Олени бегут

Сережа бежал. Солнце скрылось за горизонтом, когда он пересек поле. Отголоски света скользнули по лесу и пропали так быстро, что Сережа с трудом нашел начало тропинки. Его хватятся через несколько часов — значит, скоро он сойдет с нее, затеряется во влажном, пахнущем еловой хвоей сумраке. Краски постепенно темнели: желтые и оранжевые пятна становились бурыми, трава редела, мха становилось больше, и в ямах — давно заросших окопах — стояла вода. Худшее время для побега, подумал Сережа и тут же себя оборвал. Другого шанса не было. На День учителя младшие готовили концерт, старшие ограничивались выставкой в фойе. К девятому классу все, кроме Ольги Степановны, прекращали ими заниматься, как будто разница между обычными подростками и этими, в шрамах от операций, к этому возрасту становилась все более очевидной. Сережа воспользовался суматохой, вытащил из-под кровати заранее приготовленный рюкзак, вылез в окно, зацепившись за толстый, изрезанный именами липовый ствол. Их с Волком инициалы были нацарапаны выше всех — Волк тогда долез до третьего этажа, зажав в зубах складной нож. На прилегающей к зданию детдома территории было тихо. Сережа добежал до парковки, пересек двор и осиротевший без игроков и зрителей футбольный стадион, перебросил рюкзак через ограду, а сам пролез между двумя раздвинутыми прутьями. Дальше было поле, заросшее высокой травой, и стена леса за ним — незнакомая, неприветливая. Сережа рассчитывал пройти еще километров десять. Он уже сбегал несколько раз, но только через пустырь, к железной дороге. Он всегда возвращался сам, кроме одного раза — тогда попал на облаву: слишком уж заметной была внешность Сергея Разумовского, клоном которого был Сережа. Он всегда возвращался, и Ольга Степановна за него заступалась, и он получал выговор за выговором. Но что они могли сделать? Никаких увечий, никаких голодовок — все ограничения должны способствовать безопасности клона. Такие правила. Если поиски начнутся сегодня, первым делом пойдут на вокзал, а Сережа выиграет еще несколько часов, чтобы оказаться как можно дальше от детдома. Тропинка становилась все менее заметной, сумерки сгущались, и под ногами хлюпало. Мох становился мягче, и Сереже казалось, что вот-вот он сделает шаг и провалится в открывшийся вдруг провал, полный черной, напитанной торфом воды. Нужно сворачивать к дороге, идти по обочине, скрываясь за деревьями, рискнуть — но не пропасть в раскрытой лесной пасти, в мокрой темноте, полной звуков и запахов. Ближе к дороге было суше, под ногами хрустели ветви, и то и дело приходилось обходить стволы упавших деревьев, распиленные на огромные круглобокие бруски. Дорога виднелась издалека — светлая полоса, изогнутая на рукотворной возвышенности. Машины Сережа слышал заранее и, когда шорох шин по гравию становился громче, пригибался, а то и вовсе садился на колени. Прижимаясь лбом к мшистым ветвям, склоняясь над кустами костяники, он напряженно прислушивался к тому, что происходило на дороге, но машины проносились мимо. В свете фар все на несколько секунд становилось резким, с четко очерченными контурами, будто не лес, а театральная декорация. Потом глаза снова привыкали к темноте. Машины здесь ездили нечасто. Сережа осмелел и, чем темнее становилось, тем ближе подходил к дороге. Сердце в груди больше не заходилось каждый раз, как раздавалось гравийное шуршание и маленькие камешки скатывались в кювет с насыпи. Его не ищут, не ищут, не ищут. Темнеет рано, концерт в самом разгаре, большое начальство смотрит, как клоны открывают рот под музыку. Хлопают и никогда не дочитывают отчеты Ольги Степановны о том, что у них подрастают талантливые певцы и что настоящим талантом обладают только те, у кого есть душа. А это значит… Что им за дело до рассуждений школьной училки? Птицы тоже поют — и что, есть у них душа? Он пригнулся слишком поздно — или, может, шорох автомобильных колес по асфальту звучал иначе, как слышится шепот в сравнении с криком. Дорога резко вильнула вправо, вместо гравия за поворотом был асфальт, а вдалеке слышался собачий лай — начинался частный сектор. Сережа хотел было вернуться в лесную глубь, затеряться в темноте, а на достаточном расстоянии от дороги включить фонарь, но тут на мокрый асфальт опустились световые лучи, облизали флуоресцентные полосы посередине дороги, знак с черной фигурой оленя на обочине, коснулись Сережиного лица. Он закрылся руками. Страшно не было — было пусто и гулко, как в свободной от мебели комнате, как на дне высохшего колодца. Машина остановилась, дверь оглушительно хлопнула. Только тогда Сережа стал отступать. Шаг, другой… Назад в лес, назад, назад. — Эй, подожди! — крикнул ему вышедший из автомобиля мужчина. И тогда Сережа бросился прочь.

***

Сидит на трибунах, сковыривает хлопья засохшей краски — полукружья отросших ногтей становятся темно-зелеными. Краска под ногтями колется, но Сережа не обращает внимания, смотрит на поле, где пацаны гоняют в футбол. — Серый, давай с нами! — Волк всегда чувствует его взгляд. Сейчас тоже — оборачивается, пропускает пас и под неодобрительный гул подбегает к трибуне, на которой сидит Сережа. Волк — потому что на шее носит кулон в виде волчьего клыка. Сколько они с Сережей знакомы, он все время с этим кулоном, а где достал — не признается. Волк прекрасно знает, что он не играет, но всегда спрашивает — несколько раз за игру. Сереже кажется, что Волк стыдится времени, которое проводит без него, а сам Сережа стыдится того, что ему это нравится. Сережа мотает головой, и Волк понимающе кивает в ответ и возвращается на поле. Сережа следит за ним, только за ним — игра ему не интересна. На Волке белая майка без рукавов, из-за низкого ворота выступают волосы — они появились совсем недавно, смешные, с крохотными завитками на концах. Сережа вспоминает, как они чувствуются под пальцами — совсем не так, как щетина Волка: мягкие и совсем не колкие. Он знает о Волке все. Все, что тот рассказывает. Все, о чем молчит. Все, из чего он состоит — мелкие штрихи, собирающиеся в единый узор. Как картины импрессионистов, состоящие из мелких точек, которые становятся цельным изображением, стоит отойти на достаточное расстояние. Сережина любовь такая же: состоит из множества маленьких деталей вблизи и едва вмещается в его тело, когда они с Волком оказываются порознь. Говорят, что клоны не умеют любить. Ольга Степановна — Степановна, никогда не Степанна — не согласна. Она пишет диссертацию, посвященную клонам; воспитанники детдома для нее — как подопытные кролики. Но Ольга Степановна говорит, что клоны могут испытывать привязанность, любить, создавать искусство, и Сережа чувствует в себе способность создавать что-то, способность любить и быть любимым. Игра заканчивается ничьей. Пацаны разбредаются кто куда, и футбольное поле, еще минуту назад полное разгоряченных мальчишеских тел, вибрирующее от их энергии, превращается в продолжение пустыря — с вытоптанной травой и серой пылью, поднимающейся от малейшего ветерка. Волк усаживается возле Сережи, перевязывает шнурок на левом кроссовке. Волосы на затылке все мокрые, капелька пота с шеи стекает на плечо, и Сережа борется с желанием слизнуть ее. На правом запястье Волка — резинка. Он стал носить ее, когда волосы Сережи еще были длинными: делал ему хвост или плел косичку. Теперь, когда волосы обрезали — сделать Разумовскому еще один парик, — он по-прежнему носит ее. Говорит, что когда-нибудь они снова отрастут. Сережа думает, что как только они отрастут, их снова отрежут: сколько бы клонов ни было у Сергея Разумовского, ему всегда мало. — Куда теперь? — спрашивает Сережа. Просто чтобы спросить — он знает, что им пора возвращаться. — Разойдутся — и сиганем обратно. Нехорошо, если увидят. — Думаешь, не пригласят больше? — Не только, — говорит Волк. — У Стасяна мать в клинике работает, а их там натаскивают, знаешь как: что мы куски мяса и ничего больше. Что их работа — это как на рынке мясо разделывать: кому ногу, кому печенку. Волк говорит это таким тоном, будто рассказывает страшилку у костра, и Сережа морщится: — Мясники на рынке куда меньше получают. И знаешь, если бы мне нужно было резать людей, я бы тоже предпочел думать, что это просто куски мяса. Эти их пропагандистские фильмы вроде как защищают врачей, делают их работу выносимой. — А не лучше было бы, если бы такой работы не было вообще? — Лучше. Но это значило бы, что и нас не было бы. Волк пожимает плечами. — Может, и лучше. — Ну что ты? — Сережа легонько касается его плеча, стирает пальцем заворожившую его капельку. Волк оборачивается к нему. Теперь их лица так близко, что носы вот-вот столкнутся. Волк тянется к Сереже за поцелуем, но Сережа мягко его отстраняет. — Не здесь, сам же говорил — увидят. — Так я же не про это, — говорит Волк очень тихо. Он все же выхватывает у Сережи поцелуй — быстрый, словно птица клюнула. В уголок рта, где у Сережи уже неделю не заживает заеда. У Волка обветренные губы, и изо рта пахнет чесноком. — Сухарики? — спрашивает Сережа. Он морщит нос в притворном отвращении, но ему нравится. Ему все в Волке нравится. — Ага. — А еще есть? — Спрашиваешь! — ухмыляется Волк. Он пододвигает к себе рюкзак, стоящий на сиденье за ними, достает хрустящую пачку сухариков, разрывает ее и протягивает Сереже. Какое-то время они едят молча, то и дело соприкасаясь испачканными в крошках руками, потом Волк говорит: — Пошли? Сережа нехотя поднимается, облизывая пальцы, и они идут к забору, который отделяет футбольное поле от территории детдома. Только оказавшись на той стороне, они замечают, что на крыльце столовой стоит Ольга Степановна. Сначала Сереже кажется, что она смотрит <strong>с </strong>неодобрением<strong>,</strong> а потом, приглядевшись, он замечает, что ее лицо скорее выглядит грустным. Ему становится не по себе, как будто сердце его, огромное от любви к Волку, не пролезает в разогнутые заборные прутья, и они с силой сжимают его снова и снова, в такт Сережиному дыханию<strong>.</strong> Ольга Степановна машет им рукой, зовет ужинать, и они послушно идут, несмотря на грязные руки и испачканную одежду. Несмотря на все, что было на футбольном поле и еще будет вечером. — Ты чего? — спрашивает Волк. — Показалось, — говорит Сережа. И они идут в столовую.

***

Сережа бросился назад — к абсолютной темени, к сырости и многоголосию звуков. Хрустел валежник, срывались с мокрых ветвей капли, перекрикивались ночные птицы. Если раньше Сережа шел по тропинке, а потом, свернув к дороге, выбирал путь через просветы между деревьями, то теперь без разбора бежал через насквозь мокрые кусты. Ветровка промокла, фонарик было не достать, да и не стоило — свет сделал бы его заметнее. Голоса сзади что-то кричали, но Сережа ничего не мог разобрать. Сердце разогналось, а тело почти не чувствовалось и будто действовало машинально. Ему показалось, что он сумел оторваться, и можно было на секунду остановиться, чтобы перевести дух, а потом бежать снова — как можно дальше. Пусть ночь пройдет без сна, пусть он промокнет насквозь. Плевать — главное выбраться, вырвать еще немного времени, выиграть гонку с преследователями. Он налетел на поваленное дерево резко: заметил под ногами что-то большое, но затормозить не сумел и пролетел несколько метров вперед. В ладони ударили камни — их острые края Сережа почувствовал прежде, чем осознал, где находится. Он лежал почти на дороге, под насыпью, с которой скатилась щебенка — верный признак приближающейся машины. Дорога снова ушла в крутой поворот, и все время, пока Сережа бежал вглубь леса, он на самом деле только приближался к ней. Не будь насыпи — упал бы прямо под колеса. Он попытался вскочить, броситься назад, но тело, такое покорное во время первого забега, отказалось двигаться. Ноги отозвались болью, и ему пришлось подняться сначала на четвереньки, потом аккуратно оттолкнуться руками от земли. Он понимал, что уже не успеет сбежать: машина была совсем близко. Значит, придется драться. Из детдома Сережа выкрал охотничий нож. Его притащил кто-то из пацанов, но быстро засветил перед воспитателями, так что и сам получил выговор, и ножа лишился — тот лежал в столе одного из кабинетов. Сереже не составило труда вычислить, в каком именно, а потом и стащить ключ. Глупо рассчитывать на покорность, если ничего серьезного тебе сделать не могут. А еще — глупо рассчитывать на покорность, когда тебе есть что терять. Он поднялся наконец на ноги. Едва не подвернул ногу, сделал два шага назад, встал на ровное место между склоном и поваленным деревом, о которое споткнулся. Из машины, остановившейся перед самым его носом, вышел человек. В свете фар Сережа видел лишь силуэт и не мог понять, кто перед ним. На возвышении силуэт казался огромным. Что делать, если в его руках окажется огнестрельное оружие? — Вы в порядке? Голос был незнакомым. Он показался Сереже встревоженным, как будто не только Сережа опасался силуэта, но и силуэт не решался подойти к нему. — Вам нужна помощь? — снова спросил силуэт, но уже как-то неуверенно. — Мы видели, как вы упали. — Володь, поедем, а? — из машины раздался женский голос, и луч света побежал по асфальту к Сереже, ударил в глаза. — Мы же дорогу спросить хотели, — отозвался Володя. — И что, спросили? — не выдержал Сережа. Он по-прежнему не шевелился и не вынимал руку из кармана, где лежал нож. Казалось, через этот нож сейчас проходит ось его тела. — Не успели, — спокойно ответил Володя. — Ты начал удирать. Дверь машины хлопнула. Сережа перевел на нее взгляд и увидел еще один силуэт. Этот был поменьше и, возможно, принадлежал женщине, которая звала Володю в машину. Каковы шансы, что они искали Сережу? Ехали именно за ним, а теперь разыгрывают спектакль, подманивают к машине и, в случае чего, воспользуются оружием? Теперь, наблюдая за передвижениями силуэтов, будто за театром теней, он уже не был уверен, что их стоит бояться. Разве что потом они выступят свидетелями — значит, Сереже нужно унести ноги прежде, чем о его побеге заговорят. Лучше всего просто отпустить нож, отказаться от помощи и уйти обратно в лес, а там уже идти с фонарем. Хоть самые темные, самые непроглядные ночные часы пройти со светом — а там уже и до деревень недалеко. — Слушай, нам плевать, куда ты бежишь или от кого бегаешь. Сначала мы просто хотели спросить дорогу, а теперь… теперь хотим предложить помощь, — голос был женский. И тоже незнакомый. — Меня зовут Тома. Это Володя. За рулем сидит Лера. Лера, помаши ему. Стекло со стороны водительского сиденья поехало вниз, но Лера — еще один силуэт — так и не помахала. Она протянула Томе какой-то предмет. Сережа дернулся. — Я кину тебе фонарь, хорошо? — У меня есть. — Но он ведь в рюкзаке, так? Потому что в твоем кармане точно не фонарь. — Я просто рад тебя видеть. — Кидаю. Фонарь приземлился в сантиметре от Сережиной правой ноги и по мокрой траве подкатился ближе. Он присел, с трудом удерживая равновесие и стараясь не опираться на ногу, запнувшуюся о дерево, поднял фонарь и направил его сначала на Володю, потом на Тому. Володя оказался не таким уж высоким. Вокруг глаз у него были странные шрамы, будто кожу срезали. Сережа на секунду подумал, не может ли он оказаться клоном, но тут же одернул себя. Неоткуда было клону, тем более взрослому, здесь взяться. Разрешение на самостоятельное проживание и перемещение мало кому удавалось получить. У Томы никаких отличительных примет не было: темные волосы до плеч, спортивный костюм, улыбка, казавшаяся настолько дружелюбной, что сложно было в нее поверить. Полная противоположность хмурой блондинке — Лере — за рулем. — Так о какой дороге шла речь? — Мы без карты, и… — начал говорить Володя. — Это я уже понял, — прервал его Сережа. — Где Никольское, показать сможешь? Сережа кивнул. Он и без карты отлично помнил все местные деревни — заучил наизусть, пока переустанавливал РЕД ОС на школьные компьютеры. — Подвезете? Мне как раз в ту сторону. Нужную деревню он не назвал. Безопаснее было выбраться из машины заранее, а дальше идти пешком, чтобы новые знакомые не последовали за ним. Если они правда не знают дорогу до Никольского, не смогут понять, в какую сторону направился он. Сережа отпустил нож, вытащил ладонь из кармана и показательно разжал ее. Не навредите мне — не наврежу вам. Тома кивнула, и Володя протянул Сереже руку. Он схватился за нее и тут же оказался наверху — Володя одним махом вытащил его на дорогу. — Нога не болит? — тут же спросила Тома. — Заживет. — До свадьбы? — прищурилась она. — Может, и до свадьбы. — Ребят, долго стоять будем? До темноты не вышло, так что будем новый день на дороге встречать? Сережа думал, что все они старше, но обе девушки явно были взрослее него лишь на пару лет, а Володину мимику так меняли шрамы, что определить возраст было сложно. Тома спешно открыла заднюю дверь, сгребла с сиденья ворох одежды и затолкала его в багажник. Сережа забрался внутрь, сел за водительницей — если что-то случится, попробует прижать ей к горлу нож. Володя сел на пассажирское сиденье, Тома — за ним, рядом с Сережей. — Ты голодный? У нас есть печенье и протеиновые батончики. Поделишься? — обратилась она к Володе. — Это нож, да? — Сережа понял, что обращаются к нему. — С пистолетом ты не стал бы подходить так близко. А с ножом… с ножом тебе нечего терять. Он перегнулся через спинку кресла и направил на Сережу внимательный взгляд. — Давай, покажи. — Хватит, — робко возразила Тома. — Давай же, покажи, чем собрался нас убивать. — Я не… — Ну. Он показал. Не стал спорить и сопротивляться, как будто Володя не просил, а приказывал. Каждый клон знает: есть приказы, которым невозможно не подчиниться. Сбежишь от одних тюремщиков — попадешься другим. Такова твоя природа. Сережа напомнил себе, что именно от такой судьбы сбежал, но в голосе Володи было что-то, что заставляло подчиняться. Он взял нож, провел пальцем по лезвию. — Хороший. Держи его вот так, если захочешь убить, — он переставил пальцы на рукояти. — Это позволит нанести более глубокую рану. Никогда не держи нож лезвием к себе — даже в безопасном месте, даже если вокруг никого нет. И никогда, слышишь, никогда не передавай нож в чужие руки. Даже если доверяешь. — Я не доверяю тебе, — сказал Сережа. — Молодец, — Володя вернул ему нож. Только тогда Сережа понял, что они по-прежнему стоят на месте, а Тома и Лера смотрят на них со странным, нечитаемым выражением. Это точно было не раздражение, которое они могли бы испытывать из-за их возни, — скорее беспокойство, а то и вовсе тоска. Сережа мог бы поклясться, что они не боялись Володю, но все равно предпочли бы во время этого разговора оказаться где угодно еще. — Так куда ехать? — прервала молчание Лера. Володя достал из бардачка протеиновые батончики. «А их как держать?» — чуть было не спросил Сережа, но в последний момент решил, как и остальные, делать вид, что ничего не произошло. — До второго поворота, а дальше покажу.

***

Тем же вечером Сережа сидит в медицинском крыле детдома. Библиотека, за создание которой Ольге Степановне пришлось воевать с районной администрацией, уже закрылась. Собирался читать весь вечер а в итоге рассматривает лепнину на потолке и пузатые стеклоблоки, которыми закрыты лишние окна — это крыло построили позже, и оно выросло на том месте, где у прежнего здания была стена с тремя большими, в человеческий рост окнами. Книги взять не успел, а всю местную архитектуру Сережа знал наизусть, оставалось только гадать, сколько кожи срежут в этот раз и откуда, как долго будет заживать оголенное место. Говорят, что Сергей Разумовский захотел избавиться от веснушек, и для этого пересаживал себе кожу своих клонов. Он брал своих клонов, веснушчатых, как и он сам, и вырезал у них маленькие кусочки кожи — самой светлой, неиспорченной, — потому что они идеально подходили по тону. Сережа почти дремлет, когда слышит стук в окно. Не просто стук, сигнал. В детстве они с Волком спали в одной кровати, потому что Сереже день за днем снились страшные птицы с человеческими лицами. Они кружили над ним, и не было никакого спасения от них, кроме как спать в обнимку. Однажды Сережа приложил ладонь к его груди, сердце Волка затрепетало часто-часто, и Сережа стучал ему в такт по деревянной спинке кровати. Странно, но никто вокруг не проснулся, будто этот момент существовал только для двоих. — Смотри, — прошептал Сережа. — Так звучит твое сердце. Волк подхватил его задумку, как подхватывал всегда, и в ответ ударил по кровати в том ритме, в котором билось Сережино сердце. — Смотри, это мы, — сказал Волк, когда они соединили две последовательности. — Но разве ритм сердца не должен быть одинаковым? — Не знаю, может, это как с отпечатками пальцев. Или с сетчаткой глаза. А может… Он так привык быть рядом с Волком, рассказывать о себе все-все-все, что запнулся о внезапно проснувшуюся робость. Ему было тревожно не только сказать, даже подумать о том, что его сердце уже давно билось чаще, когда они ложились вместе, или обнимались, а то и вовсе садились так, чтобы Сережина спина прижималась к груди Волка, и тот играл с его волосами, то расчесывал, то запутывал прядки. Много лет спустя он поймет, что то щемящее, почти не вмещающееся в него чувство называется любовь. А тогда был сигнал, общее биение двух сердец, быстрые, резкие удары в определенной последовательности. — Волк! Ветви липы тянутся до самого окна, елозят листьями по прямоугольникам стекол, словно просят впустить. На одной из них, крепко обхватив дерево ногами, сидит Волк. Одной рукой он цепляется за ветку, второй — стучит по подоконнику. Сережа бежит открывать окно, и Волк ползет по ветке дальше — до тех пор, пока она не истончается настолько, что дальше остается только прыгать. Волк прыгает — на подоконник, а затем и к Сереже в объятия. — Тебя никто не видел? — Неа. — Тогда можем здесь хоть до утра пробыть. Меня опять заперли. — Ага. А я кое-что принес тебе, — смущенно говорит Волк, приподнимая толстовку. Под ней скотчем к голым бокам примотана книга. — Стянул из библиотеки? — Обижаешь. Попросил для «общего образования». Никитична сказала, мол, понятно все, для Сережи. Лицо Сережи растягивается в улыбке, он думает — глупой, хочет поймать руками уголки рта, которые неуклонно ползут вверх. Но Волк улыбается в ответ, и Сережа не может ничего поделать с собой, хочет смотреть и смотреть, а потом целовать — нос с горбинкой, щеки, губы, спускаться ниже, снять толстовки и соприкасаться кожей, тереться об него, а потом спустить руки еще ниже, к брюкам, ремень расстегнуть и снова взять в рот, в этот раз не в подсобке, не второпях. Они вместе сдирают скотч с боков Волка. Это больно, и он смешно морщит нос, пока клейкая лента отходит, оставляя красные полосы. Сережа счищает следы скотча с книги, а Волк в это время ворчит, что Сережа только искусством своим и интересуется. Сережа откладывает книгу и запускает пальцы ему в волосы. — Сейчас, Волчик, сейчас. Про все травмы забудешь, — говорит Сережа, притягивая его ближе. — Мой храбрый, мой хороший. Он целует Волка, и тот отвечает охотно, жадно. Он всегда такой, жадный до ласки, до нежности, и сам тоже — ласковый, нежный. Сережа наклоняется к его чуть порозовевшему уху и шепчет: — А давай по-настоящему? — Что по настоящему? — переспрашивает Волк. Он чуть отодвигается, но расстояние между ними все равно не больше сантиметра. — Ты понял. Медсестра уже ушла, так что ключ от комнаты на вахте, никто нас не потревожит, и… Я хочу тебя. Волк заливается краской. Хотя его кожа смуглая, Сережа давно уже выучил все ее оттенки. —Ты уверен? — спрашивает Волк. Краска уже добежала до шеи. — Точно хочешь? — А ты? Или хочешь сам? — Нет, я… — Боишься испачкаться? — При чем тут это, — Волк отмахивается, как будто Сережин вопрос — назойливая муха, внезапно залетевшая в окно. — Боюсь сделать тебе больно? Не знаю, как сделать все правильно? — А не надо правильно, — говорит Сережа. — Еще будет время на правильно. Сережа снимает толстовку, скидывает футболку и шорты. Следом летит белье. Он переступает через ворох одежды, навстречу Волку, опустившему глаза вниз, будто они никогда не видели друг друга голыми, не мылись в одной душевой, не стояли рядом на очередном унизительном медосмотре. Сережа ложится на кровать, слишком узкую для двоих, и говорит: — Иди ко мне. Но сначала разденься. Волк подчиняется, снимает одежду, аккуратно ее складывает, не то, что Сережа. Садится на край кровати и наконец-то смотрит на Сережу, пристально, словно никогда не видел. А он и не видел толком, всего несколько раз удавалось им побыть наедине, каждый раз — в одежде, в спешке, в попытках урвать больше времени, больше прикосновений. Он никогда не смотрел вот так — не таясь, не скрывая свой взгляд от других, не торопясь. Сережа краснеет сам. Обычно он рассматривает, запоминает, зарисовывает. Быть тем, на кого смотрят, оказывается очень неловко, к чужому взгляду прибавляется твой, ищет недостатки — кривой клык во рту, заметную родинку на ключице, веснушчатые плечи, слишком редкие волосы в паху. Он уже сомневается, уже не верит, что Волк хочет его, что может хотеть его в принципе, а потом Волк накрывает его собой, беспорядочно целует — куда попадают губы. Какое-то время они возятся, трогают друг друга, потом пробуют, что задумали. Пальцы Сережа просто терпит, ощущения кажутся слишком неправильными, и слюны не хватает. Потом Волк втискивается в него, очень осторожно, но даже так на глазах Сережи выступают слезы. Волк их сцеловывает и предлагает остановиться, но Сережа упрямо мотает головой. И Волк начинает двигаться. Обнимает Сережу, и они раскачиваются вдвоем, в объятиях друг друга, и Сережа слушает сердце Волка — такое громкое, будто собирается готово из груди выпасть, скатиться в Сережины ладони. Они потом лежат долго, переплетая руки, а потом Волк приподнимается на локте и снимает со своей шеи кулон. — Слушай, Серый. Хочу, чтобы он у тебя был. — Ты чего? Волк этот кулон даже когда спит не снимает, а тут такое. — Да там… Я его почти потерял на поле, цепочка порвалась. Перепугался страшно, потом вижу, в песке лежит. У тебя целее будет. Он надевает кулон Сереже на шею. Сережа касается металла, нагретого двумя телами, колет большой палец об острый волчий клык. Его настигнет ощущение, что все идет неправильно, и этот клык обязательно должен быть у Волка, иначе произойдет что-то страшное, обязательно произойдет. Но Волк отказывается от клыка, и ему удается уговорить Сережу — не только Волк сделает для него все что угодно, но и Сережа для Волка готов — с крыши спрыгнуть, с занятий сбежать, принять кулон, подаренный Волку отцом. Волк уходит на рассвете. Целует Сережу снова и снова, как будто старается им надышаться-напиться. За окнами солнце разгорается, и по домам вокруг детдома разливается теплая волна. Сережа трогает кулон, и ему кажется, что теплая волна прокатывается и по его внутренностям тоже, заполняет их светом, а его — бесконечной любовью к Волку. И какие только идиоты говорят, что клоны не умеют любить.

***

Они оставили Сережу за пару километров до Никольского. Возле очередной деревни Сережа рассмотрел синию крышу и красный телефонный аппарат под ней. Подобные телефоны требовали специальных карточек. Их у Сережи не было, но звонить он и не собирался. Просто удачный предлог. — Остановите здесь. Позвоню своим, и меня заберут. — Что ж ты раньше не сказал, мог бы позвонить от нас! — тут же отозвалась Тома. — Да тут проще найти, где сети нет, чем где она есть, — Лера неожиданно пришла на помощь Сереже. Он кивнул ей. — Прежде чем уйдешь, дай ногу посмотреть. Я медик. Сережа выбрался из машины. Она тоже вышла. Попросила разуться и поставить ногу на сиденье, осмотрела и ощупала ее, врубив фонарик на телефоне. — Ушиб. Дай замотаю эластичным бинтом. Завтра, если не будет болеть, можешь снять. И аккуратнее там. Спасибо за бессмысленный совет, хотел сказать Сережа, а вместо этого поблагодарил за то, что его подвезли. — Тебе спасибо, — отозвался Володя. Лицо со шрамами дернулось — он улыбнулся и вновь показался Сереже совершенно обычным, не тем странным, почти безумным, каким был с ножом в руках. После того, как Лера перебинтовала его ногу, а Тома засунула в его рюкзак несколько протеиновых батончиков, они попрощались. Сережа направился к телефону и простоял возле него до тех пор, пока машина не оказалась за пределами видимости, потом свернул на дорогу, огибавшую деревню по дуге. До Родни — деревни, которая на самом деле была ему нужна — оставалось около пяти километров. От Ольги Степановны Сережа знал, что основные дома там занимали дачники, а местные работали в ближайшем селе, и машин по ночам почти не было, разве что случайно заезжали. Путь по проселочной дороге занял у Сережи полчаса, но к моменту, когда в зыбком фонарном свете показалась деревня, он был сильно измотан. Думал, что из-за адреналина легко выдержит ночь без сна, а в результате глаза его слипались и, несмотря на фонарь, видели плохо, будто через толстую пленку. Сережа обошел деревню справа, стал считать дома — первый, второй, третий, до седьмого, который узнал по особым приметам. Возле задней калитки рос огромный дуб, тень которого накрывала участок так, что в темноте невозможно было рассмотреть, что там происходит. По другую сторону калитки стоял сарай, в крышу которого дуб упирался ветвями. Он много раз видел этот дом на фотографиях. Смотрите, говорила Ольга Степановна, так живут в соседних с нашим детдомом деревнях. Она заботилась, чтобы ее воспитанники знали обо всем не только из книг и передач, а как можно чаще общались с людьми, своими глазами рассматривали то, до чего могут добраться. Она часто показывала свои фотографии, вот так живут в большом мире. Так что к моменту, когда Сережа увидел ее дом, маленький, из красных кирпичей — когда-то здесь был деревенский магазин, единственное каменное здание, — он уже знал, где находится, а еще — знал, что может провести в сарае остаток ночи. Он знал, что Ольга Степановна не выдаст, но не хотел предоставлять ей право выбора, а потому не собирался показывать свое присутствие. Действовать приходилось наощупь, он отогнул проволоку, державшую калитку, и, стараясь производить как можно меньше шума, забрался на участок. Окна в доме не горели, но, пройдя чуть дальше, он заметил контуры машины. Значит, никакого аврала нет, его не хватились, и все воспитатели спокойно разъехались по домам. Сережа отодвинул засов, изнутри сарая пахнуло сеном, запах казался теплым, будто Сережа забирался внутрь медленно остывавшей духовки. Эти сеном Ольга Степановна подкармливала оленей, забредавших к участкам поздней осенью и зимой. В голодные сезоны они приходили за помощью к человеку, и те же люди, которые не раз ездили на юг — убивать и умирать — кормили их, помогая пережить еще один год. Одни и те же люди. Казалось, будто сено выделяло тепло, и Сережа свернулся калачиком в его центре — так, чтобы незаметно было от двери. Он проспит так остаток ночи, а утром бросится бежать и будет благодарен Ольге Степановне за этот последний подарок. Она не могла не догадываться, что рано или поздно Сережа окажется здесь. Он заснул и видел во сне машины, каждая из которых проносилась мимо по бесконечному, едва видимому за стеной дождя шоссе. В одной из машин сидел Волк, нужно было только угадать, в какой именно, но Сережа никак не мог рассмотреть его, и шквальные удары ветра все сильнее били его, пока не свалили под колеса. Они поехали прямо по нему, и только тогда он понял, что именно в этой машине сидит Волк, именно ее он ждал, а теперь было поздно, слишком поздно. Проснулся Сережа от звука ударов. Показалось — стук, и он сел рывком, прежде чем понял, что это ветви дуба бьются о крышу сарая, и дождь начинает накрапывать, отбивная свой ритм по доскам. При свете сарай оказался меньше, чем показалось в темноте. В углу был свален садовый инвентарь, под потолком висел старый ковер с вытертым разноцветьем узора. По правую Сережину руку лежала холщовая сумка, взгляд зацепился за нее, а потом и руки вспомнили — он полз здесь, забираясь глубже в сено, ставил ладони на колкое и обязательно наткнулся бы на сумку, если бы она лежала здесь с вечера. Он запаниковал было — если она здесь, то что ждет снаружи, а потом решил открыть. Хуже не будет, а если и будет, то не из-за того, откроет он сумку или нет, а из-за того, что его заметили. В сумке был теплый свитер и носки, термос, несколько упаковок печенья, быстрорастворимой лапши и тушенки, старый смартфон. Записки не было — простой договор о том, что они не встречались друг другу за пределами детдома. Сейчас Сереже показалось странным, что его так и не начали искать, и он предположил, что Ольга Степановна могла отчитаться о его присутствии. В детдоме у него был кнопочный телефон. Насовсем его не отдавали, вместо этого в библиотеке нужно было получить специальный талон и использовать телефон в строго определенное время. Сережа ворчал, что кнопочные телефоны найти сложнее смартфонов, никто ими уже не пользуется, но в интернет все равно заходил, искал онлайн-курсы, читал статьи по программированию на Хабре, а после, если пускали за компьютер в кабинете информатики, — пробовал то, о чем прочитал. О том, чтобы выкрасть тот телефон, не было и речи. Его отсутствие привлекло бы дополнительное внимание к Сережиному побегу. Кроме того, так его могли отследить. И вот теперь на его ладони лежал простенький смартфон, его выход в большой мир, возможность покопаться в базах данных по клонам, в которые Сережа научился забираться еще в прошлом году, возможность отслеживать информацию по его поискам, возможность учиться. Мог ли этот телефон отслеживаться? Сережа так не думал. Ольге Степановне он доверял безоговорочно. Телефон не был заблокирован, проснулся от Сережиного прикосновения и бодро показал без десяти восемь. На заставке маленькая мышь пряталась в цветке пиона, во входящих лежало сообщение о пополнении счета. Его смартфон, его связь с внешним миром. Спал Сережа в мокрых вещах, доставать другие не было сил. Утром переоделся в свежее, надел свитер и толстовку с капюшоном, позволившим спрятать приметные волосы, сменил носки. И за это он тоже был благодарен — его кеды промокли насквозь, и за несколько часов сна высохнуть не успели, а новые носки отдали немного тепла, прежде чем так же безвозвратно промокнуть. К этому времени Ольга Степановна уже приезжала в детдом. Сережа выглянул и не увидел машины — значит, действительно, оставила его досыпать. Он выбрался из сарая, стряхнул с себя налипшую солому и направился к калитке. По первоначальному плану, он должен был проникнуть в дом, поискать все необходимое для более долгого путешествия, а потом уйти. Но теперь он просто не мог так поступить, да и в вещах больше не нуждался. Его путь теперь лежал на север, к федеральной трассе. Он надеялся доехать по ней до ближайшего крупного города, а там свернуть на запад, пройти или проехать на попутках около двухста километров, затеряться среди многочисленных деревень Тверской области, найти среди них нужный адрес. Что он будет делать, когда окажется в нужной точке, обдумает позже. Звучало просто, но Сережа понимал — придется рассчитывать на попутки, а значит, каждый раз рисковать быть узнанным. Несколько часов он прошел вдоль дороги, недалеко заходя в лес. Асфальта здесь не было, машин попадало мало, в основном, рыбаки, поднимавшие пыль старыми «китайцами», из первых партий, наводнивших рынок, когда началось. Когда лес закончился, и начались убранные к зиме поля, Сережа поймал попутку. Один из рыбаков подбросил его до леса, а заодно показал ближайшую стоянку. Там было тихо, только сосны покачивали на ветру кудрявыми головами. У Сережи было воспоминание о таких же соснах над головой: шла тринадцатая Сережина осень, их вывезли на Сестрорецкий пляж, но всему веселью помешала гроза. Волк ошалело носился по пляжу, в скорости соревнуясь с ветром, а Сережа сидел под качавшимися соснами. Ему казалось, что каждая может упасть, и от страха захватывало дух. В этот раз он точно знал, что ни одна сосна не сдвинется с места, и все равно благоговейно замирал, когда одна из верхушек начинала крениться то в одну, то в другую сторону. На стоянке Сережа нашел котелок и полупустую упаковку углей, заботливо завернутых в брезент. Представил, как хорошо, наверное, приехать сюда на пикник, прятаться в машине от дождя, разгружать набитые едой сумки. Он вообразил идеальный пикник из романа или кинофильма, потом посмотрел на быстрорастворимую лапшу, которая заваривалась в пластиковом стакане. Нет, до картинки из головы ему было далеко, но он по крайней мере был жив, а скоро будет и сыт. После завтрака Сережа продолжил путь, и к вечеру вышел к трассе. Просмотрел новости по местным и федеральным каналам, но о побеге клона из детдома не было ни строчки. Это значило, что впереди была вторая часть пути, более непредсказуемая и опасная. Он вышел на обочину и, когда первая машина приблизилась достаточно, поднял руку.

***

Сережа проводит в медицинском крыле неделю. Рассматривает принесенный Волком альбом, зарисовывает декоративные элементы колонн, лепнину, повторяет перспективу залов. На этой неделе его интересует архитектура, и он представляет свой будущий дом в том же стиле, в каком выполнено здание галереи. Дом, который никогда не случится, растет, в нем появляются новые комнаты. Для Волка он рисует отдельную спальню и уже представляет, как тот отказывается: «Зачем мне? С тобой буду спать». Сережа не сомневается, что он ответит именно так, как не сомневается в том, что они будут жить вместе. Он Волка знает как облупленного, но все равно рисует отдельную комнату — пусть будет. Операция занимает несколько часов. Сережа думает, что именно так чувствуют себя овцы, с которых сбривают огромную шерстяную шубу, оставляя их голыми, гладкокожими беззащитными перед холодами. Предплечья потом саднят, и их трижды в день заматывают новыми бинтами. Медсестра шутит, что если Сережа снова будет махать руками, она забинтует его так, что он и пошевелиться не сможет. Последние перед выпиской дни Сережа проводит с цветными карандашами, переданными Ольгой Степановной. Раскрашивает получившиеся планы дома, рисует портреты по памяти — Волка по большей части. Он собирается рассказать Волку про дом, про его собственную комнату — помнишь, как мечтал в детстве? Он так скучает. В день выписки Сережа решает прогулять занятия и сразу идет к общим комнатам. Ему кажется, что одежда провоняла лекарствами, перед встречей с Волком хочется переодеться. Волк всегда рад ему, но теперь Сережа думает о том, что хочет ему нравиться, по-настоящему нравиться, чтобы они как можно скорее повторили то, что произошло в палате. В общей комнате он первым делом замечает, что кровать Волка заправлена слишком аккуратно. Он и сам всегда заправляет кровать, но никогда не делает это так. Потом Сережин взгляд падает на тумбочку, и сердце падает куда-то вниз, будто и сам Сережа летит с огромной высоты. Вещей Волка нигде нет. За дверцей — два пустых ящика, Сережа несколько раз выдвигает и задвигает их обратно, разворачивается и идет в чужие комнаты. В соседней комнате Петька ковыряется в старом приемнике, уже месяц не может починить. На вопрос, где Волк, он равнодушно пожимает плечами и возвращается к своему занятию. Вещей Волка нет ни в одной комнате. Не переехал, пропал куда-то. Увезли? Сережино сердце теперь ощущается в горле, он не может протолкнуть его обратно и дышит мелко-мелко, несколько секунд не может дышать как выброшенная на берег рыба. Он выскакивает с третьего этажа, бежит к зданию старшей школы и ждет, когда уроки кончатся, и двор заполонят люди. Волк, конечно, будет там, никуда он не делся и не денется никогда. У них совместное будущее, планы. Навстречу ему идет Лена, болтает с девчонкой, имя которой Сережа всегда забывает. Они обе переглядываются и сворачивают направо, стараясь не смотреть на Сережу. У него в груди тревога разрастается, как будто за несколько секунд внутренности покрывает иней. Никто на него не смотрит. Он бежит в толпу, обращается ко всем. Волк, кричит он, где мой Волк. Лица смазываются, как бывает, когда плачешь, и тогда он дотрагивается руками до лица, чувствует текущие по щекам слезы. Вопрос «Что происходит?» звучит в голове громче стука сердца, сам стук сердца теперь звучит вопросом что происходит что происходит чтопроисходитчтопроисходит. Когда поток школьников иссякает, на крыльце появляется Ольга Степановна. Она хлопает по карманам своего зеленого кардигана, ищет сигареты — будет как всегда курить на крыльце, и никто ей слова не скажет. Сережу ее вид немедленно приводит в чувство. Она все объяснит, расставит по полочкам, и все снова станет по-прежнему. Вот сейчас из дверей выйдет Волк, как будто само присутствие Ольги Степановны означает, что он где-то рядом. Она поднимает взгляд и смотрит на Сережу так, будто видит призрака. Он останавливается, хочет потупить взгляд, обогнуть ее по дуге, как Лена сделала с ним. Поговорить означает узнать. Узнать означает… Он мотает головой, простое объяснение найдется, мало ли обследований, которым их подвергают ежегодно, мало ли выездные мероприятий. Ольга Степановна не двигается. Ждет, когда Сережа подойдет сам, и он подходит — ноги несут его, а он хочет пятками кроссовок врасти в землю. — Где он? — говорят его губы, пока он смотрит на носки кроссовок, которые тормозят в шаге от туфель Ольги Степановны. Они стоят так близко, что Сережа и шепот услышит. — Мне жаль, что все это совпало с твоей операцией, — говорит она. — Ты должен знать, никто не планировал это нарочно. — Что «это»? — произносят его губы. Голосовые связки ему не принадлежат, и все тело тоже — легкое, пустое. — Операция. Ему сделали операцию, — она выдыхает дым в сторону. Ветер несет его к Сережиному телу. — Он ничего не почувствовал. Просто заснул. — И где он сейчас? — Сережа, — мягко говорит Ольга Степановна, и он не сразу понимает, что звучит его имя. — Ему сделали операцию на сердце. Потребовалась пересадка, и… В таком юном возрасте, да, но вы растете быстрее людей. — Где он? — Сережа. Ты же знаешь, никто не хоронит клонов. Ему кажется, он не расслышал, но переспрашивать — значит услышать то же самое еще раз. То же самое, что знал, когда увидел заправленную кровать и пустую тумбочку. То же самое, что знал, когда бегал по чужим спальня, когда шел к школе, когда видел, как все смотрят на него краем глаз. Клоны не исчезают просто так. Им проводят операции, после которых одни возвращаются, а другие нет. Мир простой и понятный, абсолютно такой же, как был. Ольга Степановна кидает сигарету прямо под ноги, давит ее каблуком. — Мне очень жаль. Сережино тело кивает головой и молча уходит к жилому зданию. На следующий день Сережа сбегает впервые. Его находят через несколько часов. Он лежит, обхватив руками колени. К этому моменту он плачет так долго, что уже сам не помнит, о чем и о ком.

***

Первая попутка подвозит Сережу до ближайшего города. За рулем разговорчивая женщина, которая не дает ему и слова вставить. Ее болтовня Сережу вполне устраивает, он кивает и хмыкает в нужных местах, довольный тем, что она ничего не спрашивает о нем. В городе они оказываются после полудня. На главной площади ремонт, автобусная остановка перекрыта сетчатым ограждением, и пассажиры ютятся возле него. Напротив остановки — здание администрации. Стоит на холме, неприлично белое на фоне обветшалых, покрытых слоем пыли зданий. Город выглядит так, как выглядят все маленькие городки из новостных сюжетов, остается только репортера, протягивающего микрофон местному жителю, добавить. Сережа разглядывал объявления на остановке: расписание автобусов, расписание автобусов дополненное и исправленное, продажа кур, благотворительный сбор. Никто не искал сбежавшего клона. Сережа затянул капюшон толстовки, прятавшей волосы, и побрел к окраине города. Водители в центре, готовые подвезти, все как один хотели подзаработать, а денег у Сережи практически не было. Он срезал путь через парк, посмотрел на облупленные фонтаны, забитые мусором, и новенькие баннеры с предложением вступить в добровольческий корпус. Ближе к Питеру они были выполнены в едином стиле, а здесь — надпись заезжала на плохо вырезанного с фона солдата, поднявшего в воздух пистолет, ее границы просвечивали сквозь логотипы партнеров акции. Все здесь казалось картонным, будто декорации наскоро склеили из подручных материалов, и все равно город жил, обозначался жирной точкой на карте, собирал вокруг автомобильные дороги. От города его подвез неразговорчивый водитель на внедорожнике. Прощаясь с Сережей, который за всю дорогу не произнес ни слова, он сердечно поблагодарил его за компанию. Никого приметного больше не было. Несколько раз приходилось ждать больше двух часов, дважды — переходить на новые места, скрываясь от местных гопников и полиции. Почти добравшись до места назначения, Сережа оказался в кабине фуры, следовавшей в город. Машина была огромной и, казалось, с трудом помещалась на одной полосе. Другие автомобили теперь были маленькими букашками, то и тело пристраивавшимися за фурой на ночной дороге. Сережа представлял, как фура останавливается, а затем подается назад, сминая их кузовы, как нежные скорлупки. Виталик — так звали водителя — курил одну за одной, и несмотря на открытые окна, воздух в кабине фуры был сизым от дыма и казался вязким, как сироп. Он все думал, неужели Виталику, огромному, еле вмещающемуся на водительское место, хватает воздуха. Виталик рассказывал, что раньше ездить было опаснее, теперь-то только штрафы прилетают, а лет десять назад могли остановить, товар отжать — им что фрукты, что куры, что барахло китайское, все равно что брать. И не лень им в помете ковыряться. — В помете? — После кур знаешь как долго машину мыть? Нихера ты не знаешь, — он поднял руку, отмахиваясь от Сережи Сережа рефлекторно вздрогнул. И тут же разозлился — на себя за то, что как битая собака ждал удара и был готов к нему, на Виталика — за то, что был жирным и наглым, за то, что спросил, есть ли Сереже шестнадцать, и рассказывал сальные истории. Позади кресел в машине было оборудование спальное место. Во время первой ночной остановки Виталик раскатал по нему матрас — грязный, даже с пассажирского было видно. — Поместимся, — сказал он. Сережа помотал головой. — Я ворочаюсь, — сказал он первое, что пришло в голову. — Буду спать в кресле. — Да не боись, не обижу, — заворчал Виталик, но настаивать не стал. В эту ночь Сережа долго не спал. Ждал, пока Виталик уснет, но тот долго возился за шторкой, разделяющей кабину на две части, и захрапел только в первом часу. Тогда только Сережа выбрался из машины, чтобы справить нужду, а позже вернулся и попытался с ногами устроиться на пассажирском месте. Не получилось, тогда он запрокинул голову, откинулся на кресло и попытался выгнать из головы все мысли — о том, сколько еще предстоит проехать и что его ждет в конце пути, о том, что сердце бьется слишком быстро и ладони кажутся липкими от пота, о том, что как только он закрывает глаза, ему становится страшно и о том, что этот страх всегда с ним, ночью и днем, стоит закрыть глаза, замедлиться хоть на секунду. Он сделал глубокий вдох, представил, как легкие расправляются, как меха в кухне, и скоро перестал отличать реальность от сна, а потом заснул окончательно и проснулся поздним утром, когда Виталик заворочался на своем матрасе и прошипел, что давно пора вставать. До заправки они ехали в тишине, у Виталика закончились сигареты, да и настроение было неважное. Он бормотал себе под нос, а на Сережу не смотрел вовсе. Сереже такое положение дел должно было нравиться, но он чувствовал напряжение, и откуда-то изнутри страх показывал свою голову. — А знаешь, что покажу? — внезапно проговорил Виталик, резко свернув в рукав дороги. Они отъехали от трассы, дорога закончилась тупиком — уперлась в поле со скошенной травой. Сережа приоткрыл дверь, не понимая, надо ли спускаться. Пахло соломой. Сережа вдруг понял, что сейчас они абсолютно одни. Ни людей, ни других машин, а их машина с заглушенным двигателем казалась мертвой. Сережа приготовился бежать. Вытащил из кабины свой рюкзак. Виталик хмыкнул, достал что-то из большой сумки за сиденьем, спрыгнул в грязь — асфальт закончился метро сто назад, и дорогу размыло. — Смотри сюда, — сказал Виталик, и Сережа, как завороженный, уставился на предмет в его руках. Пистолет. Бежать прямо сейчас. По полю, постоянно меняя направление, скрыться в лесу, оттуда выйти к дороге. — Страшно? — Виталик наставил пистолет на Сережу. — Ну, страшно? Отвечай. Сережа кивнул. — А не должно быть, — весело сказал Виталик. — Он на предохранителе. Смотри, вот так предохранитель снимается. Вот теперь надо бояться. Сережа не шелохнулся. Он был уверен, что Виталик не собирается стрелять, и все равно угроза удерживала его от побега. — Целишься вот так, — сказал Виталик, направил пистолет на ближайшее дерево, с непривычки отдача может сильно жахнуть. Сережа сделал шаг назад, словно закончилось действие проклятия, державшего его на одном месте. — Стреляешь вот так. Взводишь курок. нажимаешь на спусковой крючок. и… Ба-бах! Пуля врезалась в ствол сбоку, оставила след, будто маленькое дикое животное взялось драть когти о кору. Он выпустил еще несколько пуль по деревьям. — Жаль, что тут никаких зверюшек. Ну, считай урок закончен. Хочешь сам? Сережа помотал головой. Вспыхнула и погасла мысль — Виталик лежит в собственной крови, цепляется пальцами за клочки травы и комья грязи. Умирает медленно, издавая хрипы и неразборчивое бульканье — почти так же он звучал во время сна. Не хотелось трогать чужое оружие, не хотелось быть обязанным. Я тебе — бесплатный урок по стрельбе, ты мне — что? — Как хочешь, — Сережин отказ заметно раздосадовал его. Тем не менее, настроение Виталика после внезапного урока стрельбы улучшилось. — Были бы банки, — проговорил он, садясь за руль, — Все бы вышиб. Хорошо иногда… вот так. А ты не бойся. Со мной ничего не страшно. Он похлопал Сережу по плечу. Рука задержалась, скользнула ниже, к спине, к лопаткам, погладила там. Тепло от огромной ладони показалось Сереже тошнотворным, и он чуть сместился на сиденье — так, чтобы вроде как случайно рука была прижата и не могла скользнуть дальше, к пояснице. Виталик руку убрал, только покосился, и они поехали дальше. Не переставая, Сережа думал о пистолете. Надежно спрятанный в сумке Виталика, он представлялся Сереже все отчетливее — в его руках, снятый с предохранителя, готовый выстрелить. Оставалось только дождаться, пока Виталик заснет, и можно будет разворошить сумку. Ехали они долго, Виталик ворчал, что опять прилетит штраф и что, они, конечно, задолжали, но лучше заплатить и ехать себе спокойно — вроде как плата за нормально сделанную работу. Нормально, а не по правилам, слышишь? Сережа не слушал, ждал заправки, придорожного кафе, гостиницы — чего угодно, лишь бы Виталик остановился. Они остановились лишь раз, но Виталик скомандовал Сереже вылезать из машины. Тот нехотя подчинился, и под мелкой моросью они дошли до заправки. Уже внутри, облокотившись о пластиковый столик и уминая купленный Виталиком хот-дог, Сережа думал, что ночевать в кабине стало еще опаснее, но отказываться от идеи стащить пистолет глупо. Если у него будет настоящее оружие, будет больше шансов осуществить план, ради которого он сбежал из детдома. Мысли об оружии крутились в голове, не давая ему покоя. Виталик тем временем болтал с кассиром — опять жаловался на что-то. Когда они вернулись в машину, дождь зарядил по-настоящему, крупные капли застучали по стеклу, а потом Сереже стало казаться, что они едут под водопадом, и на них с огромной силой обрушивается стена воды. — Так не пойдет, — на ближайшем повороте Виталик свернул и, загнав машину в ответвление дороги, заглушил двигатель. — Спать тут будем. Он перелез назад и, откинув занавеску, похлопал по месту рядом с собой. Его рука была так близко от сумки, что почти касалась ее. Вот и шанс добраться. — Я сейчас, — проговорил Сережа. Он подождал, пока Виталик уляжется, но спать тот пока не собирался, и Сереже пришлось лечь к нему — бодрствующему, готовому накрыть его своими лапищами. Виталик обнял его поперек тела, ладони скользнули ниже, к ремню, а потом снова поднялись выше, уже под футболкой. Он навалился на Сережу всем телом, не снимая провонявшей потом одежды, завозился, расстегивая ремень. Сережа сжал зубы, когда собачка молнии уперлась ему в поясницу, а потом — после нескольких движений, сопровождавшихся тяжелым дыханием, — на спину брызнуло горячим, липким. Сережу замутил, капли на спине остывали, нужно было вытереться, но он не хотел до этого дотрагиваться, вообще не хотел себя касаться, как будто кожа была чужой, а он сжался где-то внутри, маленький и жалкий. Когда дыхание Виталика окончательно выровнялось, и он заснул, Сережа аккуратно выбрался из его объятия. Он вытер сперму простыней, а зачем присел перед сумкой — некогда было переживать. Пистолет нашел быстро, схватил с переднего сиденья рюкзак и выбрался на трассу. Он бежал по обочине дороги до тех пор, пока хватало сил, а потом свернул в лес и там уже пошел медленнее. Землю после дождей совсем размыло, и листья скользили под ногами. Нужно было думать, куда ставить ноги, выхватывать лучом фонаря поваленные стволы и канавы, набравшие мутной, полной еловых иголок воды. До места назначения оставалось около ста километров, нужно было как можно скорее поймать попутку, как можно дальше оказаться от Виталика и его машины, но Сережа продолжал идти, словно зачарованный, сквозь мокрые ветви, по проседающему под ногами, влажному мху. В просвет между ветвями он увидел ярко горевшее пятно заправки и направился к нему, но прежде опустился на колени и только спустя некоторое время понял, что плачет. Это случалось с ним часто — он начинал плакать раньше, чем осознавал, глотал соленые слезы, сам не понимая, отчего плачет. В этот момент — понимал. Думал, что никогда больше не позволит с собой — вот так. Злился на Виталика. Злился на себя за то, что не отомстил, не выстрелил, совсем как тот учил. Злился, злился, злился, а потом оплакивал себя так долго, что его вновь замутило. Около заправки он быстро нашел попутку, которая подвезла его до нужной деревни. Оттуда пошел пешком, пока не оказался перед массивными, выше человеческого роста воротами, за которыми прятался крупный дачный участок. Он был там, где нужно. Он доехал, он справился, и теперь ему предстояло одно — попасть внутрь.