Побеждая себя

Феликс знал, что Чан не умеет плакать. Но раньше он и подумать не мог, что все настолько плохо. Они встречаются уже четыре года и он искренне ненавидит то, что каждый раз тихим голосом просит его сделать Чан. Еще сильнее Ли ненавидит, что просто не может ему отказать. Причинять боль родному человеку — больно. Этого совсем не хочется. Но еще более отталкивающе — наблюдать, как этот родной человек медленно разрушается изнутри, когда ты знаешь, что можешь помочь. Да, есть способы безопаснее и Феликс ни раз умолял его обратиться к специалисту, но Чан непреклонен. В последнюю такую перепалку он ушел из дома, а после вечером вернулся весь избитый и мокрый от ливня на улице. Тогда, плача и прижимая к груди дрожащего из-за холода старшего, Ли решил, что уж лучше он сделает все как можно аккуратнее — если такое вообще возможно, — а после позаботиться о Чане, нежели тот снова нарвется на неприятности. Еще не известно, что сделает банда каких нибудь отморозков в следующий раз. Потом он много раз жалел об этом решении, но вспоминая, как Бан хромал еще неделю после того случая, продолжал молчать. Иногда казалось, что Феликс причастен к какому-то преступлению. Наверное, к насилию. Но что он мог с этим сделать? В обычное время их жизнь прекрасна — они постоянно обнимаются, потому что оба тактильные, целуются долго и нежно, проводят время вместе и могут болтать о чем угодно. Они вместе готовят завтраки, часто ходят на пляж, что находится в десяти минутах от их квартиры, держатся за руки, не обращая внимания на косые взгляды. Их друзья не обращаются к ним никак по-другому, только голубки. Феликс счастлив с этим большим и мягким солнцем и может с уверенностью сказать, что Чан тоже счастлив с ним. И он пришел в ужас, когда через год с начала их отношений, Чан совершенно безэмоционально попросил сделать это. Да, у него нервная работа. Да, он очень чувствителен ко всему, что происходит рядом с ним. Да, он переживает за отношения с любым, даже малознакомым человеком. У него есть комплексы и, как бы Феликс не переубеждал, что он делает достаточно и даже больше, Чан думает, что мог бы стать лучше. Это все сильно давит на него, такого доброго и ранимого, но Ли и подумать не мог, что он так справляется с эмоциональным опустошением. Радует, что он понимает, что нужно выплакаться. Что так станет легче. Но это совсем нездоровый способ преодоления психологического блока, который не даёт просто так проронить ни слезинки. Феликс назвал бы это мазохизмом, но мазохизм подразумевает получение удовольствия. Чан не любит боль. Даже, скорее всего, боится, но делает это специально, пытаясь вывести себя из равновесия и заставить разреветься. Схема рабочая, но Феликсу невероятно сложно каждый чертов раз. Но ничего больше не оставалось, кроме как согласиться. Все же смирившись с этим, Ли устроил им длинный и серьезный разговор. Чан совершенно спокойно все это время смотрел куда-то под ноги, пока Феликс аккуратно объяснял, что не будет причинять ему вред. Что это должно быть в рамках разумного и, по возможности, не нести за собой последствий. Он так же установил стоп-жест, чтобы ненароком не перегнуть палку (на самом деле, Ли сомневался в том, что правда сделает это, но безопасность превыше всего) и для того, чтобы Чан чувствовал контроль, зная, что может остановить младшего в любой момент. Он думал, что готов. Но когда Бан легко кивнул в конце их разговора, соглашаясь со всем, что сказал Феликс, и попросил сделать это, Ли готов был умереть на месте. Это происходит не часто. Раз или два в полгода, но когда Чан произносит одну и ту же "заветную" фразу, кажется, что все идет слишком быстро. Неудивительно, но в процессе время будет останавливается. И сейчас один из таких моментов. Если часы не врут (в чем Феликс очень сомневается, ведь по его ощущениям, прошла как минимум вечность), прошло всего десять минут. Обычно где-то на этом моменте Чан сдается. Но в этот раз он все еще держится, что не очень хорошо. Ли сказал бы, фигово, ведь и его, и чановы страдания продолжаются. Феликс старается не смотреть на Чана, что лежит на животе на краю их кровати. Он оголён по пояс, по напряжённой спине тянутся красные, воспалённые полосы от кожаного ремня, что раз тридцатый уже обжигает нежную кожу. Ли пытается не наблюдать за тем, как болезненно, до побелевших костяшек, Чан сжимает подушку в узловатых пальцах, зарывшись в нее лицом. Потому что от каждого нового свиста, с которым ремень рассекает горячий воздух в их спальне, с каждым новым хлёстким ударом и приглушённым скулежом хочется на стенку лезть от разрывающей грудь вины. До слез не хочется продолжать, но он помнит обещание, данное старшему. Помочь ему. Даже если таким болезненным для них двоих образом. Он старается смухлевать, как, в общем, и всегда. Невольно смягчает удары, пытается попадать на те участки кожи, где еще нет красных синяков, чтобы не причинять еще больше боли и не бьет слишком далеко от себя, чтобы не оставлять болезненные захлесты. Но этого мало. Конечно мало, ведь чужая спина уже выглядит как какое-то месиво и Феликс даже не думает представлять, что будет дальше. Есть огромное желание бросить все это, прижать к себе измотанного Чана и аккуратно размазать обезболивающий крем по ранам, который куплен специально для таких ситуаций, чтобы унять зудящее жжение. Успокоить и приласкать, лишь бы он перестал так болезненно вздрагивать на каждый новый удар. И Ли поддается этому желанию. Не первый раз, на самом деле. И он знает, что ответит ему Чан. Но попытаться всегда стоит, тем более когда свое сострадательное сердце не выдерживает. — Чан-и, — он произносит это совсем тихо, с такой мольбой, что плакать хочется. Рука, которую оторвать самолично хочется за то, что каждый раз мучает любимого человека, безвольный повисает, и он все же опускает взгляд на замершего старшего, желая, чтобы он хоть раз услышал его. — Продолжай. — коротко, хрипло, приглушённо из-за подушки. Голос совсем не похож на тот мягкий и мелодичный, что каждый день ласково зовет его по имени или привычно спрашивает, будет ли он чай. Сейчас он какой-то чужой, тот, что не терпит непослушания. Это звучит как приказ. Феликс поджимает дрожащие губы. Черт его побрал влюбиться в этого милого и талантливого человека, со своими особенностями и закидонами. Со своими тараканами. И эти тараканы ему, ой, как не нравятся. Но, когда любишь, приходится закрывать глаза и на это. Он протягивает подрагивающую руку. Совсем невесомо касается мягких волос, чтобы подхватить неровно лежащую прядь и вернуть ее на место, медленно, пытаясь через это единственное прикосновение передать ему всю любовь и поддержку, что ноюще клубится где-то в животе, проведя пальцами по затылку. Безумно хочется продолжить гладить, ведь то, как широкие плечи совсем слегка расслабляются под мягкими прикосновениями, нельзя не заметить. Но все же, пересилив себя, убирает ладонь, в последний раз скользнув кончиками пальцев по мокрой от пота, шее. Чан дышит чуть спокойнее, чем, буквально, минуту назад, успев немного отдохнуть. Это хорошо и плохо одновременно, ведь его тело уже расслабилось, решив, что это конец, но Ли буквально предаст его тем, что в скором времени продолжит истязать и так сильно пострадавшую кожу. И это так чертовски больно. — Милый, прошу, давай остановимся, — просит отчаянно, кусая губу. Но, лишь увидев резко замершего в напряжении Чана, сразу понимает — ему не нравится это предложение. Поэтому он закрывает глаза, сжимает в бессилии зубы, и тихо шепчет "прости", извиняясь за всю причиненную боль и за то, что собирается с силами, чтобы продолжить. Свист. Удар. Громкий скулеж. Каждый из этих звуков болью отдается в ушах. Феликс добрый человек, это говорят все, кто хоть раз говорил с ним. Он не то, чтобы драться, он и в шутку-то никого не ударял по плечу. Но вот любимому человеку он причиняет физическую боль, даже если так тот пытается вылечить душевную. И, боги, это самое ужасное, что случалось в его жизни. Именно после этого Ли перестал носить ремни на брюках или джинсах. Он продолжает. Пытается установить такой темп, чтобы Чан понимал, когда будет следующий раз и успевал немного прийти в себя. Но этого чертовски мало. И вот, наконец, он видит мелкую дрожь, что пробегает по вытянутому струной телу и облегчённо выдыхает, одновременно с этим чувствуя тяжесть в груди. Бан цепляется пальцами за скомканную наволочку, начиная слабо, но заметно ерзать на матрасе, не нарочно показывая, что долго не продержится. А Феликс не знает — ударить посильнее, чтобы скорее закончить чужие страдания, или наоборот, смягчить руку, ведь жалко безумно. На очередной удар, вместо "привычного" скулежа, Чан выдавливает тихий, заветный всхлип. Руки невольно начинают дрожать, немного смазано скользнув ремнем по исполосованной пояснице, явно вызвав боль. Старший глухо воет, случайно уведя бедра немного в сторону. Но только Ли хочет со спокойным выдохом предложить все же закончить, как Чан одергивает себя, возвращаясь на место. Упёртый. Феликс успокаивает себя — это вообще не то слово, потому что, чтобы успокоиться, Ли нужно отвести старшего к психологу и больше никогда не прибегать к этим мерам, — тем, что осталось совсем немного. Чан уже готов прекратить порку (Феликс не любит это слово, оно звучит, будто наказание, а ведь это совсем не так), но чисто из упёртости хочет довести себя не до пары жалких слезинок, а до реальных слез. Чертов перфекционизм. Ему хватает всего несколько ударов, чтобы задрожать всем телом, и, наконец, открыто, но все еще тихо, зарыдать в подушку. Чан плачет мало. Поэтому, каждая его слезинка — метательный нож, что с тихим стуком втыкается в бедное сердце Ли. И этот раз не исключение. Сильнейшее желание броситься к нему успокаивать, придерживается мыслью, что Бан еще не использовал стоп-жест. И ожидание — это безумно сложно. Приходится продолжать опускать уже горячий от трения с нежной кожей, ремень, на болезненно покрасневшую спину, даже если это безумно тяжело. Внезапно, Чан резко подрывается и нервно хлопает ладонью по простыне у изголовья кровати — долгожданный стоп-жест. Он, не обращая внимания ни на что вокруг, наконец отпускает мокрую от слез подушку и, закрыв лицо ладонями, переворачивается на бок, сворачиваясь комочком. Из груди рвётся болезненный стон, перемешанный со всхлипом, что непривычно чисто эхом отдается от стен. Феликс, только увидев сигнал стоп, моментально откинул ремень куда-то в сторону, наплевав на жалобный лязг бляшки, что, кажется, попала куда-то под шкаф — сейчас это не важно. В следующую секунду он уже упал на колени рядом с кроватью, протягивая дрожащие руки к захлебывающемуся в слезах Чану. — Чан-и, милый, иди ко мне, — приговаривает тихо, наклоняясь к старшему, что цепляется ладонями за его шею, тут же пряча мокрое лицо где-то там. Феликс прижимает его к себе максимально аккуратно, обнимая за не так сильно пострадавшие плечи, чтобы не тревожить точно болящие следы на ранее белоснежной коже. Тот всхлипывает без конца на его плече, совсем тихо поскуливая. — Мой бедный мальчик, — успокаивающе тянет Ли, второй рукой гладя его по мокрым от пота волосам. Он оставляет множество мягких поцелуев на его макушке, нервно поглаживая большим пальцем острое плечо. Это невозможно — быть спокойным рядом с разваливающимся Баном, что так доверчиво двигается ближе, безмолвно прося позаботиться о нем. — Тише, любимый. Все закончилось... Чан дрожит сильно в его руках, жалобно всхлипывая в мокрую от его же слез, шею. Радует одно — он медленно расслабляется, отпуская все то, что его беспокоило. Да, Феликс не знает, что. Старший не любит жаловаться. Поэтому не считает таким важным рассказать ему о том, что все же творится у него на душе. Нет, когда он понимает, что это необходимо или, что сам не справляется, то конечно приходит к Ли. А так, Феликс не лезет к нему в душу, уважая его желания. И когда сегодня Чан во время ужина совсем тихо сказал "помоги мне забыться", он не спрашивал. Если бы Чан хотел, он бы сам рассказал. Вообще, Феликс предлагал более адекватный и совсем безболезненный способ — секс. Бан не часто бывает снизу, но почти каждый раз Ли доводит его до слез лаской и поцелуями, что, весьма логично, учитывая чужую сентиментальность в простой заботе. Чан любит нежно, а младший и не может с ним по другому. Он ни разу не был с ним груб. Но Бан тут же отмел эту идею. Ему было важно, чтобы эмоции вышли только через боль. Иногда его хочется придушить за упёртость. Ли целует его где-то за ушком, ласково поглаживая нетронутую талию. Глаза невольно цепляются за яркие следы на чужой спине, из-за чего вся комната начинает плыть от навернувшихся на глаза слез. — Прости, прости меня, милый... — Феликс жмурится сильно и зарывается носом в светлые волосы, продолжая осипшим голосом шептать что-то успокаивающее. Когда Чан плачет по его вине, из головы как-то само вылетает, что старший добивался именно этого. *** — Сильно болит? — спрашивает тихо, стараясь максимально осторожно распределить обезболивающую мазь по небольшим рубцам на широкой спине. Феликс сказал бы, что перестарался, но Бан остался довольным (младший никогда не привыкнет к этому). Чан отрицательно мотает головой. — Не ври. Я же вижу, что больно. На месте красных полос уже кое-где образовались темные синяки, из-за чего ранее нежная кожа стала выглядеть ещё хуже. Это не первый раз, но Ли никогда не привыкнет к этому. Он наклоняется, чтобы мягко коснутся губами плеча. На губах остается горьковатый привкус мази, но он совсем не обращает на это внимание. Феликс двигается чуть ниже, усаживаясь на мягкие бедра, чтобы открыть себе доступ к пояснице. Ведет кончиками пальцев по одному из самых больших синяков, чувствуя, как дёргается притихший последний час, Чан. Младший извиняется тихо, утешающе кладя ладонь на напряжённую талию, чтобы, если он еще раз вздрогнет, не причинить боли соскользнувшими пальцами. Следующую неделю будет тяжело, а душ придется принимать с помощью Ли, что уже ни раз помогал ему помыться и не задеть раны. Эта мысль лишь больше вгоняет его в отчаянье — эти дни Чан буквально не сможет элементарно сидеть, ведь так или иначе, спинка стула будет мешать расслабиться, из-за чего у него может ныть поясница. А про сон на спине можно смело забыть недели на две, а то и три. — Чан-и, — зовет тихо, склонившись над ним. — Милый, давай сходим к врачу? Бан моментально напрягается. — К какому? — раздраженно бросает он, снова упираясь лбом в подушку. — Да хоть к травматологу, — едва не плачет Ли, кусая губы. — Тебе нужен психолог, Чан. Он не говорит, что, возможно, ему уже не помешает консультация психиатра. Тогда мизерные шансы уговорить старшего обратиться за помощью, устремились бы к нулю. В комнате воцаряется тишина. Феликс, решив, что Бан молча закрыл разговор, болезненно хмурится, но ничего больше не говорит. Он лишь вздыхает горько и отстраняется немного, чтобы в напряжённом молчании продолжить мазать чужие синяки. И только когда почти вся площадь поврежденной кожи была обработана и слегка блестела от прозрачной мази, Чан едва слышно произнес: — Я думал об этом. — Что? — непонимающе моргнул Феликс. Не получив ответа, он прокручивает в голове их разговор и только тогда понимает. — Ты хотел сходить к психологу? Бан коротко кивает. В эту же секунду где-то внутри загорается огонек надежды. Ли быстро закручивает баночку мази, ставит ее на прикроватную тумбочку и падает на матрас рядом со старшим. — Серьезно? — Чан, не поднимая головы с подушки, снова кивает. — Чан, — Феликс кладет ладонь поверх его, окликая. — посмотри на меня. Тот возится недолго, но все же поворачивается к нему, улёгшись щекой на подушку. Бан ловит на себе тяжёлый взгляд и слегка комкается, пытаясь увести глаза, пока Ли внимательно разглядывает его. — Эй, — Чан послушно смотрит ему в глаза. — Это правильное решение. Нельзя калечить себя всю жизнь, понимаешь? — Феликс слабо сжимает его пальцы, поджав губы. — Да и я больше... не смогу. — Это правда тяжело? — тихо спрашивает Бан, рассматривая небольшое пятнышко на подушке, чтобы избежать серьезного взгляда Ли. — Безумно, — кажется, об этом они говорили только года два назад. Больше ни разу. — Это страшно — когда ты понимаешь, что твой любимый человек намеренно причиняет себе боль. А ты ему в этом помогаешь. Каждый раз, когда ты просишь меня сделать это, я просто... Очень хочу обнять тебя и сделать так, чтобы ты напрочь забыл об этом способе. Вот... Ты бы смог раз в несколько месяцев бить меня, чтобы довести до слез? — Чан, сверля пустым взглядом его ключицы, заторможенно мотает головой. — Я тоже. Понимаешь, я делаю тебе больно, хотя очень хочу защищать. В такие моменты — от себя. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы больше не было этих огромных синяков, на которые сложно смотреть, ведь их оставил я. Я чувствую себя сильно виноватым перед тобой. Чан закрывает глаза. Он выглядит замученным, а глаза — раздраженными, от того, что их хозяин долго плакал. Феликс тут же спохватился: — Ты устал, Чан-и, нужно ложиться спать... — Прости, — вдруг перебивает старший, находя его взглядом. — Прости меня, я не знал, что это настолько тяжело. Я, если честно, вообще об этом не думал. Это я виноват, а не ты. — Да что уж там, — невесело хмыкает Ли и подползает рукой под его ладонь, чтобы переплести их пальцы. — У нас есть возможность все исправить. Правда? Чан мнется всего пару секунд, а младший уже прощается с возможностью наладить их жизнь. Интересно, через сколько лет он свихнется... — Мне страшно, — внезапно шепчет Бан, нервно закусив губу. — Это ведь... Ненормально, да? — Это их работа, милый, — мягко улыбается Феликс, внутренне успокаиваясь. Это было предсказуемо, а он уже так себя накрутил. Неудивительно, что Чан боится показаться "мозгоправам" — ситуация, мягко говоря, не очень. А то, что творится с его спиной... — Ты хочешь, чтобы нам помогли? Старший сразу же кивает. — Я не брошу тебя, ладно? — Феликс кладет вторую ладонь на его щеку, ласково поглаживая большим пальцем скулу. — Я буду всегда рядом. Хочешь, мы завтра же поищем лучшего врача и запишемся к нему на консультацию? — Чан мямлит что-то согласное, живо подставляясь под мягкие прикосновения. — Хорошо. Да, завтра. Я пойду с тобой. Ничего не бойся, ты всегда можешь мне доверять. — Я люблю тебя, — бормочет Бан, а на его губах появляется что-то совсем маленькое и едва заметное — тень улыбки. Лишь увидев малюсенькую ямочку на его щеке, Ли облегченно выдыхает. С души будто свалился огромный булыжник, оставив после себя лишь мелкую кальку. Если психолог им действительно поможет (чему он уже молится всем известным и нет, богам), то и от мелких камушков не останется следа. Феликс безумно этого хочет. — Я тоже люблю тебя, — произносит ласково и двигается ближе, чтобы свободно устроить старшего на своей груди. — Ты у меня такой сильный. Мой самый смелый хён. Этой ночью Чан засыпает разбитым, чтобы завтра проснуться новой версией себя.

Окрылённые заветной мечтой

В вечном царстве пороков и лжи.

Нам противны чужд, конформизм и покой,

Точно знаем мы, чем дорожим.

Без оглядки назад, без сомнений в пути

Побеждая вчерашних себя.

Мы теряем затем, чтобы снова найти,

Смысл каждого нового дня.