Разные стороны одной медали

      Луна встретила их запахом дешёвого табака и чужого отчаяния. Знайка поправил безупречный воротничок, ощущая, как каждая клеточка его существа протестует против этой среды. Он прилетел за Незнайкой, но приземлился в кромешном аду дурных манер и безумия.       Бар, куда он решил пробздеться, пока не улетел обратно, оказался именно таким, как он себе и представлял: липкий пол и тусклый неон, выбивающий зелёные тени на одутловатые лица местных.       Рассадник маргиналов.       Знайка сел за стойку, заказал минеральной воды без газа и принялся терпеливо ждать. Он рассматривал мелких жуликов, алкашей и проституток с усталыми глазами. Среди этого человеческого мусора его коробило собственное совершенство.       И его, наконец, окликнули.       — Эй, проф, закурить не найдётся?       Знайка обернулся и впервые в жизни потерял дар речи.       На него смотрел он сам: те же острые скулы, тот же высокий лоб и тот же ирокез. Но если Знайка выглядел, как результат лучшего пролетарского духа, то двойник — дилеквентный элемент капиталистической системы.       Незнакомец носил косуху, прожжённую в нескольких местах сигаретами, и рваные джинсы, из которых торчали нитки. На его лице красовалась татуировка — тонкая паутина, спускающаяся от виска к скуле. Волосы, такие же, как у Знайки, были выбриты на висках и торчали грязными колтунами. Он ухмылялся.       — Че вылупился? — хрипло спросил двойник. — Зеркало дома забыл? Давай, угости даму.       Он кивнул на девицу в углу, которая даже не подняла головы. Знайка молча протянул пачку. Панк вытряхнул сигарету, зажал её в губах и щёлкнул зажигалкой, выдыхая дым прямо в лицо Знайке.       — Слушай, братан, — сказал он, наклоняясь так близко, что Знайка почувствовал запах перегара и дешёвого одеколона. — Ты откуда такой сасный? Прямо как принц, благоухаешь вкусно для этого места.       Знайка должен был встать и уйти. Вероятность того, что этот субъект опасен — девяносто семь процентов. Риск заражения инфекцией — девяносто девять. Но его ноги приросли к полу, а в паху вдруг стало тесно.       Кинк на нефоров.       Он не признавался себе в этом никогда. Это было ниже его достоинства, ниже этики и принципов. Но сейчас, глядя на собственное лицо, искажённое циничной усмешкой, на грязные ногти, на шею, покрытую засосами и укусами, Знайка понял: он пропал.       — Меня зовут Знайка, — выдавил он.       Панк гортанно расхохотался, срываясь на кашель.       — Знайка, бля. Ну вылитый я, только в профиль страшнее. А меня местные кличут Сифилис, можно просто — Сиф. За то, что меня ебут без гондона. Шутка, — он подмигнул. — Или не шутка. Хочешь проверить?       Знайка почувствовал, как кровь прилила к щекам. В другое время он разразился бы лекцией о вреде алкоголизма и необходимости профилактики ЗППП. Но сейчас он хотел только одного: чтобы этот грязный, вонючий, абсолютно аморальный двойник сделал с ним что-нибудь ужасное.       — У тебя есть комната? — спросил Знайка, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Сиф прищурился, оценивающе оглядел его с ног до головы, задержавшись взглядом на отутюженных брюках.       — Ого. А ты, оказывается, шалун, проф. Погнали, хули.       Комната оказалась такой, какую Знайка в другом состоянии назвал бы «ублюдская»: грязная простыня на скрипучем диване, пустые бутылки на полу, плесень по углам. Но он уже ничего не замечал.       Сифилис развернул его, прижал лицом к стене и грубо, по-хозяйски, начал расплетай его галстук.       — Молчи, — прошептал он на ухо, обдавая дыханием. — Я сам знаю, что ты любишь. Такие чистюли, как ты, всегда хотят одного — чтобы их грязно выебали.       Знайка закрыл глаза. Внутри него что-то сломалось или, наоборот, встало на место. Он чувствовал колючую ткань его куртки на своей спине, запах пота и сигарет, и это было отвратительно. И это было единственное, чего он хотел за всю свою сознательную жизнь.       — Пожалуйста, — выдохнул он. И сам не понял, о чём просил — то ли остановиться, то ли продолжать.       Сифилис усмехнулся и затянул на его запястьях галстук.       — Не ссы, профессор. Я аккуратно. Ну, настолько, насколько это вообще возможно.       Сиф не спешил. Это было самым унизительным — его неторопливость, смакующая каждое движение. Он стянул с себя косуху, бросил на пол, и оттуда поднялось облако пыли и чужого запаха. Потом взял Знайку за подбородок, повернул к себе.       — Смотри, — приказал он. — Смотри, как я делаю стриптиз.       Знайка смотрел. Глаза щипало от смеси пота, дешёвого пива и чего-то сладковато-приторного, может быть, женских духов. Сиф расстегнул пуговицы на его рубашке — одну, вторую, третью. Знайка всегда сам расстегивал пуговицы, всегда слева направо. А теперь чужие, грязные ногти царапали его грудь, и на коже оставались красные полосы.       — Красивый, — протянул Креп, оголяя его плечи. — Прям картинка.       Он провёл ладонью по животу Знайки. Ученый дёрнулся, но галстук на запястьях держал крепко — чёрт, откуда этот панк знает, как завязывать морские узлы?       — Не дёргайся, — Креп толкнул его обратно лицом в стену. — А то будет больно. Хотя… ты же этого и хочешь, да?       Знайка промолчал. Он уткнулся затылком в холодную, липкую поверхность, пахнущую плесенью и чужой мочой, и почувствовал, как пальцы двойника расстёгивают брюки. Молния заскрежетала, заела на полпути. Сиф выругался матом и просто рванул.       — О, — сказал двойник с одобрительной интонацией. — А ты уже готов. Даже без рук. Молодец!       Он сдёрнул с него брюки вместе с нижним бельём одним резким движением, не церемонясь. Знайка пошатнулся, упёрся ладонями в стену.       Сиф прижался. Теперь Знайка чувствовал его всем телом — твёрдую пряжку ремня, вдавленную в поясницу, и горячее, влажное дыхание на шее. Панк был почти одного с ним роста, и это превращало всё в какой-то дьявольский эксперимент над самим собой.       — Ты когда последний раз мылся? — выдохнул Знайка, и голос его сорвался, а от того, что это отвращение почему-то жгло низ живота.       — А тебе не всё равно? — Сиф лизнул его шею сухим языком. — Ты ж не для того сюда пришёл, чтоб нюхать меня. Или я чего-то не вдупляю?       Он резко ухватил Знайку ближе к себе и толкнул на диван. Тот упал спиной на грязную простыню, и пружины жалобно скрипнули. Сиф навис сверху — кожаный ремень на его джинсах уже расстёгнут, и в полумраке Знайка увидел, как тот достаёт презерватив из кармана.       — Не бойся, — усмехнулся Креп, разрывая упаковку зубами. — Я без гондона не трахаюсь. Даже с такими чистыми, как ты. Гордость, знаешь ли.       Знайка хотел сказать что-то едкое, но слова застряли в горле, когда Сиф грубо раздвинул его ноги коленом и вжал их в диван. Одно движение и он оказался внутри.       Это было не больно. Это было так неправильно, так грязно, так… идеально. Знайка выгнулся, вцепившись связанными руками в простыню, и услышал собственный стон: низкий, животный, которого он никогда от себя не слышал.       — Ага, — прошептал двойник, начиная двигаться. — Вот ты и заговорил. А то всё молчишь.       Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Сиф не старался быть нежным. Он работал ритмично, однообразно, сбиваясь только когда хотел затянуть сигарету, но она осталась на стойке. Вместо этого он дышал прямо в лицо Знайке перегаром, и это было отвратительно. И от этого кружилась голова.       — Посмотри на нас, — сказал Креп, перехватив его за подбородок и поворачивая к мутному зеркалу на стене. — Смотри, вылитые близнецы. Только один — профессор, а второй — отброс. И кто из кого сейчас воздух вытряхивает?       Знайка смотрел. Два тела, сплетённые в одно. Его собственное лицо, искажённое гримасой, которую он никогда не видел. И галстук, который когда-то был аксессуаром, а теперь стал удавкой на его руках.       — Быстрее, — выдохнул Знайка. — Пожалуйста.       Сифилис усмехнулся и послушался. Он ускорился, и диван заскрипел в такт, и стены, казалось, задвигались. Знайка потерял счёт времени, пространства, собственного имени. Осталось только тело и ощущение, что его выворачивают наизнанку вместе с кожей и принципами.       Когда Креп кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом ему в плечо, то Знайка не сразу понял, что это конец. Он лежал, глядя в потолок, на котором расплывалось влажное пятно от протекающей крыши, и чувствовал, как двойник вынимает из него презерватив, завязывает узлом и бросает куда-то в угол.       — Хорош, — сказал панк, откидываясь на спинку дивана и зажигая новую сигарету. — Для первого грязного — просто отлично. Ты, проф, зря в учёные пошёл. Из тебя бы вышла отличная шлюха.       Знайка медленно сел. Его трясло. Он посмотрел на свои руки — красные полосы от галстука, грязь под ногтями, которой там никогда не было.       — Мне нужно идти, — сказал он, и голос его прозвучал чужо.       — Да уж, — Сиф выпустил дым в потолок. — Команда коммуняк, небось, заждалась. Только запомни, проф: если захочешь ещё — я здесь. Мне понравилось.       Знайка оделся молча. Пуговицы не застёгивались — они были сорваны, и пришлось просто запахнуть рубашку. Галстук он так и не развязал. Сиф затянул слишком туго, пришлось перекусить зубами, и теперь на шёлке остался след от его собственных слюней.       У двери он обернулся. Сифилис сидел, развалившись, абсолютно голый, и курил. И улыбался.       — Приходи ещё, — сказал панк. — Я тебя научу паре фокусов.       Знайка вышел в ночь. Земля светила по родному, и он вдруг понял, что Незнайку можно отпиздить за тупость и завтра. А сегодня… сегодня ему нужно было принять душ. И, возможно, больше никогда не смотреть на своё отражение.