Водяная лилия: Осыпающаяся Роза

Что нужно делать, когда человек тонет во время шторма? С одной стороны, очевидно, что спасать. А с другой? На кону будет стоять жизнь не только несчастного, но и собственная. Стоит ли идти на такой риск, когда шанс выбраться живыми минимальный? Решение тяжело ложится на плечи, а дальнейшая вина – ещё тяжелее. Ещё и осознание, и догадки. Кто понесёт уголовную ответственность, если посчитают происшествие не несчастным случаем? Один человек, который был виновен? Или тот, кто старший среди всех? А может вся группа? Проходит ли вина спустя пять лет? Ответ короток: нет. Свидетели несут грех до сих пор. Кто-то забыл об этом инциденте, кто-то помнил до мельчайших деталей ту проклятую ночь. Хотя пережиток прошлого был в ярких подробностях не у всех: в конце концов всё зависело от физического состояния и положения каждого. Кто-то был пьян, а кто-то трезв ради попытки контроля всей ситуации. Но в такой позиции были бы также оговорки на естественные вопросы взрослых. Нельзя было оставить кого-то трезвым, иначе бы ответ нёс тот, кто в ясном уме. Ключевая загвоздка была лишь в том, каков уровень алкоголя в крови. "Но можно ли вообще забыть эту трагедию? Не могу поверить, что кто-то так изрядно выпил, что не мог связно дать показания спустя несколько часов... Сколько тогда прошло? Не парочка ведь. Так легко откинуть на задний план смерть человека, что был в кругу общения... Не понимаю." Старик что-то тараторит на фоне, пытаясь казаться любезным с новым водителем. Девушка молчит. Плохие мысли снова лезли в голову. Она должна всегда себя останавливать. Нельзя думать о подобном, когда она прошла тернистый путь ради так называемых стабильности и спокойствия. "Ради дедушки и брата..." После медленно глотает ком в горле. Глаза закрыты, в преждевременном жесте защиты. Мелкий сгусток страха всё ещё сидит глубоко внутри и никак не может исчезнуть спустя года. Что только не пробовали. А прямое времяпрепровождение будет влиять на неё, может даже сильнее... "Это лишь игра бедного разума..." Боязливо решается. Приоткрывает веки и продолжает смотреть на красочный пейзаж. – Шикарный вид, как и прежде, – слышится с боку, от чего хочется добавить пару слов, но она всё ещё предпочитает сохранять тишину. "Да, красиво... Но история этого моря печальна, сам ведь знаешь..." Она не может показать то, что внутри неё. Вынуждено аккуратно выдавливает из себя подобие улыбки ненадолго: уголки губ едва поднимают вверх, создавая требуемое впечатление для родственников. Но вскоре вся красота её эмоции, пусть и наигранной, пропадает от одного моргания. В воде мелькнул знакомый силуэт. В ушах зазвенел мелодичный смех, который пробрал до дрожжи. "Опять..." Мысль полна смирения. Уже давно стало понятно, что противостоять всему этому стало тяжело или же было невозможно. "Успокойся. Веди счёт." Отголоски рационализма шепчут. И она выполняет то, что когда-то посоветовало размытое в воспоминаниях лицо. Перед ней лишь темень, а в голове всё слышится повтор: раз, два, три... И так до десяти. Если ощутим один из признаков какого-то неприятного волнения – начинать сначала. Полезный совет, но иногда был таким... В тоже время ужасным. Она всё-таки оставалась наедине со своим сознанием. С ним шутки плохи, если поддаться на любую провокацию. Она сосредотачивается на дыхании, но взамен не слышит в это время того, что говорят мужчины. – Ты слушаешь? – раздаётся рядом. Молчаливый кивок с поджатыми губами. Она опускает голову, чтобы ненароком увидеть бледный силуэт в море. Разговор шёл о том, что лучше не стоит говорить при чужих людях. Естественно нужно лгать. Она кривит губы от такого заявления. Даже старым друзьям, с которыми она общалась редкий раз, со временем все забыли друг о друге после смерти Лили. Никто не должен знать. "По-другому никак... Им нельзя знать, что было с нашей семьёй. Но какую-то часть им можно ведь знать, либо приукрасить правду..." Совсем недолго они находятся в дороге. За это время она обдумывает, что стоит говорить. Что сказать родителям Лили и Амелии? Что сказать знакомым? Действительно ли нужно просто веселиться этим летом? Она пытается поднять голову, когда они идут по двору поместья, после нужно зайти в особняк, найти себе место. Она следует скромно за старшими, за теми, кто несёт за неё определённую ответственность, даже если ей двадцать два года. Приветствие с хозяевами выходит сухо, ей снова говорят, что раньше она была более активной девочкой, когда-то пять лет назад. Сейчас же она бледнее тех лет. Ситуация ловко опускается, когда миссис Фэрчайлд предлагает ей поселиться рядом с комнатой своей дорогой дочери. К сожалению, уже умершей. Это вызывает естественную реакцию: растерянность с помесью печали. Её плечи отпускаются, она почти что сверлит глазами пол. Она прикусывает нервно губу. Разве так можно? Селить подругу к чужой мёртвой комнате... Она не может вытянуть из себя ни звука, однако слова находятся быстро лишь у старшего. "Дедушка..." Когда какой-то скользкий вопрос ей задался на прямую, он всегда был готов перевести тему, лишь бы никто не имел возможности пустить слух и колкости в родную кровь. – Боюсь, Кэрри навряд ли захочет себе комнату рядом с этим маленьким углом, что имеет ценность для вас. "Наверняка думают, какой же Мюриэль всё тот же старик. Вежливый, но его эмоции очевидны через слова, по крайней мере для нас. Ты ведь явно хотел сказать, что комната Лили – это лишь пыльный музей, внутренности которого пора уже выкинуть или продать." Но на деле из рта быстро выскакивает, когда она додумывается: – Не стоит так переживать, дедушка. Всё-таки это не сама комната Лили, в гостевой комнате мало что будет о ней напоминать, – она нежно улыбается, но в глубине глаз застыла печаль. "Как же... Жить в её доме три месяца. Здесь много что будет напоминать о её существовании. Будто время застыло. А мы словно будем плавать в формалине или в ещё какой густой жиже из-за подобного ощущения." – Уверена? – на неё смотрит мужчина младше. "Глупый вопрос, Винсент. Куда я отверчусь по-твоему, когда уже сказала это самим хозяевам?" – Конечно, – спокойно говорит Кэрри своему брату, – я не вижу никакого повода для беспокойства или неудобства. Но ненадолго по лицу родственников видно, что повод есть. То, о чём нельзя говорить. Наступит первый раз, когда их не будет рядом, тогда кто-то скорее всего узнает её страшненькую, мерзкую тайну. Почему её не было все эти пять лет после похорон здесь... Почему она редкий раз выходила на связь... Скрип ступенек как-то странно влияет. Она двигается излишне быстро, почти что подгоняя брата. Дышит прямо в его спину, пока он тащит её чемодан. А за её спиной раздаётся тихий смех. Сигнал к скорому кошмару, что слишком долго её держал в своих цепких руках, нагло используя прошлое. Коридор потускнел с последнего её присутствия здесь. Единственные союзники расходятся, прекрасно зная планировку дома. Мисс Фэрчайлд отводит дедушку дальше. "До сих пор делает так, чтобы он был подальше от всех? Я никогда не пойму такую странную дружбу. Это больше похоже на ситуацию, когда врага держат очень близко. А в случае уязвимости вгрызаются ему в глотку. Либо используют его ресурсы на полную под разными предлогами, пока он не станет дряхлой куклой." Девушка прикрывает глаза. Прислушивается. Древко лестницы скрипит едва слышно, будто по нему идёт некто более лёгкий, даже по сравнению с ребёнком. Дыхание невольно замедляется. "Только не сейчас, пожалуйста... Подожди..." Чужое прикосновение выводит из состояния страха. Вес на хрупком плече заставляет обернуться и посмотреть прямо в глаза. Миг молчания между родными. – Береги себя, прошу... – некогда стойкая фигура брата становится, как обычно нежданно, ненадолго чуть слабее. Хотя нет, это проще и лучше описать фразой, когда холодное сердце нелюбимого мужа тает от супруги, при условиях, что брак по расчёту и он уже привык к женщине в своём обществе. – Винсент... – она говорит тихо, у стен ведь всегда есть уши и глаза, – я постараюсь... Она дала обещание без нужных слов. Они друг друга же поняли. Она ценит его заботу. Его можно понять. "Ты всегда был рядом, когда это было нужно и не требовалось..." До носа доходит сладковатый запах. Ваниль? Или какие-то другие цветы? Стоит лишь моргнуть, как пространство меняется. И она сглатывает. Хочется бежать, но есть только одно правило: нельзя. Нужно вытерпеть и делать вид, что ничего не произошло. Она благополучно открывает дверь. Воздух вязкий – это вызовет трудности с дыханием, если бежать или сильно волноваться. Она тянет чемодан за собой, оставляет его рядом с тумбой. Щелчок оповещает о закрытии двери на ключ. Она садится на кровать, зрачки смотрят исключительно на ноги, пока она наклонилась. "Не смотри, если не хочешь застрять надолго и никого не слышать... Лучше считай." И она начинает всё заново. От одного до десятки. Опять, опять, опять... В ответ раздаётся звук, будто кто-то открыл дверь и намеренно зашёл. Для неё не было никогда преград. Всегда находила опасности. Умудрялась выходить сухой из воды, бывало, что специально давала о себе знать. Когда количество выходок превысило определённое число, родители не выдержали, захотели её перевоспитать. Но как исправить дитя, которое бесконечно любили и давали ему всё, чего оно только могло пожелать? И отправить дитя в монастырь... Но идея не удалась в силу неоспоримого факта смерти. – Что такое Лили? – тихо спрашивает девушка, понимая, если не решить проблему, даже если с собственной фантазией, то её присутствие может затянуться, пока не забеспокоятся. – Рада, что ты меня услышала, – действительно, этот образ ей все мозги проел ещё дома, упрашивая как ребёнок явиться сюда, а когда её терпение исчезало с каждый днём всё быстрее – в ход пошли жестокие сны. – Надеюсь, я не пожалею, – отвечает спокойно Кэрри, явно волнуясь. Из-за подобного состояния ей пришлось соврать дедушке, что она ощущает излишнюю лёгкость, словно заново начала оживать. Ей пришлось долго его уговаривать, чтобы они приняли приглашение на свадьбу должным образом и побыли там. На деле же она просто терпела всё то, от чего её жизнь приняла резкий поворот не в планируемую сторону. Этот поворот легко принёс кучу проблем. Не успевает галлюцинация ответить, как за неё уже успела сказать простые слова собеседница: – Так чего ты сейчас хочешь? В свою комнату? – догадка приходит быстро, но она понимает, совершить её они вдвоём не могут. По крайней мере в таком виде. В воздухе появляется запах сырости, температура явно понижается – кончики пальцев на висках стали прохладнее. Она совсем рядом. – Ты ведь туда не хочешь, – читает её как открытую книгу. Молчание тяжело. "Да, не хочу. Видеть все твои вещи – это будет, по-моему мнению, непосильная ноша на данный момент." – Зато хочу я, – ответ наглый, который соответствовал ей. А что остаётся делать Кэрри? Признаться всем, что сумасшедшая? – Давай заключим сделку. Я прихожу в твою комнату, а ты лишь следуешь за мной... С условием, что мы исполняем просьбы друг друга, без всякого фанатизма к разным вещам. Слишком выгодно, чтобы отказаться. Так её можно было бы ограничить во влиянии. И сама Кэрри не исполняла бы всякую чушь, которой она увлекалась. В особенности, по часам сидеть на кладбище в философских раздумьях. Стоило ли рассчитывать, что Лили откажется? Возможно. Если Кэрри является объектом для каких-то глупых шуток своего разума, то Лили может закатить истерику и дела могли пойти только хуже. Их прерывает неожиданный стук в дверь. Это помогает наваждению медленно спасть. – Мисс Де Роуз, скоро начнётся ужин, – говорит незнакомый голос, кто-то явно из прислуги. Она аккуратно ложится на кровать, тихо выдыхая. Спиной ощутим холодный пот. До сих пор боится всего этого. Она была так близко... Сколько это нечто длилось? Как долго персонал пытался до неё достучаться? – Я приду ненадолго, – отвечает она быстро, надеясь, что о ней не начали беспокоиться. Щёки едва розовеют. Чувство лёгкого стыда, что она уже подобное вытворяет, порождает желание сложиться маленьким комочком и никуда не идти. Останавливает от данного плана лишь одно – она уже сказала, что придёт. Ещё больше позориться она не собирается, в первую очередь, это коснётся их фамилии, запятнанной уже когда-то давно деятельностью её отца. Если она заставит дедушку ещё больше переживать, она себе не простит. Кэрри тихо выдыхает вновь. После аккуратно поднимается и медленно подходит к чемодану. Открывает его прямо на полу, естественно, положив на бок. "Была ли это вообще хорошая идея?" Она рискнула собственным здоровьем ради того, чтобы её семья наконец-то могла расслабиться и забыть о ней. Она находит флакон с таблетками. Единственное спасение, которое может ненадолго остановить этот кошмар, но есть загвоздка – они вызывают привыкание, если их пить постоянно. Поэтому приходится обходиться малым, чтобы не стать наркоманкой. И жить бок о бок с играми разума. Одна из нескольких капсул оказывается во рту. Пару глотков из бутылки. "Нужно прийти в себя..." Проводит рукой по волосам, приглаживая выбившиеся пряди. Достаёт платье, даже не глядя, какое именно, ведь главное – чтобы выглядело прилично. Хотя в её чемодане других вещей и нет. Ненадолго касается переносицы. Голова пуста. Нужно сделать так, чтобы было проще. Только потом выходит из комнаты. Оглядывается, стоит покинуть маленькое пространство. Взгляд останавливается на соседней двери. "Лили ведь хотела..." Один неуверенный шаг, затем второй. Нелюбимое чувство сдавливает грудь, а живот скручивает то ли от голода, то ли от волнения. Может ли она зайти? Выдержит ли вид вещей подруги? Глухой стук в дверь. Попытка сохранить вежливость. Но когда никто не отзывается, Кэрри с предельной осторожностью касается ручки, применяет совсем немного сил. Открывает дверь на чуть-чуть, чтобы убедиться, что в комнате никого. Только после этого быстро заходит и осматривается. Сразу же в поле зрения знакомая постель и пару вещей, что были дороги умершей. Она подходит к картине на стене. Чувства не исчезают, хочется вроде бы коснуться, но в то же время руки немного дрожат – страх никуда не денется. Но она должна осилить всё это. «Офелия» в её исполнении всё ещё по-своему прекрасна. Только висит криво, что разочаровывает. "Её родители так ничего и не трогали с того дня..." Тонкие пальцы касаются рамы. На лице видна печаль, однако мысли уходят снова в самую глубь того тёмного моря, что называется душой. "Как там излагал свои мысли один из писателей... «Рукописи не горят»? Только в этом случае картина. Труд вечен, даже если его создатель уже сам в могиле. И в то же время мысль создателя вечна, если уничтожить его творение, но идея ведь в голове автора. А если люди видят или слышат творение, то оно также вечно." Она находится недолго в чужой комнате. Видит уже чьи-то вещи, так что понимает, что она незванная гостья. Находиться становится с каждой новой минутой всё труднее. "Не стоит беспокоить человека, даже если это кто-то из знакомых..." Её шаги тихие. Нет времени скорбить. Пришло время стать снова частью светского общества. Цель состоит лишь в том, чтобы не стать причиной для обсуждения новых слухов.