Пасха

Утро Великого понедельника в квартире Феди началось с того, что Матвей, сонный и взлохмаченный, мерил шагами комнату в одних трусах. Он выглядел как вырвавшийся из клетки лесной зверь: мощные плечи, густая поросль волос на груди, уходящая под резинку белья, и мощные заросшие подмышки. Вид у него был комичный, но взгляд — предельно сосредоточенный. Матвей чесал пятернёй живот, морщил лоб и бормотал под нос: — Как бы вот так ей в лоб зарядить… чтоб не соскочила… Сказать: «Лиза, детка, я всё видел»? Нет, палевно. Федя, уже заваривший чай и наблюдавший за этой картиной из-за стола, вдруг спросил: — Матвей, а ты почему крестик не носишь? Вчера в храме стоял, а шея голая. Матвей остановился, посмотрел на друга, как на умалишенного, и скривился. — Да блин, Федос, жмёт он мне! Цепочка эта… натирает постоянно, краснеет всё. Я его в кошельке таскаю, на удачу. Федя не выдержал и прыснул со смеху. — Да уж, краснеет у тебя… Матвей, тебе бы вообще подошло: такой мужик суровый, грудь волосатая, подмышки как джунгли — и золотой крест на пузе. Настоящий елецкий авторитет на пути к исправлению! — Слышь, ты чё обзываешься?! — Матвей шутливо замахнулся на него, хотя в глазах промелькнула искра обиды. — Совсем берега попутал? — Да где тут обзывательства? — Федя продолжал посмеиваться. — Я ж любя. Просто образ колоритный. — Вот куплю себе цепь нормальную, в палец толщиной, надену и приду в кафедральный собор — тогда увидишь! — буркнул Матвей, снова принимаясь расхаживать по комнате. — Буду сиять, как купола на солнце, ослепнут все. Федя качнул головой и указал на разбросанную по дивану одежду. — Только на спину не набей-то купола! Одевайся лучше. А то тебя в таком виде в институт не пустят, охранник на входе перекрестится и ОМОН вызовет. Матвей натянул джинсы, самодовольно хохотнул и расправил свои широкие коренастые плечи. — Соболи — звери в меху! Куда они денутся, пустят как миленького! Хе. Он быстро накинул футболку, скрыв свою «шерстяную броню», но взгляд его снова стал жестким. Впереди была Лиза, и сегодня его «алмазное чело» должно было пройти первую проверку на прочность. *** Солнце из высоких окон института било прямо в глаза, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Матвей и Федя устроились на широком подоконнике в главном холле — Матвей сидел, широко расставив ноги и заняв почти всё пространство, а Федя скромно примостился с краю, перелистывая кодекс. — Опять этот семинар по уголовке, — буркнул Матвей, потирая затылок. — Сейчас Морковка начнет: «Субъективная сторона, объект преступления…» А у нас тут жизнь, Федос. Живой объект под носом. — Теория важна, Матвей. Без неё мы просто два парня, — тихо ответил Федя. В этот момент к ним подошла Кристина Петраускайте. Она выглядела заспанной, в руке привычно зажата банка энергетика, которая в утренней тишине коридора открылась с резким, агрессивным пшиком. — Привет, — Кристина сделала глоток и прищурилась на Матвея. — Ну и на кой черт вам сдался адрес Мишки? Вы вчера там забор ему красили или всё-таки морду? Матвей посмотрел на неё долго, без привычного стёба. Он соскочил с подоконника и жестом подозвал её поближе. — Послушай, Кристин. Мы вчера в Засосне такое видели… — он понизил голос до шепота, в котором звенел какой-то «алмазный» холод. — Твой Мишка, оказывается, в церкви алтарником подрабатывает. Свечки носит, морду праведную строит. Но это полбеды. Кристина хмыкнула, но банку от губ отвела. — Мы были у Великокняжеской, — продолжил Матвей. — Говорили со священником, его братом. Тот клянется, что Мишка — норм чел. А потом мы поехали по твоему адресу. И знаешь, кого мы там встретили? Лизу. Она из его подъезда вышла. И не просто вышла, а прямо на наших глазах под вишней у корней свёрток в изоленте подняла. Синей такой, красивой. Кристина замерла. Её лицо, до этого выражавшее лишь скепсис, вдруг как-то осунулось. — Кристин, машина — Мишкина, — вставил Федя, глядя ей прямо в глаза. — И звук тот самый. И Лиза там как дома. Понимаешь, к чему всё ведет? Матвей в упор посмотрел на Кристину, ожидая реакции. — Теперь понимаешь, зачем нам адрес? Мы вчера хотели с попом еще раз перетереть, а он «на больничный» резко ушел. Совпадение? Не думаю. Нам нужно знать всё про эту парочку. И про Лизу особенно. Она вчера этот свёрток в карман сунула и пошла как ни в чем не бывало. А Макс в земле. И у меня такое чувство, что твой бывший за это время из алтарника в соучастника превратился. Звонок в институте прорезал гулкую тишину коридора — резкий, дребезжащий, похожий на скрежет металла по стеклу. Этот звук всегда действовал Матвею на нервы, а сегодня и вовсе отозвался в затылке тупой болью. Студенты потянулись в аудиторию, зашуршали куртками, застучали каблуками, а подоконник, на котором сидели друзья, вдруг опустел и стал неуютным. Матвей вытянул шею, всматриваясь в поток лиц. Он искал крашеную макушку или знакомую походку, но коридор стремительно пустел. — Где она ходит, сука? — процедил он, спрыгивая на пол. — Пара по уголовке, она же вроде не прогуливала никогда, чтобы перед преподами не палиться. Федя медленно слез следом, поправляя сумку на плече. Он выглядел обеспокоенным, его взгляд постоянно возвращался к входным дверям. — Матвей, — тихо произнес он, — ты видел её в субботу во дворе. То, как она оглядывалась… как телефон проверяла. Может, она уже под чем-то? Ну, подняла тот свёрток и… сама понимаешь. Матвей остановился у двери аудитории, засунув руки глубоко в карманы. Его «алмазный лоб» нахмурился, а в глазах мелькнула догадка. — Под чем-то? Не, Федь. Она выглядела слишком деловой для торчка. Торчки так не шифруются, они в панике всё делают. А эта — как по часам. Странности это всё… Он обернулся к Кристине, которая уже входила в кабинет, допивая энергетик. — Кристин! — окликнул он её шепотом. — Лизавета же не часто на первую пару забивает? Кристина обернулась, вытирая губы. — Вообще-то нет. Если её нет — значит, случилось что-то поважнее семинара. Матвей переглянулся с Федей. Исчезновение Лизы сразу после «болезни» отца Павла пахло уже не просто совпадением, а плановым отходом. Кости начали движение, и, похоже, кто-то очень не хотел, чтобы Соболев настиг их в стенах института. *** Столовая встретила их запахом вчерашних котлет и кислых щей. Матвей механически двигал поднос по металлическим направляющим, но аппетита не было — внутри всё стягивалось в тугой узел. Кристина и Федя присели за угловой стол, а Кирилл, не отрываясь от телефона, листал ленту новостей, придерживая банку лимонада. — Нифига себе… — вдруг выдохнул Кирилл, и по его лицу пробежала тень. — Пацаны, гляньте, что в «Подслушано Елец» постят. Пять минут назад выложили. Матвей замер с вилкой в руке. Федя медленно отставил стакан с чаем. — Читаю: «Сегодня утром в лесном массиве неподалеку от микрорайона Александровский случайным прохожим был обнаружен мужчина с тяжелыми телесными повреждениями. Пострадавший находился в бессознательном состоянии, документы при нем отсутствовали. Как стало известно нашему порталу из источников в правоохранительных органах, личность установлена — это священник Великокняжеской церкви Павел Короленко. В данный момент он находится в реанимации городской больницы №1. Состояние оценивается как крайне тяжелое»… — Кирилл поднял глаза. Наступила мертвая тишина. Матвей почувствовал, как кровь прилила к лицу, а костяшки пальцев, сжимающих край стола, побелели. Перед глазами всплыл вчерашний образ отца Павла: его тихий голос, его обещание «серьезно поговорить» с братом. Матвей медленно повернул голову и встретился взглядом с Федей. Федя был бледным как полотно, его губы дрожали, а в глазах застыл тот же немой вопрос, что и у Матвея. — «На больничном», значит… — прохрипел Матвей. — Следите за расписанием, значит… Теперь всё сошлось: и исчезновение Лизы, и вранье настоятеля, и этот окровавленный священник в лесу. Матвей рассказал Кириллу о поисках серебристого «Соляриса» и кто такой отец Павел. Он вдруг придвинул к себе тарелку и начал жадно, почти яростно кромсать остывшую котлету вилкой. В его движениях было что-то пугающее — так ест зверь перед долгой охотой, заправляясь топливом. Жевал он быстро, шумно, не сводя взгляда с телефона Кирилла, пока за столом выстраивалась хроника последних дней: отблеск белого лака в гаражах, синяя изолента в корнях вишни и испуганный, но честный взгляд отца Павла, который теперь расплачивался за свою честность в больнице. — Значит, так, — прохрипел Матвей, проглотив кусок. — Солярис тот самый. Совпадает всё: звук, цвет, место. И Лизавета там как хозяйка. Мы в субботу видели, как она из земли свёрток достала. В синей изоленте, аккуратный такой. И сразу по карманам. Кирилл, до этого слушавший с открытым ртом, вдруг нервно хохотнул и откинулся на спинку стула. В столовой стоял типичный студенческий гул: кто-то за соседним столом спорил из-за зачета, кто-то смеялся, звенели ложки о граненые стаканы с компотом. — Сверток, говоришь? — Кирилл обвел компанию взглядом. — Пацаны, вы реально как с Луны свалились. Вы что, не знали, что Лиза любит «дуть»? Причем плотно так. Он понизил голос, подаваясь вперед, в самый эпицентр студенческого заговора. — Она ж только с виду такая правильная. На самом деле пол-института знает: если нужен хороший стафф, надо через Лизу заходить. Она не просто «употребляет», она в теме. Матвей перестал жевать. Кусок котлеты замер во рту. Он медленно повернул голову к Кириллу, и его «алмазный лоб» прорезала глубокая складка. — То есть, — медленно произнес Матвей, и в его голосе послышался рык, — пока я полгода землю рою, эта дрянь под кайфом по Ельцу рассекает? На той самой машине? — Ну да, — пожал плечами Кирилл. — И, судя по новостям про попа, игры в святость у них закончились. Если, как ты говоришь, отец Павел решил Мишку приструнить или, не дай Бог, товар прикрыть — они его просто устранили как помеху. Матвей посмотрел на свои руки — широкие, волосатые, с белыми костяшками. Теперь пазл сложился окончательно. Эта была история о гнили, которая поразила этот город глубже, чем он думал. И отец Павел, со своей любовью и тихим голосом, просто не мог выстоять против этой «синей изоленты» в одиночку. *** Вечером того же дня Кристина прислала Матвею короткое сообщение. Оказалось, у неё в приёмном покое работает старшая сестра — та самая, которая «видит всех, кого привозят». Через десять минут Матвей уже знал номер палаты в «первой горбольнице»: реанимация, второй этаж, отделение сочетанной травмы. Доступ туда был закрыт, но для Матвея Соболева, чей лоб теперь был «как алмаз», преград не существовало. Они с Федей просочились через чёрный ход, пахнущий хлоркой и жареным луком. В коридорах было пусто и душно. Отец Павел лежал в отдельном боксе. Его было почти не узнать: голова полностью замотана бинтами, через которые просачивалась желтоватая сукровица, одна рука на растяжке, лицо — сплошной лиловый отек. От того статного, светлого человека, что стоял в алтаре, осталась лишь изломанная тень. Матвей подошёл к кровати, глядя на это месиво. В груди у него заклокотало — так рычит зверь, видя раненого сородича. — Батюшка… — тихо позвал Федя, притрагиваясь к краю простыни. — Отец Павел… Глаза священника приоткрылись — узкие щелочки в опухших веках. Взгляд был блуждающим, мутным, пустым. Он смотрел на них, но не видел ни Матвея в его куртке, ни бледного Федю. Матвей смотрел не на священника. Перед ним лежал просто парень, почти сверстник, которого перемололи точно так же, как Макса под колесами. Исчез весь этот церковный щит — остались только синяки и хриплое дыхание. И в этот момент Матвею стало плевать на сан. В реанимации нет отцов, есть только выжившие. — Паша, слышишь нас? — Матвей подался вперёд. — Кто это сделал? Мишка? Священник тяжело, со свистом вздохнул. Губы его, покрытые корками, шевельнулись. — Я помню… — голос был едва слышным шелестом. — Помню… как с ним поговорить хотел… Ко мне два парня подходили утром… сказали, что там кого-то сбили… Да… Матвей затаил дыхание. — Что Мишка сказал? Вспоминай. Он признался? — Мишка сказал… а что… не помню, — Павел закрыл глаза, и по его виску скатилась слеза, исчезая в бинтах. — Темно было. Свет фар… так ярко. Сказал, что это всё неправда… что они всё врут… Матвей почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Весь пафос «высшей любви» Феди разбился об эти бинты. Осталась только голая, первобытная правда. — Это он тебя? — неожиданно для самого себя Матвей перешёл на «ты», отбросив все церковные приличия. Теперь это был разговор двух мужчин, один из которых будто умирал за другого. Это было признание. — Брат твой тебя так, Паш? Павел едва заметно, почти неощутимо качнул головой на подушке. — Да… — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько боли, что Матвею стало тошно. Священник их не узнавал. Для него они были просто голосами из тьмы. Но для Матвея он в этот момент стал больше, чем попом. Он стал жертвой, которую принесли на алтарь «синей изоленты». Матвей выпрямился. — Понял тебя. Отдыхай. Теперь это моё дело. Он повернул голову на Федю. — Пошли, Федь. Он больше ничего не скажет. Он уже всё сказал. Они вышли в коридор. Матвей молчал до самой улицы. Только когда холодный вечерний воздух Ельца ударил в лицо, он остановился и посмотрел на свои кулаки. Воздух был промозглым, пахло гарью от частного сектора и прелой листвой. Матвей шёл быстро, размашисто, почти не замечая, что Федя едва поспевает за ним, семеня рядом. — Я его из-под земли достану, — процедил Матвей, и каждое слово падало на асфальт как тяжелый калибр. — Попа чтоб побить… это каким выродком… прости Господи, надо быть? Брата своего родного так отделать. В голове не укладывается. — Двоюродного, — тихо поправил Федя, поправляя шапку, которая сползала от быстрой ходьбы. Матвей резко остановился и обернулся, его лицо в свете тусклого фонаря казалось высеченным из камня. — Какая хрен разница? — рявкнул он, и эхо ударилось в бетонный забор больницы. — Двоюродные что, не родные? Кровь — она и есть кровь. А этот… он же его убивать вёз. В лес, понимаешь? Как свидетеля. Федя съежился под этим взглядом, втянув голову в плечи. — Что теперь делать, Матвей? Надо в полицию сообщать. Ты же с субботы так и не связывался с ними. Нужно всё выложить: и про наш разговор с отцом Павлом, и про машину, и про то, что мы в больнице узнали. Это же покушение на убийство, это не просто ДТП теперь. Он же маньяк! Матвей достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение высветил его жесткое, с небольшой вечерней щетиной лицо и «алмазный» блеск в глазах. Он затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — Полиция… — Матвей выпустил струю дыма. — Ща там опять начнут не пойми что нести. Скажут: «Где доказательства? Где свидетель?» Скажут: «Ваши домыслы к делу не пришьешь». Он посмотрел в сторону Засосны, где за рекой прятались гаражи, вишневые сады и та самая белая машина, ставшая их общим проклятием. — Ладно, пойдём, — Матвей швырнул окурок в лужу. — Хуже уже не будет. Но если они опять начнут жевать сопли — я сам этот Солярис по винтику разберу. Вместе с Короленко внутри. Они двинулись в сторону городского отдела, два странных спутника — щуплый студент в очках и лесной зверь-Соболь в дешевой куртке, напоминающий, что время сухих костей закончилось. Наступило время расплаты.