Пасха

Декабрь в Ельце выдался паршивым: колючий, сухой снег перемешивался с дорожной солью, превращая улицы в серую кашу. За два месяца Матвей озлобился ещё сильнее. Соня уехала в Тулу и лишь изредка приезжала домой на выходные. Стас, оправившейся от трагедии быстрее Матвея, через свои каналы вызнал крохи: машина точно из 48-го региона, но номера в тот вечер были заляпаны октябрьской жижей так, что ни одна камера на выезде не «прожевала» цифры. В Задонске перетрясли всех — два серебристых «соляриса», и оба мимо. Один стоял на приколе с разобранным движком, у другого фары не горели с августа. Тупик. Матвей вышел из кабинета следователя в Задонском отделе, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. Внутри всё клокотало. — Ну что ты мне поёшь, начальник? — выплюнул он напоследок, даже не оборачиваясь. — «Уехала в сторону Ельца»… И что дальше? Граница там, что ли, государственная? Следователь только развёл руками. Елецкие менты на запросы отвечали вяло, через губу — жидове с самарянами не сообщаются, у каждого своя палка, свой план и своя лень. Для них это был просто «висяк» из соседнего района. Матвей выскочил на крыльцо, жадно глотнул морозный воздух. Гнев жёг изнутри. Он понимал, что след остывает, заносится этим грёбаным декабрьским снегом. — Твари… — процедил он сквозь зубы. Он глянул на часы. Первая пара в Ельце уже шла вовсю. Опоздал. Опять «энка», опять Кристина будет смотреть своим этим «я же говорила» взглядом. Но сидеть в Задонске и мерить шагами комнату было ещё невыносимее. К остановке как раз подкатил побитый жизнью пазик. Матвей заскочил в салон, пахнущий дешёвым соляром и мокрыми куртками. Он протиснулся к окну, сорвал шапку и прижался горячим лбом к ледяному стеклу. Автобус дёрнулся, выезжая на трассу. Матвей смотрел на белые поля, мелькающие за окном, и в каждом встречном блике, в каждой серой тени на обочине ему мерещился этот проклятый серебристый силуэт. Елец был впереди — большой, запутанный, со своими дворами и гаражами. Где-то там, среди тысяч таких же коробок, пряталась мразь, которая сломала ему жизнь. И если менты не хотели её искать, Матвею было плевать. У него впереди была целая зима. И вся ярость соболя, которого загнали в угол. Матвей ввалился в аудиторию, когда коридоры уже затихли, а студенты лениво расползались по местам в ожидании второй пары. В классе пахло мелом и дешёвым кофе из автомата. Он прошёл вглубь, тяжело опустился на своё место прямо позади Лизы. Та даже ухом не повела — сидела в огромных наушниках, качая головой в такт какому-то биту, полностью отгородившись от мира глянцевым экраном смартфона. Справа, через проход, теперь сидела Кристина. Её «переезд» с первой парты в октябре стал местной сенсацией: староста, кажется, окончательно выгорела, пытаясь соответствовать статусу идеальной отличницы, и теперь обживала «камчатку». Кристина меланхолично запустила руку в пачку чипсов, которая хрустнула на всю аудиторию. — Соболев, — прочавкала она, не оборачиваясь, — ты снова в своём репертуаре. Где тебя носило на первой? Матвей сбросил рюкзак на пол. За спиной послышался тихий шорох — это Федя Тихомиров чуть придвинулся, обозначая своё присутствие. За два месяца эта четвёрка — Матвей, Федя, Кристина и Маша — превратилась в странный, спаянный общей тайной узел. После того как Матвей сорвался и рассказал им всё, натянутые шуточки прекратились. — В «ментовку» вызывали, — бросил Матвей, устало потирая переносицу. — В очередной раз. — И что? — Кристина повернулась к нему всем корпусом, забыв про чипсы. — Опять пороги обивал? Есть хоть что-то новое? — Глухо, как в танке, Крис, — Матвей зло усмехнулся, глядя в затылок ничего не слышащей Лизе. — Сказали, машина, скорее всего, в Ельце осела. А елецким до этого дела нет, у них своих висяков выше крыши. Перепихивают бумажки друг другу, как в футбол играют. — А камеры на въезде в город? — подал голос Федя из-за спины. — Ты же говорил, там на развилке есть одна частная, на заправке. — Грязь, Федос. Сплошная серая грязь вместо номеров, — Матвей сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Следователь сидит, глазами хлопает: «Мы делаем всё возможное». Тьфу, блин. Кристина вздохнула, протягивая ему пачку с чипсами. Матвей механически взял одну, хотя есть не хотелось совершенно. — Ты, Матвей, главное, на парах не сорвись, — тихо сказала она. — Морковникова сегодня не в духе, она твои пропуски уже в отдельный список выносит. Если отчислят — ты вообще ничего не добьёшься. — Плевать мне на список, — Матвей смял чипсину в ладони, превращая её в крошево. — Я эту серебристую мразь сам в Ельце найду. Если полиция ослепла, я за них посмотрю. Лиза резко сорвала наушники, которые теперь висели на шее, извергая едва слышное шипение битов, и активно замахала вошедшей Маше. Она явно не слышала разговора Матвея с ребятами — её мир вращался вокруг других вещей. — Маш, прикинь, Мишка мне вчера такой сюрприз устроил! — громко, на всю аудиторию, начала Лиза, игнорируя нависшее за её спиной тяжёлое молчание. — Заказал столик в том новом месте, «Версаль», кажется. Боже, какой он всё-таки галантный. Не то что некоторые наши... неотёсанные мужланы, которые только и умеют, что дверями хлопать да матом крыть. Лиза бросила мимолётный, чуть брезгливый взгляд в сторону мужской половины аудитории, явно намекая на общую атмосферу «простых парней», и снова повернулась к подруге. — Он такой начитанный, всё про искусство рассуждает. Говорит, что в мужчине главное — это манеры и умение держать лицо в любой ситуации. Знаешь, он даже когда за рулём, никогда не злится, если его подрезают. Просто улыбается и говорит: «Лиз, жизнь слишком прекрасна, чтобы тратить её на агрессию». Матвей, сидевший прямо за её спиной, медленно опустил взгляд на свои руки. Пальцы, запятнанные никотином, мелко дрожали. Слова Лизы про «мужланов» и «прекрасную жизнь» прошивали его насквозь, как осколки того самого лобового стекла. Ему хотелось схватить её за плечо, встряхнуть и спросить: «А твой Мишка знает, как звучит кость, ломающаяся о бампер?». Кристина, заметив, как побелели костяшки Матвея, резко кашлянула, стараясь перебить Лизин щебет. — Лиза, может, ты свои восторги по поводу манер Мишки в коридоре оставишь? — ледяным тоном бросила староста. — У некоторых голова болит, а ты тут про «Версали» распинаешься. Лиза фыркнула, закатив глаза. — Ой, Кристин, вечно ты в образе строгой училки. Просто признай, что завидуешь, что у кого-то есть нормальный мужчина, а не просто… — она неопределённо махнула рукой в сторону Матвея и Феди, — фон для учёбы. Матвей молчал. Он смотрел в спину Лизы и думал о том, что эта девчонка живёт в параллельной вселенной, где машины — это просто способ доехать до ресторана, а не орудия убийства. — Матвей, забей, — едва слышно прошептал Федя, наклонившись к самому уху Соболева. — Она же не знает. — Она не глупая, Федос, — так же тихо ответил Матвей, не сводя глаз с затылка Лизы. — Она просто живая. Он достал из кармана пустую пачку из-под сигарет, смял её в железный комок и с размаху бросил в мусорное ведро у доски. Гул в аудитории нарастал, скоро должна была начаться вторая пара, и Матвею нужно было снова натягивать маску «неотёсанного мужлана», чтобы никто не увидел, как сильно его на самом деле тошнит от этого «прекрасного» мира. *** После пары в курилке за корпусом, на большой перемене, было особенно неуютно. Декабрьский ветер гонял по асфальту серый снег вперемешку с окурками, но Матвей, Федя и примкнувшая к ним Кристина — не спешила расходиться. Матвей привычно прятал подбородок в воротник ветровки, прикрывая ладонью огонёк зажигалки. За эти два месяца он будто закостенел в своей злости на «систему». Его бесило всё: ленивые менты, которые не могут поднять задницу ради «какого-то пацана из Задонска», жирные рожи чиновников в телевизоре и вечная бюрократия. Но удивительно — чем сильнее он ненавидел «внешний мир», тем крепче он держался за тех двоих, что стояли сейчас рядом. Федя, который раньше и слова лишнего боялся молвить, теперь стоял к Матвею почти вплотную, не боясь его тяжёлой ауры. — Ты, Матвей, зря так на елецких кидаешься, — тихо сказал Федя, глядя на тлеющий огонёк сигареты друга. — Они не то чтобы специально палки в колёса ставят. Они просто… как механизмы заржавевшие. У них там в управлении половина компьютеров ещё на «семёрке» висит. Им реально плевать, пока сверху не прилетит. Матвей выпустил густую струю дыма, которая тут же растаяла на ветру. — Да мне срать, Федь, на чём они там висят, — хрипло отозвался Соболев, но в его голосе не было привычной агрессии, направленной на друга. Скорее, это была усталая горечь. — У них «семёрка», у задонских «восьмёрка», а в итоге — Макса нет, а мразь где-то тут по Ельцу на «солярисе» гоняет. Жидове с самарянами не сообщаются, блин… Одни не спросили, другие не доложили, а человек в земле. — Слушай, — Федя вдруг замялся, поправляя шапку. — Я тут по интернету покопался… Ну, неофициально. Посмотрел, как такие дела обычно «всплывают». Понимаешь, если машина осела в Ельце, она рано или поздно вылезет. На страховке, на переоформлении. Грязь на номерах не вечна. Матвей посмотрел на Федю. Он видел, как этот тихий парень-интроверт, который раньше зарывался в кодекс по самые уши, теперь рискует, выискивая лазейки ради него. Это грело сильнее, чем дешёвый кофе из автомата. — Ты, Федос, реально… — Матвей запнулся, подбирая слова, и просто легонько толкнул друга в плечо кулаком. — Настоящий ты человек. Не то что эти… «галантные Мишки». Кристина, стоявшая рядом и методично постукивавшая сапогом по льду, усмехнулась. — Ладно вам, лирики. Матвей, если Федя говорит, что вылезет — значит, вылезет. Он у нас зануда, а зануды всегда правы. Ты главное сам в гаражах не сорвись. Стас твой что говорит? — Стас ищет, — Матвей бросил бычок в урну и застегнул куртку до самого подбородка. — Каждую серебристую жестянку в Задонском районе обнюхал. Он обвёл взглядом своих друзей. Несмотря на ледяной ветер и беспросветность расследования, здесь, в этой курилке, он впервые за день почувствовал себя не «раненым соболем», а просто Матвеем. Человеком, у которого всё ещё есть за кого держаться. — Пошли в корпус, — бросил он, кивнув Феде. — А то Тихомиров у нас совсем заиндевел. Ещё простудишься, кто мне тогда про «семёрки» в ментовке рассказывать будет? Вернувшись в корпус, Матвей зашёл в туалет, и резкий запах хлорки вперемешку с дешёвым табаком ударил в нос. У раковин стояли двое парней с параллельного потока, один из них, активно жестикулируя, громко травил: — …да я тебе отвечаю, вчера такой «солярис» видел у рынка — закачаешься! Диски чёрные, заниженная, в круг тонировка… Матвей замер у двери, и внутри у него всё привычно сжалось. Каждое упоминание этой марки было как удар током. Он дождался, пока они уйдут, быстро сделал свои дела и вышел в коридор, всё ещё прокручивая в голове это дурацкое «закачаешься». У входа, привалившись к подоконнику, стоял Федя. Вид у него был такой, будто он полчаса репетировал сложную речь перед зеркалом. — Ты чё, меня у толкана караулить теперь будешь? — Матвей попытался съязвить, но голос прозвучал скорее устало, чем зло. — Совсем за мной присматриваешь, как нянька? Федя отлип от подоконника и поправил очки, которые вечно сползали на кончик носа. Он явно нервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Нет… Матвей, я не караулю. У меня к тебе дело просто. Серьёзное. — В смысле? — Матвей прищурился. — Опять ментовские архивы штурмовал? — Да нет, я про другое, — Федя отвёл взгляд на проходящих мимо первокурсников и понизил голос. — Слушай… ну я же один живу, ты знаешь. Квартира от бабушки осталась, двушка на окраине. Места полно. Если тебе нужно… ну, чтобы не мотаться каждый день из Задонска, тратить по три часа на эти пазики… можешь у меня пожить. Матвей замер, не донеся руку до кармана, где лежала пачка сигарет. Такого поворота он не ожидал. — Ты парень… — Федя запнулся, подбирая слова, чтобы не прозвучало слишком вульгарно, — парень ты нормальный. Коммуналку пополам раскидаем, и тебе хорошо — не надо в шесть утра вскакивать, чтобы на первую пару успеть. Да и… ну, спокойнее так будет. Матвею вдруг стало дико неловко. В своей «пацанской» иерархии он привык быть тем, кто помогает, кто сильный, кто «решает». А тут — тихий Федя предлагает ему кров. Несмотря на всю свою развязность и нагловатость, Матвей в душе был очень гордым. Мысль о том, что он может выглядеть в чьих-то глазах нахлебником или объектом жалости, жгла его сильнее елецкого мороза. — Федь, ты чё… — Матвей замялся, разглядывая свои ботинки. — Я ж не это… не бездомный. Дома мать, дел по горло... Да и как я у тебя… на шее-то сидеть буду? — Какая шея, Соболев? — Федя вдруг улыбнулся, и эта улыбка была на удивление уверенной. — Я же сказал: коммуналку пополам. И готовить будешь иногда, а то я на одних пельменях загнусь. Тебе из Ельца до Задонска сорок минут на автобусе, а по утрам все полтора часа со всеми остановками. Подумай. Матвей посмотрел на друга. Он вспомнил сегодняшний допрос, ледяное окно автобуса и ту бесконечную усталость, которая наваливалась каждый вечер. В Ельце он был бы ближе к «следу». Ближе к правде. — Я… я подумаю, Федос, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть замешательство. — С матерью поговорю. Но если чё — я за всё плачу, понял? Без всяких этих твоих благотворительностей. — Понял, Матвей, понял, — кивнул Федя, облегчённо выдыхая. — Пошли, а то опоздаем, Кристина нас живьём съест. *** Морковникова вошла в аудиторию ровно со звонком, и по тому, как она сухо стукнула папкой по кафедре, все поняли: либерализма сегодня не будет. Она окинула студентов строгим взглядом через дужки очков и без предисловий начала лекцию. — Итак, коллеги, декабрь уже наступил, и я напоминаю, что в январе у нас экзамен. Билеты я не упрощаю. Сегодняшняя тема — «Судебная реформа и принципы доказательства в истории права». Тема, как вы понимаете, злободневная. Она начала чертить на доске схему, рассуждая о презумпции невиновности в разных правовых системах, но Матвей сегодня не просто «присутствовал». Его будто подменили. Слова о «справедливости» и «неотвратимости наказания», которые раньше казались ему скучной теорией, теперь били под дых. — А что делать, если система сама блокирует доказательства? — вдруг перебил её Матвей. Голос его прозвучал неожиданно громко в тишине аудитории. — Вот вы говорите о «состязательности сторон». А если одной стороны просто нет? Если свидетель один, а следствие буксует, потому что «камеры грязные»? Это тоже по канонам права? Морковникова замерла с мелом в руке. Она медленно повернулась к нему. — Соболев, правосудие — это процедура, а не ваши личные эмоции. Если нет улик, нет и дела. — Так улики не из воздуха берутся! — тут же включилась Кристина. Она отложила чипсы и подалась вперёд, в ней снова проснулся азарт юриста. — Если взять ту же реформу 1864 года, про которую вы пишете, там институт следователей был независимым. А сейчас? Если соседние ведомства не обмениваются данными, как в случае с разными районами, то это уже нарушение принципа полноты исследования, разве нет? — Вот именно! — подхватила Маша, листая конспект. — Мы на прошлой паре разбирали казусы, где косвенные улики в совокупности давали больше, чем прямые. Почему в теории это работает, а на практике, иногда, всё превращается в «глухарь»? Матвей внимательно слушал девчонок. — Проблема в том, — Матвей снова заговорил, и в его голосе прорезался холодный расчёт, — что право без воли исполнителя — это просто бумага. Бывает и самосуд. Как это классифицировать? Морковникова прищурилась. Она видела, что Соболев сейчас не просто «зудит», он ищет лазейку, ищет обоснование своей ярости. — Это квалифицировалось как преступление, Соболев. Всегда. Право — это монополия государства на насилие. Как только вы решаете, что вы — и следствие, и суд, вы выходите из правового поля. — А если поле выжжено? — не отступал Матвей. — Если закона нет там, где он больше всего нужен? Весь оставшийся час пара напоминала не лекцию, а зал суда. Матвей, Кристина и Маша буквально засыпали преподавателя примерами, выискивая в истории права моменты, когда справедливость торжествовала вопреки бюрократии. Федя сидел рядом и быстро-быстро записывал тезисы — он понимал, что этот спор даёт Матвею больше, чем любая терапия. Когда прозвенел звонок, Морковникова долго собирала бумаги, а потом, когда аудитория почти опустела, тихо сказала вслед Матвею: — Соболев, готовьтесь к экзамену серьёзно. У вас есть зубы, но в суде нужны факты. Учитесь их добывать, а не просто кусаться. *** Через пару дней Матвей согласился на услугу Феди. Переезд занял всего пару часов — у Матвея из пожитков были только старый рюкзак с тетрадями, сумка с вещами, которые мать заботливо выстирала и сложила, да тяжёлые мысли, от которых не избавился бы и целый грузовик. Когда за ними захлопнулась тяжёлая входная дверь фединой квартиры, Матвей бросил сумку в прихожей и прошёлся по коридору. В носу защекотал запах освежителя, свежезаваренного чая и какой-то особенной, «домашней» тишины. Квартира оказалась типичной елецкой двушкой: чистые, хоть и выцветшие обои, крепкий паркет, который не скрипел под ногами, и полное отсутствие того хаоса, к которому Матвей привык дома. — Ну, вот... — Федя замялся, потирая руки. — Тут кухня, там моя комната — зал, а тебе я ту дальнюю выделил. Она поменьше, зато окна во двор, там тихо. Матвей зашёл в выделенную комнату. Узкая кровать, письменный стол с лампой, шкаф для одежды. Всё просто, аскетично и... надёжно. — Жить можно, Федос, — Матвей обернулся к другу и коротко кивнул. — Ремонт нормальный, не прибедняйся. Чай есть? Вечер прошёл странно. Они сидели на кухне, пили крепкий чай. Федя что-то рассказывал про бабушку, которой принадлежала квартира, про то, где тут ближайший магазин и в каком гаражном кооперативе за углом «мужики вроде нормальные, не буйные». Матвей слушал вполуха, разглядывая трещинку на блюдце. Впервые за два месяца его не подгоняло внутреннее чувство тревоги — «пора на вокзал», «надо успеть на последний пазик», «завтра опять вставать в шесть утра». Когда он наконец растянулся на кровати в своей новой комнате, в доме уже было тихо. Свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на потолке длинные тени. Матвей закинул руки за голову. Где-то там, за тридцать километров, в Задонске, сейчас спала мать, а Сонька, наверное, сидела в телефоне в общаге в Туле. Там осталась его боль, его привычные маршруты по пешеходным переходам. А здесь... «Завтра не надо ехать из Задонска», — эта мысль вдруг ударила его в грудь, принеся почти физическое облегчение. Не надо трястись в прокуренном пазике, не надо слушать шансон у водителя и смотреть в заиндевевшее окно, пытаясь разглядеть в темноте знакомые повороты. До университета — двадцать минут пешком. Матвей закрыл глаза. Елец теперь был не просто местом учёбы. Он стал его плацдармом. Здесь, среди этих старых купеческих улочек и бесконечных гаражных массивов, он найдёт того, кто превратил его жизнь в этот декабрьский ад. — Ну, держись, город, — прошептал Матвей в темноту. Он заснул быстро, и впервые за долгое время ему не снился визг тормозов. Ему снилась дорога — длинная, чистая и абсолютно пустая. *** Первое утро в новой квартире началось не с будильника, а с привычного, тянущего чувства в груди. Организм требовал никотина раньше, чем мозг успел осознать, где он находится. Матвей разлепил глаза, пару секунд тупо попялился в незнакомый потолок, а потом вспомнил — он в Ельце. В комнате было прохладно. Матвей, не глядя, нащупал на стуле шерстяной плед, который вчера выделил Федя, и накинул его на плечи прямо поверх трусов. В таком виде — босиком, запахнувшись в клетчатую ткань, как в какую-то суровую мантию, — он вышел в зал. Федя спал, смешно уткнувшись носом в подушку и завернувшись в одеяло по самые уши. Матвей постарался пройти максимально тихо, стараясь не скрипеть половицами, и выскользнул на балкон. Елецкий декабрь встретил его резким порывом морозного воздуха. Матвей чертыхнулся сквозь зубы, плотнее запахивая плед, и открыл створку. Перед ним открылся вид, за который в Питере содрали бы тройную цену за аренду: над припорошенными снегом крышами старого города величественно возвышался Вознесенский собор. В утренних сумерках его купола казались тяжёлыми, почти чёрными на фоне бледно-стального неба. Матвей щелкнул зажигалкой и затянулся. Дым смешивался с паром от дыхания. «Красиво, блин», — подумал он. Даже слишком красиво для города, в котором прячется убийца. Сзади скрипнула балконная дверь. На пороге показался Федя — заспанный, с копной расстрёпанных коротких волос, торчащих в разные стороны, как у воробья. Он был в своём домашнем худи. Матвей инстинктивно плотнее перехватил плед на груди. — О, — Федя щурился от холодного света, — ты уже здесь. — С добрым утром, хозяин, — хмыкнул Матвей, не оборачиваясь к нему. — Извини, если разбудил. Федя прошёл мимо него к перилам, потирая заспанное лицо. — Ничего, — сонно пробормотал он, — можешь не кутаться так, будто ты на приёме у английской королевы. — Ну а вдруг ты обалдеешь ещё, — усмехнулся Матвей, выпуская струю дыма в сторону собора. — Психику тебе сломаю с самого утра. Федя наконец-то окончательно проснулся, вдохнув морозного воздуха. Он полез в карман худи и достал измятую пачку. — Я и так, можно сказать, обалдел, — Федя чиркнул спичкой, его руки немного подрагивали от холода. — Сначала подумал, что у меня галлюцинации: стоит какой-то волосатый курящий мужик в одеяле на моём балконе… Но потом вспомнил, что я теперь не единоличник. Он глубоко затянулся, и они оба замолчали, глядя на то, как просыпается Елец. Снизу донёсся звук прогревающегося двигателя — какая-то старая «Лада» натужно ревела во дворе. — Собор отсюда классный, — негромко заметил Матвей, кивнув на купола. — Ага, — кивнул Федя. Матвей ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, по которой медленно ползли первые машины, и думал о том, что сегодняшний поход в университет будет коротким. А потом у него будет целый день, чтобы начать обживаться в этом городе. После курения, бросив плед в комнате и нацепив футболку и шорты, он зашёл в ванную, плеснул в лицо ледяной водой и долго смотрел на себя в зеркало. Вид был так себе: глаза красные, щетина за два дня отросла колючей щёткой, а в волосах — полный бардак. Он фыркнул, вытерся полотенцем и направился на кухню, стараясь не слишком греметь дверями. На полке нашлась банка растворимого кофе — какого-то самого простого, из ближайшего сетевика. Матвей открыл крышку, принюхался и невольно поморщился. Запах был резкий, пыльный, отдающий пережжённым зерном. «Господи, чё он пьёт…» — пронеслось в голове. Матвей уже потянулся было поставить банку обратно, но тут же сам себя одёрнул. Он замер с ложкой в руке, глядя в окно на серый елецкий двор. «Слышь, Матвей, ты вообще тут на соболиных правах, — зло подумал он про себя. — Дарёному кофе в зубы не смотрят. Тоже мне, ценитель нашёлся. Давно замашки такие появились? Как в десятом классе шмурдяк какой-то за гаражами пить из одной пластиковой тары на пятерых — так это ты был первый, причём без всяких закусок. А тут ему арабику подавай». Ему стало внезапно стыдно перед Федей. Парень пустил его в свой дом, выделил комнату, а он стоит тут и нос воротит от его продуктов. Матвей решительно бахнул две полные ложки в кружку, залил кипятком и насыпал побольше сахара — чтобы наверняка перебить этот «благородный» привкус жжёного жёлудя. Он сделал первый глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но кофеин тут же ударил по мозгам, немного прочищая утренний туман. «Нормально, — решил Матвей, прислонившись спиной к подоконнику. — Жить можно. Главное, что не в пазике под «Владимирский централ», а здесь, в тепле». В зале послышалась какая-то возня. Матвей допил кружку до половины, чувствуя, как по телу разливается бодрящая, хоть и горькая на вкус энергия. Сегодня был первый день его новой жизни в Ельце, и этот паршивый кофе был её официальным стартом. Матвей, дохлёбывая свой «жёлудевый» напиток, услышал, как в ванной зашумела вода — Федя отправился смывать остатки сна. Воспользовавшись моментом, Соболев заглянул в комнату товарища. Взгляд сразу зацепился за книжные полки. — Ни фига себе библиотека, — негромко буркнул Матвей, проходя вдоль стеллажа. Он повёл пальцем по корешкам. Золочёные буквы классиков поблёскивали в тусклом свете: Достоевский, Гоголь, Пушкин… Этих-то Матвей знал, хоть и по большей части из школьных кратких пересказов. Но среди них попадались экземпляры поинтереснее. Он выудил массивный том. На обложке значилось: «Сто лет одиночества», а пониже — Габриэль Гарсия Маркес. — «Сто лет одиночества»… — Матвей взвесил книгу на руке. — Это чё, его автобиография? Судя по тому, как Федос живёт, он её сам и дописывает. Матвей с сомнением вернул «автобиографию» на место и вытащил тонкую книжицу. Франц Кафка. «Замок». — Про рыцарей, что ли? — хмыкнул он, представляя Федю в доспехах. — Скорее про какого-нибудь мужика, который ключи потерял и всю книгу под дверью ноет. Следующей в руки попалась «Гордость и предубеждение». Матвей замер, перечитывая название дважды. На лице появилась его фирменная кривая усмешка. — О, — он погладил обложку, — а это что, про меня, что ли? Гордость — это я, а предубеждение — это всё елецкое УВД. Точно про меня. Положив книгу на место, он посмотрел ниже, где были книги по искусству. Матвей, движимый чисто пацанским любопытством, вытянул один из самых толстых фолиантов и наугад раскрыл посередине. На развороте красовалась «Даная» Рубенса во всей своей необъятной фламандской красе. Матвей на мгновение завис, разглядывая мощные формы и обилие розовой плоти на холсте. Брови его поползли вверх, а во взгляде появилось некое подобие сочувствия. — Ого… — выдохнул он, медленно закрывая альбом. — Странные ему тётки голые нравятся. Такими же и придавить может. И он небось вечерами на это… Бедный Федос, совсем его юрфак довёл. Он аккуратно задвинул книгу обратно, стараясь, чтобы она стояла ровно в ряд. Ему вдруг стало казаться, что он залез в голову к человеку, который намного сложнее и страннее, чем кажется на парах. Федя вошёл в зал, вытирая лицо полотенцем и всё ещё походя на взъерошенного воробья. Заметив Матвея у стеллажа, он остановился, чуть смущённо улыбнувшись. — А я тут... книжки твои рассматриваю, — Матвей обернулся, засунув руки в карманы спортивных шорт и стараясь придать лицу максимально независимый вид, будто его ни капли не смутили рубенсовские дамы. — Если хочешь, можешь взять почитать, — искренне предложил Федя, подходя ближе. — Там вон, на второй полке, есть детективы неплохие, если классика кажется занудной. Матвей криво усмехнулся и покачал головой, бросив быстрый взгляд на корешок «Гордости и предубеждения». — Да не, Федь, — он почесал затылок. — Я книжки читать не особо люблю. Я больше по... — он запнулся, пытаясь сообразить, чем он вообще занимался в жизни, кроме того, что пропадал в гаражах или влипал в истории. — А я и не знаю, по чему я. Федя внимательно посмотрел на него, оценивая широкие плечи Соболева и его вечно напряжённую, пружинистую походку. — По спорту, может? — осторожно предположил он. — Ты же в Задонске, вроде, на бокс ходил или на турники? Матвей замер на секунду. В памяти всплыли пыльные маты в старом зале и запах пота в раздевалке, где они с Максом и Стасом когда-то спорили, кто больше выжмет от груди. Это казалось жизнью из другой эпохи, но тело всё ещё помнило ту глухую, честную усталость. — А может и по спорту, — буркнул Матвей, и в его голосе впервые за утро проскользнула не агрессия, а что-то похожее на живой интерес. — Надо бы тут у вас в Ельце зал какой-нибудь присмотреть... чтобы дурь из головы выбивать. А то твои «Данаи» меня с ума сведут. Федя непонимающе моргнул, но уточнять про Данаю не стал, решив, что это какая-то новая задонская метафора. — Ну вот и отлично, — кивнул он. — Ты давай, собирайся, а то Кристина сегодня обещала устроить «контрольный срез» по конспектам перед парой. Не хочется под раздачу попасть.