Соблазн

Его кормят мёдом. Уже два дня дают только мёд. Ни воды, ни еды. Только мёд. Страх и тошнота парализует тело. — Я не буду есть это! — Роттен не узнает свой голос, он звучит надрывно, разрезает материю вокруг, бьёт не только в уши, но и внутрь мозгов, по подбородку стекает золотистый нектар, — Прекратите! Мужчина, вдвое сильнее, в чёрной одежде хватает его сзади одной рукой, а другой засовывает деревянную ложку в рот. Живот пронзает стрела острой боли. — Таково наказание за проступки. Наказание. Наказание - способ донести до человека, что он совершил ошибку. Совершил ли он ошибку? Он так не думает. Но Семья думает. Страшно. Его раздевают. Связывают прутьями ноги и руки, мажут мёдом. Попытки освободиться тщетны, самочувствие подводит, ведь даже двигаться теперь тяжело. Они ломали Роттена. С момента «проступка» жрали его. Уничтожали. У тела совсем не осталось сил на сопротивление. Он постоянно ощущает боль с того момента, как его посадили в лодку и оставили возле болота. В теле миллионы личинок и мух продолжают жрать омертвевшую плоть. Иногда приходит женщина, которую он запомнил, как милую тетушку, изготавливающую для всей Семьи лекарства из трав. Но сейчас она кормила его мёдом дальше, чтобы он жил ещё дольше, чтоб ещё дольше страдал. Единственное, что он делал – стонал от боли. Но он стонал не просто так. Он взывал к своему богу. К богу, ради которого поступился принципами Семьи. Роттен знал – если он будет достаточно долго и убедительно его просить, бог обязательно снова появится и поможет ему, ведь момент, когда у мира остались лишь старые боги, не способные больше услышать их молитвы, когда монолитные устои и правила сжимали горло веревкой из терна, он продолжал молиться чему-либо с искренней надеждой, и перед ним разлилась алая река. А ещё появился голос нового бога. И с тех пор не утихал. Было ли у бога имя? Имён было много. Роттен называл его Крамолой. Ведь с латинского это – спасение. Был ли Крамола спасением для Роттена? В какой-то момент Роттен перестал выть, это стало просто невозможно физически. Он посчитал, что прошло двенадцать восходов луны. И на тринадцатый восход луны Крамола наконец явился. Сначала Роттен почувствовал его. В последнее время он ощущал лишь мух на лице и личинок, копошащихся где-то в мозгу, потому что всё остальное тело уже потеряло чувствительность, а может, и отсутствовало вовсе, он не мог проверить, ведь голова была направлена на небо. Но он уловил своего бога, ведь это было не как восходит не солнце или луна, а прямо божественная сила, которая светит не теплым или холодным светом, а самим жизненным веянием, несравнимым ни с одной из известных ему прежде эмоций. Из разлагающейся глотки Роттена прозвучал стон, на который ушли все его силы. После него он мог лишь держать веки открытыми, чтоб лицезреть божество. Крамола позволил ему взглянуть. Он подбирался всё ближе к лодке, где лежали остатки бренного тела, больше напоминающие насекомый улей. — Теперь моё существо может наблюдать твои искренние чувства любви и преданности. Ты получишь поощрение. Слова прозвучали не в пространстве вокруг, а по всей планете. Роттен держался из последних сил, он хотел поблагодарить бога, но с каждой секундой ему становилось всё хуже, он даже не был уверен, что всё ещё в сознании, ведь Крамола мог пробраться и в черепную коробку, а для этого было необязательно слышать или видеть. Но внезапно он почувствовал прикосновение к губам. А потом темноту. Затем свет. Затем пустоту. Потом полноту. Он не видел, не слышал, лишь чувствовал. Чувствовал своего бога, так близко, как никогда ещё не чувствовал. Вся его душа была окружена сильной энергией, она будоражила, она тревожила, она успокаивала. Роттен плавился в любви. Больше ничего не волновало его. Он забыл об ужасной пытке, об утерянной Семье, о своих болях, о разложившимся теле. — Ты отвоевал в жестоком бою вознаграждение за то, что покинул бога твоей Семьи, и обрёл моё существо, молился, жертвовал, отстаивал до собственной кончины. Я дарую тебе чувство счастья. Роттен очнулся за длинным обеденным столом. На бархатной, бордовой скатерти стояла золотая тарелка прямо перед ним, по бокам нож и вилка. А рядом металлический поднос с позолотами по краям, сверху которого был клош с красивой, узорчатой ручкой. Он осмотрелся – вокруг была абсолютная темнота, будто что-то просто поглощало свет от зажжённого канделябра на столе. Осмотрел своё тело – всё было на месте, и все конечности, и он даже был одет… В чёрное, лёгкое, ажурное платье. — Я знаю, что ты соскучился по нормальной еде. Сзади подошел Крамола. Он впервые предстал перед Роттеном в человеческом виде. Карминовые волосы развивались, кажется, не только в пределах его тела, но и вокруг, оставляя лужу на полу, если пол вообще был в этом пространстве. Но больше всего завлекли глубокие глаза. Роттен всмотрелся в них на секунду, и сразу понял, что в этих глазах абсолютно всё – и мир, и чувства, и духи, и люди, и звери. Он отвернулся, боясь опорочить своим взглядом божество. Крамола легким движением руки открыл поднос. На нём были всевозможные сырые куски мяса и органов. — Прошу, поешь. Роттен и вправду соскучился по еде, особенно по мясу, и не мог отказать своему богу, поэтому, даже не задумываясь об происхождении продукта, схватил руками сердце, маняще лежащее прямо сверху мясной горы, как вишенка на торте, и начал жадно его кусать, весь измаравшись в крови. Липкая, тёплая кровь стекала по его щекам, подбородку, капала на кружевное платье и стол. Крамола стоял сзади и наблюдал. — Счастлив ли ты? Роттен проглотил очередной кусок большого сердца. Он взглянул в глубокие глаза и подарил им кровавую улыбку. — Конечно, я счастлив, мой бог. Пир продолжался, Роттен послушно ел с вилки каждый кусочек мяса, который Крамола отрезал и поднес ко рту. Текстура была приятной, мягкой, холодной, а кровь сочилась и была уже на руках обоих, на скатерти, тарелке, одежде. Роттен загляделся на капли крови, что брызнули на белую рубашку бога. Напомнило кровавую зиму. Резко что-то ударило в живот, потом в голову. Перед глазами всё поплыло, содержимое желудка попросилось наружу. — Кра… Крамола… Что… Со мной? — Роттен закрыл рукой рот, боясь блевануть прямо на стол. Но ответа он уже не услышал. Тело провалилось в мутную, темную воду, тонуло всё глубже и глубже, доходя до дна. Но на дне он всплыл в кровавой луже, а вокруг лежали выпотрошенные и обкусанные тела людей, что были в Семье. Тошнотворный запах пробился в ноздри и обжег слизистую, из горла вырвался предательский кашель. Роттен уже не мог держать позывы и выблевал часть пережеванных органов людей, что приносили физические муки. Во рту чувствовалась горечь желудочного сока.