетить галерею Галерею Академии или дворец Дожей. В Венеции много туристов, и Сереже кажется забавной та беспечность, с которой они осматривают город. Так же и в Санкт-Петербурге — трехсотлетняя каменная громада представляется им безобидной. Никто не смотрит дальше разукрашенного фасада. Петербург — это дворы-колодцы, сжирающие воздух, грязные проходные и пустые особняки. Разбитые окна, осыпающаяся лепнина. Копоть и плесень. Копошащаяся темнота по углам, заводы и мутные воды Невы. Венеция — это город, который не должен существовать. Город на воде. Город воды, где она с каждым годом захватывает больше пространства, а люди ютятся на маленьких островках из камня. Сереже снится, как уровень воды поднимается, хрупкие стекла трескаются под ее напором, и первый этаж дворца оказывается затоплен. Он сидит на лестничных ступенях и рассматривает мозаику, которой выложена противоположная ко входу стена. В главной зале свет пробивается сквозь арочные окна на втором этаже, и по воде расходятся блики солнца. Это гипнотизирует. Сережа наблюдает за бликами на поверхности, а потом его взгляд соскальзывает ниже. В мутной воде он видит статую. Сколько их на дне древних каналов? Она повернута к нему спиной, но чем больше Сережа вглядывается в нее, чем больше убеждается — перед ним Олег. Сережа просыпается в поту. Смотрит в окно, завешенное легкими полупрозрачными занавесками. Слышит шум волн, набегающих на каменные стены, и смех туристов, проезжающих мимо них на гондолах. Сережа слышит, как итальянская речь перемежается французской. Он пытается разобрать слова, но голова болит так сильно, что слух подводит, и он не может разобрать ни строчки. У Сережи теперь постоянно болит голова. Он замечает, что некоторые события просто ускользают из памяти. Он забывает, что делал вечером и как оказался в кровати, а иногда не может вспомнить целые дни. Сережа знает, что в его теле уже давно живет кто-то другой, но мыслям об этом тяжело дать ход, словно что-то постоянно преграждает им путь. Сережа знает, что совсем скоро произойдет беда. Он чувствует постоянную тревогу, сердце бьется прерывисто, и к горлу подступает тошнота. Кроме тревоги, в нем зреет чувство веселой обреченности — что-то страшное грядет, и остановить это невозможно. Даже пытаться не стоит. Сережа накидывает халат и выходит к лестнице на первый этаж. Отсюда хорошо просматривается главная зала. По углам расставлена старая мебель, но никаких статуй нет. Свет падает из окон второго этаже, рассыпается по каменному полу — настоящий утренний свет, золотой и отчаянно яркий. Сережа выставляет вперед ладонь, и солнце проходит сквозь пальцы, мелкие волоски на его кисти напоминают пух. — Что ты делаешь? — Олег появляется за его спиной. Он теперь всегда двигается так, что Сережа не слышит его приближения. Он опускает руку. Оборачивается, воровато прижимая ее к телу. — Ничего, — говорит он холодно. — Ничего я не делаю. С тех пор, как Олег согласился на него работать, все изменилось. Сереже не удается до конца уловить, что между ними происходит. Олег внимательно смотрит на него, ищет что-то в лице и, найдя, будто немного расслабляется. Морщинка между бровей разглаживается, и Сереже хочется коснуться пальцами того места, где она только что была. Он знает, что упустил все шансы, и все равно смотрит на Олега так, будто по-прежнему может его касаться. С верхней площадки Олег спускает вниз. Между ним и Сережей — пара ступеней. На Олеге старая футболка и тренировочные штаны. — Почему ты не спишь? — спрашивает Сережа. — Что, собрался по воде бегать? — Нет, просто слежу, как бы ты чего не выкинул. Такое отношение Сережа заслужил, нечего теперь губу закусывать. — Просто хотел посмотреть на воду. — Ты ее ненавидишь. — Вовсе нет, — говорит Сережа. — Хватит со мной спорить. — Как скажете, — тон Олега тут же становится официальным. Сережа потирает виски. Всего лишь головная боль. Ничего такого, с чем не справится обезболивающее. — Посиди со мной, — говорит Сережа. — Твоя команда еще нескоро проснется. Он думает, что отдает приказ, но голос отчетливо дрожит в конце фразы. Столько денег он тратил на занятия по сценической речи, и все же в самые ответственные момент голос подводит. — Хорошо, — кивает Олег. — Посижу. Они вместе спускаются по лестнице, открывают двери, ведущие к воде. Ширины ступеней достаточно, чтобы вместить двоих, но Олег остается позади. Вечная тень, безмолвная и безотказная. Он повинуется Сереже во всем, почти никогда не высказывает недовольства, только язвит иногда, и в эти моменты напоминает себя прежнего. Сережа скучает. Пальцами ног он касается кромки воды. Край халата намокает. В это время людей вокруг не так много. Редкие речные трамвайчики пересекают площадь и скрываются на соседних улочках. Мимо проплывает засыпанная цветами гондола. В Венеции Сережа везде видит цветы, но хорошим знаком это не считает. Он думает о похоронных процессиях, о венках на могилах, о смерти. Дворец пропах смертью, ее не смыть с каменных плит, как бы высоко ни поднялась вода. Сережа вспоминает статую из сна, и перед его глазами всплывает яркий, как воспоминание образ — Олег погружается на самое дно затопленного дворца, лежит на остроконечной звезде, выложенной в центре каменного пола. Сережа резко поднимается со ступеней и тянет Олега обратно в залу. Ему нужно проверить, что Олег перед ним живой. Он смеется, смеется, смеется — хочет отогнать смерть любой ценой, — а потом слышит свой голос со стороны: — Давай потанцуем! Включи музыку! Олег достает из кармана штанов телефон и долго листает приложение. Сережа ходит вокруг него, комментируя треки: — Нет, этот не хочу. Под этот танцевать не буду. Слишком грустно. Слишком весело. Опять твой русский рок. Наконец Олег включает песню, которая нравится им обоим. Отражаясь от каменных стен, мелодия звучит гулко. Зала наполнена ей так же, как наполнена солнечными лучами. — Let’s dance, — кричит Дэвид Боуи, и Сережа вторит ему. Держа Олега за обе руки, вытаскивает его в центр воображаемого танцпола, двигает бедрами в такт музыке. Олег повторяет за ним. Он двигается ритмично, ловит Сережу в объятия, когда тот крутится на месте, но у Сережи никак не получается поймать его взгляд. Сережа хмурится, быстро сбивается с ритма. Танец вдруг становится невыносимым, как невыносимы пышные цветы на похоронах, всплески волн за окном, как невыносим тот, другой, благодаря которому Венеция пахнет смертью. Он почти сбивает Олега с ног. Целует его беспорядочно — в щеки, в уголки глаз, под кадыком. Везде, кроме губ — их Сережа не заслужил. Он хочет, чтобы Олег забрал его отсюда, но не может вымолвить ни слова. Олег шепчет что-то успокаивающее, но слова доносятся издалека, будто Сережа находится под толщей воды. Статуя на дне канала поворачивается, и он видит свое лицо.

5. 2015, П. И. Чайковский — Вальс, балет «Спящая красавица»

Вентилятор работает на полную мощность. Генератор, к которому он подключен стоит здесь же. В стране перебои с электричеством, терпеливо объясняет Олег. Он ставит перед Сережей тарелку и, когда тот едва не опрокидывает на себя суп, чертыхается на незнакомом Сереже языке. Сереже двадцать восемь, и такого Олега он видит впервые. — Странный маршрут, — говорит он однажды. Лекарства не дают до конца разлепить глаза. — В Европу через Сирию. — Давно ты географом сделался? — огрызается Олег. Сережа прикусывает губу. Кожа лопается и он, стараясь, чтобы Олег не заметил, слизывает выступившую капельку крови. Через несколько дней он спрашивает: «Куда мы поедем дальше?». «Как ты меня повезешь?» «Какие таблетки ты мне даёшь?» Я жалею, что разрешил тебе говорить, отвечает Олег. Сережа вспоминает, как очнулся с липкой лентой, закрывающей рот, и как жадно глотал воздух после того, как Олег содрал ее одним движением. Кожа потом саднила несколько дней. Звуки из мира снаружи в подвал почти не проникают, лишь однажды доносится громкий гул, а следом за ним — грохот. Сережа думает, что ни с чем не перепутает этот звук, в его памяти он сопряжен с взмахами огромных крыльев и птичьим клекотом. Олег спускается в подвал и коротко бросает: — Авианалет. Ничего необычного. Полчаса, которые они проводят вдвоем, прислушиваясь к гулу самолетов, проходят быстро. Олег ещё никогда не проводил в подвале так много времени. Сережины дни проходят в беспокойном сне. Что-то огромное надвигается на него своей необъятный чернотой, но за пределами сна становится маленьким и неуловимым. Сережа чувствует себя пустым, с выскобленным нутром, с покинутым сердцем. Он замечает, что огромная птица пропала из его сновидений, и понимает — не умом, а каким-то шестым, невозможным и несуществующим чувством, — что ее больше нет. В этот день он горько плачет. Олег приносит ему книги, но Сережа не может читать. Голова болит от напряжения, и буквы перед глазами плывут. Вместо чтения он рассматривает обложки принесенных книг. Большую часть составляет ширпотреб: «Код Да Винчи», «Голодные игры», «Зов Ктулху» и бесконечные детективы. Сережа представляет их на полках книжных, мимо которых проходит, не задерживая взгляд. Твердые переплеты потрепаны, бумажные порваны, из них выпадают страницы. Олег оставляет их у Сережиной кровати, и он рассматривает бравых детективов с огромными пушками, переплетенья щупалец, вензеля имен. Однажды Сереже приходит в голову, что бывших владельцев этих книг давно нет в живых, и тогда он хочет прочитать хотя бы парочку, но не заходит дальше первых страниц. Просто не может. Глаза скользят по строчкам, но прочитанный текст не откладывается в памяти, и книги лежат мертвым грузом. Напоминают о том, каким бесполезным и бессмысленным стало его существование. — А ты читал все это? — спрашивает Сережа, когда Олег приносит ему обед — лепешки с обжаренным мясом и овощами. — Кое-что, — кивает Олег. — Можешь рассказать? — Если будет время, — Олег пожимает плечами. Что он делает наверху, Сережа не знает. Он представляет, как Олег слушает гул пролетающих самолетов, сидит за старыми рациями и чертит маршруты на картах, готовит и спит. Все это происходит там — в мире, который позабыл о Сергее Разумовском. Вечером приходит Олег. Он садится на стул возле Сережиной кровати, смотрит на стопку книг. — С чего хочешь начать? — спрашивает он. — Выбери ты, — выпаливает Сережа. Олег хмурится, но берет одну из книг. Вертит ее в руках, словно наощупь вспоминает сюжет. Он начинает рассказывать историю детектива с темным прошлым, а Сережа вспоминает, что в школе всегда писал за Олега изложения. Тексты он пересказывал прекрасно, а вот грамматика хромала. Сережа с нежностью думает о тех днях, а потом запрещает себе думать вовсе, вслушивается в голос Олега, всматривается в его лицо. Когда он заканчивает, Сережа тихо говорит: — Прости меня. — Что? — Олег впервые за вечер поднимает на него голову. — Прости, — говорит Сережа громче. — Прости, прости, прости. Сказав единожды, но не может остановиться. Слова льются из него, он не контролирует их. — Прости за то, что лгал тебе. Прости за то, что использовал тебя. Прости, что едва не убил тебя. Дважды. Прости, прости, прости. — Серый, проехали. Это был не ты. — Это был я. Всегда только я. — Нет, — говорит Олег и поднимается, чтобы уйти. Сережа хватает его за запястье. Он сам не ожидал от себя подобной смелости, как он смеет вот так… Он просто не имеет права прикасаться к Олегу сейчас. — И за то, что тебе приходится возиться со мной, тоже прости. Прости меня, Олег. — Серый, ну хватит, — Олег осторожно разгибает пальцы, стискивающие запястье. — Давай не будем проходить через это снова. — Снова? — На прошлой неделе. И на позапрошлой. Не помнишь? — на его лице залегает тень, но Сережа не понимает, какую эмоцию он испытывает. Злится? Сожалеет? — Не помню, — говорит он и без сил опускает руки. Олег оставляет его одного. Когда он возвращается на следующий день, Сережа не просит прощения. Он молча завтракает, молча отдает тарелку, молча отворачивается к стене. — Мы подберем тебе другие таблетки, — говорит Олег, и вечером садится с ним рядом — матрас проминается под его весом — и пересказывает очередную книгу. — Я это искренне, — говорит Сережа в конце. — Даже если не помню. — Я знаю, — говорит Олег. — Я тоже. Он приносит новые таблетки через неделю. Где он добыл их здесь, в стране живущей на генераторах, Сережа не знает. Он привыкает к ним долго, по-прежнему много спит, но туман в голове постепенно рассеивается. Олег теперь не просто пересказывает книги, но читает Сереже. Он слушает, как Сережа просит простить его, не перебивая, и в конце говорит: «Все в порядке, Серый». «Все хорошо». «Я давно простил тебя». Сережа плачет. Мера его вины бесконечна. Он принимает то, что никогда ее не искупит, и продолжает просить прощения. Но еще он говорит с Олегом — рассказывает ему сновидения, комментирует прочитанное, просит приготовить конкретные блюда или скачать классическую музыку на телефон. — Телефон я тебе не дам, а вот магнитофон постараюсь найти, — обещает Олег, и через несколько дней приносит магнитофон с россыпью компакт-дисков. Сережа откладывает диски, названия которых не может перевести, ставит знакомых композиторов — Моцарта, Дебюсси, Чайковского. На одном из дисков записана его «Спящая красавица», и Сережа с удовольствием вспоминает балет, который смотрел в Мариинке. Однажды, когда Олег заходит проведать его, Сережа спрашивает: — Помнишь, как мы учились танцевать вальс? — В первом классе? — удивляется Олег. — Как же, помню. Но я не думал, что помнишь ты. Сережа кивает. — Хочешь потанцевать? — выпаливает он. — Я пойму, если нет, я… — Давай, — просто соглашается Олег. Сережа неловко встает с кровати, наклоняется к магнитофону и включает нужный трек. Звучит вальс из «Спящей красавицы». Олег предлагает Сереже руку. Он берет протянутую ладонь, подходит поближе и кладет руку Олегу на плечо. Они начинают двигаться — движения даются Сереже тяжело, ноги то и дело запинаются, но каждый раз Олег подхватывает его. Сережа ловит взгляд Олега, внимательный, прямой, и отвечает ему — смотрит глаза в глаза. С трудом разлепляя губы, он шепчет: — Хоть бы этот раз был не последним. — Не будет. — Хоть бы ты снова полюбил меня. — Никогда не переставал, — он продолжают вальсировать, хотя главное между ними уже сказано, и Олег утыкается носом в Сережины волосы. — Они гадкие. Посмотри, как лезут. — Самые лучшие. — Ты правда так думаешь? — Да. — Можно я ещё раз попрошу у тебя прощения? — Да. — Прости. — Прости себя сам, Сереж. Вальс заканчивается, и Олег целует Сережу в лоб. Через неделю они уезжают.

6. 2017, T.Rex — Cosmic Dancer

— Куда ты хочешь поехать? — спрашивает Олег. Они лежат на разобранном диване, за окном — серые стены домов, исписанные граффити. Это новый район Берлина, плотная застройка, маленькие холодные квартиры. Сереже тридцать, и он хочет уехать подальше отсюда. Он кутается в одеяло и перекатывается к Олегу поближе. Тот всегда горячий, как печка. — Куда-нибудь, где тепло. — К морю? — Хорошая идея. Будем целый день проводить на пляже, пока какой-нибудь русский турист не узнает нас. — Ох уж эти русские туристы. — Ты знаешь, что случилось в Берлинской галерее. — Знаю. А еще я знаю, что люди регулярно видят Курта Кобейна и Ричи Эдвардса живыми и здоровыми. Во всех городах мира. — Значит, к морю. Мне всегда хотелось в Испанию. Олег обнимает Сережу, касается губами его шеи, и тот тихо охает — любое его прикосновение как в первый раз, как после долгой разлуки. — Будто свадебное путешествие планируем, — смеется Сережа, подставляя шею под поцелуи. — Сначала идет свадьба, — говорит Олег и прикусывает нежное место чуть пониже уха. — Мы не… — начинает Сережа и осекается, потому что понимает — на самом деле, они могут. В Германии разрешены однополые браки, в Испании тоже. В десятке стран Европы они смогут пожениться, и хотя штампы поставят в поддельные паспорта — почему нет? — Много думаешь, — шепчет Олег и целует его в губы. Через три недели все документы оформлены, вещи собраны. Сережа прогуливается по старым кварталам Берлина, разглядывает дома, засматривается на оформленные к Новому году витрины. В центре собирают ярмарочные домики, на окраинах каждый вечер запускают салюты. На Курфюрстендамм Сережино внимание привлекает ювелирный магазин. Выставленные в витрине колье переливаются в искусственном освещении, и сначала Сережа рассматривает их, а потом бросает взгляд на часы работы магазина. Видя, что до закрытия осталось совсем немного, он ныряет внутрь, как будто в этот последний проведенный в Берлине вечер ему обязательно нужно что-то успеть. Они стараются экономить деньги, хотя Сережа потихоньку выводит небольшие суммы с одного из счетов, так и ненайденных доблестной полицией Петербурга. Он выбирает два кольца из белого золота, оплачивает покупку и прячет их в нагрудный карман пальто. По дороге домой то и дело нащупывает коробочку. Ему кажется, что от нее исходит тепло. Уже перед домом, он понимает, что не приготовил речь. Он вообще не знает, как говорить о таком — Олег его друг, его любовник, его семья, они говорят друг другу все, что приходит в голову, но все мысли из Сережиной головы пропадают, когда он думает про кольца. Он только недавно научился говорить: «Я люблю тебя», и все проявления нежности кажутся ему глупыми просто потому, что они не могут передать всей глубины его чувств. Как сказать, что ценишь другого человека больше, чем свою жизнь? Особенно если твоя жизнь теперь мало чего стоит. Они покидают зимний Берлин ради солнечного Мадрида. На улице плюсовая температура, снега нет, и в квартире, которую они снимают в центре города, окна выходят и на восток, и на запад. Солнце путешествует по деревянному паркету, и вместе с ним Сережа переходит из комнаты в комнату. Работает за ноутбуком, пытается взломать базы данных Хольта. — Зачем? — спрашивает Олег. — Должен же я как-то развлекаться. Они много гуляют по городу, и Сережа носит коробочку с кольцами с собой. Ему кажется, они вот-вот попадут в место, настолько красивое, что нужные слова найдутся сами по себе. Они смотрят на собор Святого Франциска, несколько раз обходят музей Прадо, выбираются на берег в Валенсии. Нужные слова не приходят, и неспособность сказать их душит Сережу. Он чувствует себя так, будто снова оказался в подвале и не может придумать ничего, кроме «прости». Ранним утром весны, когда солнце только разгорается, и его мягкие лучи падают на кровать сквозь жалюзи, Сережа сквозь сон слышит шаги и просыпается. Он до сих пор плохо спит, несмотря на снотворное. Олег стоит в дверном проеме, на локте висит Сережино пальто. — Прости, не хотел тебя будить, — говорит он. Вид у него встревоженный, и Сереже немедленно передается его беспокойство. — Что случилось? — Ничего, просто собираю вещи в химчистку, — быстро отвечает Олег. — Слушай, это не моё дело… И если ты хотел сохранить все в тайне или ждал подходящего момента… Я не хочу лезть, но мне, честно говоря, будет сложно сохранить это в тайне. Он подходит ближе к Сереже, разжимает ладонь правой руки и показывает ему лежащую в ней коробочку. Сережа успевает подумать, что синий цвет хорошо смотрится на его смуглой коже. — И ты знаешь, что внутри, — говорит Сережа, не спрашивая. — Да. — Скажи это еще раз, пожалуйста. Сережа закрывает глаза, как перед прыжком. Он боится открыть их, пока Олег не садится рядом и не берет его ладонь в свою. — Да, Сережа. Тысячу раз да. В этот момент Сереже кажется, что он впервые в жизни дышит по-настоящему. Потом они долго делают документы. Сережа шутит, что проще не заказывать перевод фальшивого свидетельства о рождении, а купить паспорта с нужными штампами. — Ты первый и расстроишься, что все не по-настоящему, — пожимает плечами Олег, и Сереже приходится признать, что он прав. Он в эти дни во всем сомневается. Спрашивает Олега, не нужно ли было приобрести помолвочное кольцо, долго выбирает костюмы, которые они наденут на свадьбу, никак не может определиться с датой. Он хочет, чтобы все прошло идеально, и бесится, когда Олег с легкостью решает вопрос, на который у него уходит неделя. Для постановки первого танца они нанимают хореографа. В день знакомства Мария стоит посреди пустого гимнастического зала. Она встречает их широкой улыбкой и крепким рукопожатием. — Сколько гостей будет на вашей свадьбе? Очень важно спланировать танец так, чтобы всем было хорошо видно, — говорит она на ломанном английском. — О, мы не планируем гостей. На свадьбе будем только мы двое. Она и бровью не поводит. Хлопает в ладоши: — Что ж, значит, вы сможете посвятить этот танец друг другу. Уже выбрали музыку? — У меня есть кое-что, — неожиданно говорит Олег и включает на телефоне незнакомую Сереже песню. Голос музыканта дрожит на фоне простой мелодии, к которой постепенно подключается многоголосие инструментов. Он поет о том, что танцевал всегда, рождался и умирал в танце, и спрашивает слушателей, разве это не странно. Сереже нравится — его очередь говорить: «Да». Они приглашают Марию и ее мужа в качестве свидетелей, и в назначенный день все проходит идеально — они выслушивают речь на испанском, расписываются в документах и обмениваются кольцами. Потом, взявшись за руки, пешком идут до снятого на двоих ресторана. Весь зал украшен свечами. Сереже нравится живой огонь, и он с удовольствием проводит ладонью над одной из свечей. Огонек подрагивает и послушно лижет кожу. Олег отставляет свечу в сторону и направляется к диджейскому пульту, отгороженному от зала ширмой. Он включает песню, и весь мир за пределами танцпола перестает существовать. На первом куплете каждый из них танцует свой танец. Сережа видит, как губы Олега двигаются — он подпевает песне. Они медленно сближается на втором куплете, протягивают руки друг другу, соприкасаются пальцами, а затем Сережа кружится и ныряет в объятия Олега. В них он проводит оставшийся танец. Олег ведет, они соприкасаются телами. Сережа чувствует исходящий от Олега жар, и ему хочется скинуть пиджак и рубашку, чтобы кожей касаться кожи. Олег смотрит на него с такой нежностью, что Сережа не уверен, сможет ли он найти в себе столько. Его карие глаза в полутемном зале кажутся черными. Когда песня заканчивается, Сережа говорит: — Хочу снять с тебя этот пиджак. — А все остальное? — И его тоже. — А как же торт? — Попросим завернуть с собой.