Колорадо-Спрингс, Лейквуд, Милан

Это приходит постепенно; как медленно проникает свет звезд сквозь тонкие облака, как медленно рассеивается туман, открывая взору скалы Колорадо-Спрингс, как наработка прыжка, который то недокручен, то шатко выезжается, то недокручен и шатко выезжается, но ты пытаешься, падаешь, повторяешь, на домашнем льду, в туре или на земле, и вот он уже чаще чистый, чем не, а пришло это незамеченно — главное, чтоб осталось. Это приходит — одним днем Эмбер просыпается на привычных, застиранных простынях, под много лет стоящую мелодию и скрип старой кровати, которую давно надо сменить, но все некогда — соревнования, встает, свешивая ноги с кровати, выдыхая и отключая будильник, и идет — хочет пойти — но закашливается, чего с ней давно не бывало — закалка, да и за здоровьем они следят, потому что это их работа. В горле будто ком встрял, неприятный, душащий, Эмбер морщится, как от сухого воздуха и слишком яркого солнца.  Это — болезнь, конечно, болезнь, отклонение от нормы, и Эмбер на катке первым делом идет к медикам. То есть — конечно, сначала паркует машину в тени, под навесом, забирает сумку с коньками — суеверно не оставляет их на базе, кивает тренерам — Аллену, беседующему с юниорами, и Тэмми, занятой какими-то расчетами в своей тетрадке с желтыми листами и твердым, массивным переплетом. Даже Алисе успевает уделить время — пока идет по длинным, гулким коридорам с холодным освещением, есть время прослушать ее голосовые, которыми каждое утро пестрит чат, и отправить пару смайликов — это уже довольно много для "Утренней Эмбер", даже Изабо удивляется, что она подает признаки жизни.  А потом доходит до медотсека — он тут работает чуть ли не круглосуточно, и почти никогда не пустует. От травм — мелких, больших, пустяковых и не очень, — не застрахован никто. Для Эмбер тоже не непривычно заходить сюда — и даже повод кажется, на первый взгляд, не непривычным. Пустяковым. Или она себя убеждает в этом — ведь что может быть страшного в кашле? Надуло, надо было носить кофты с воротом, купить рашгард, закрывающий все, вплоть до ушей, застегивать курточку, не спать с открытым окном и в машине с открытым окном — тем более — не ездить. Врачи смотрят с удивлением, но осматривают ее — щупают лимфоузлы, глядят горло, хмурятся. Советуются. Эмбер болтает ногами в серо-розовых кроссовках — Адидас, вместе с Ильей покупали, — теребит пальцами белый кожзам кушетки и терпеливо ждет, совсем не бросая каждые пять секунд взгляды на часы над их головами.  — Надо сделать флюорографию, — говорит самый обеспокоенный из докторов, — мы можем ошибаться, но шанс... Не мал. Странно — и страшно. Эмбер помнит, читала где-то, что в Колорадо-Спрингс когда-то свозили больных туберкулезом; им помогал горный воздух и природа. Конечно, у нее не туберкулез, да и пневмония — вряд ли. На ребра она не жаловалась, хотя сегодня, наверно, тяжелее в груди. Тяжелее чем обычно или просто тяжело? Как давно ей тяжело?  Она смотрит на отражение себя в металлической отделке коридоров, и, конечно, грудь выглядит как обычно; под мягкой тканью простой черной кофты, еще не тренировочной, но спортивной, та же кожа, те же ребра, те же ключицы, те же впадинки. Наверно, даже следов новых не прибавилось — ни от порезов, ни от обморожения, ни от воспалений.  Может ли это быть опухоль? Почему подозревают ее? Утренняя боль в горле — это не повод, да и боли, как таковой, не было — першение, сухость, застрявший ком. С каждым шагом страх нагоняет, переполняет и бьется скакнувшим в многострадальное горло сердцем. Тук-тук по нагортаннику. ...Но опухоль — это нормально, это чаще всего операбельно, тем более, что они следят за здоровьем, делают эти флюорографии дважды в год, проверяются на онкологии, сдают кровь чаще, чем не сдают.  Эмбер улыбается старой женщине со строгой стрижкой и в таком же строгом халате. Объявляет ли она вердикт с той же строгостью? Женщина улыбается ей, и Эмбер становится страшно — что диагноз ей объявят с такой же улыбкой. Каким бы он ни был.  Снимать одежду еще никогда не было так трудно: ни в общей раздевалке, когда она начала осознавать свою телесность, когда стали волновать растущая грудь и волосы в подмышках, ни при первом сексе — ни при втором, когда все перестало быть таким взволнованно-легким и стало слишком сильно осмысляться.   Вот она стоит, только раздевшись, а вот — все закончилось; одеться и пять минут подождать на лавочке вне процедурного кабинета — ничего сложного. Она отвечает Алисе и Изабо пальцами вверх на их сообщения, лайкает фотки Ильи с котами на приватном акке, заходит в инсту — сердечко улыбающимся Каори, Сато и каким-то еще японцам, на фоне их чемоданов и сумок в, кажется, аэропорту, сердечко фотодампу Алисы, сердечко на видео с Косторной, которое опубликовал российский фан-акк. Лента бесконечная, но скучная: у кого отпуск, у кого тренировки, у кого отношения-свадьбы-дети. Эмбер нервно трясет ногой и открывает тикток. Там все как-то проще: нарезка прокатов той же Косторной, оценка вращений Медведевой, красивые парные прокаты каких-то девочек-юниорок — Эмбер ставит лайк, алея щеками; девочки — это красиво. Потом — Лиза Туктамышева. Обычное, так-то, любительско-фанатское видео: Лиза в олимпийке с серьезным, сосредоточенным лицом рядом с Мишиным, смотрит на тренировки других. В комментариях их сравнивают — ее и Мишина. Серьезные, мощные. Тренера.  Эмбер нервно сглатывает и убирает телефон. — Да, сожалею, — строгая женщина со строгой прической и строго аккуратным халатом без единого пятна, залома или складки, выходит из кабинета, цокая плоскими, невысокими каблуками, — у вас в легких растительные образования. Ханахаки, пока в легкой форме... Эмбер слушает с опущенной головой. Выбившиеся из пучка пряди закрывают лицо.  Это не катастрофа. И худшее переживали. *** У них сборы с Рафаэлем Арутюняном.  Лейквуд не похож на Колорадо-Спрингс, хотя, конечно, оба города — типично американские. Эмбер не нравится застройка — одинаковые домики, одинаковая планировка, — но она привыкла к подобному. Не очень это нравится и Самоделкиной — она живет в соседней квартире, и тренировки у них пересекаются, так что они часто добираются до катка вместе, и по пути много общаются. На тренировках времени на это не так много, но Эмбер рада завести еще одно знакомство в их тесных кругах. Тем более — перед Олимпиадой.  Еще на сборы приезжает Илья, Эндрю и Петр — из России, ей еще не знакомый; они все быстро спеваются — одна только Эмбер не знает русский, а русский — это не столько язык, сколько культурный код.  Вместе с Петром приезжает Лиза. Туктамышева. Не как фигуристка — нет, конечно, хотя она только недавно объявила об окончательном завершении карьеры и теперь появляется на коньках разве что только на шоу, — как тренер. Как тренер-ученик? Она нравится Рафу — Лиза вообще всем нравится, Лиза не может не нравится, но с Рафом у них все закручивается со скоростью хорошего такого волчка, и вот уже и Лиза ему улыбается, и он — ей. Она лезет ему под руку, что-то чертит в блокнотиках, показывает видео, объясняя, что хочет, а он только кивает и потирает подбородок.  Эмбер честно не завидует и старается не совать свой большой нос в чужие дела; Лиза помогает им, и этого достаточно: достаточно ее цепкого внимания, достаточно ее ироничных комментариев, достаточно улыбок, когда она приземляет хорошо и когда шмякается на попу, протирая штанинами лед. Достаточно прикосновений, когда она подходит править технику, когда предлагает, но не настойчиво, свои улучшения хореографии, когда выражает свое одобрение — похлопываниями, сжатием, полуобъятиями, где она закидывает руку, свою маленькую, мягкую руку ей на плечи, и ощущается это прибивающе, неожиданно, как град в Колорадо-Спрингс, хотя к нему уже надо было привыкнуть — к Лизе тоже, но не получается. Ханахаки — которую она, конечно же, решает не лечить, ни медикаментозно, ни простыми, прямыми способами — прогрессирует, и к концу второй недели стажировки, к концу стажировки — в принципе, Эмбер выкашливает первый бархатный цветочек. Фиолетовый — конечно, фиолетовый, Лизе он идет. Эмбер смотрит в зеркало, потом — вниз, в раковину, на эмали которой красное пятно расползается по каплям воды, вновь на себя — растрепанные волосы, подтекший макияж, сухая кожа, с которой не справляются уходовые крема, безумный взгляд. Пальцы — тоже в крови, и она наверняка засохнет под ногтями, в линиях сгиба между фалангами, случайными отпечатками у локтей и запястий.  Вздохнув — выдохнув бурлящий в легких воздух, — Эмбер подцепляет цветочек туалетной бумагой, ей же вытирает раковину, безликую, белую, такую, каких не одна сотня в этом городе, и идет собираться — наверняка за дверью ее уже ждет Софа; это последний день тренировок, Эндрю уезжает сразу после тренировки, Софа улетит вечером — она обещала слать видео из Казахстана, и Эмбер не планирует забывать об этом, потому что — приятно, культурный обмен, дружба. Софа — классная. Эмбер ждет встречи с ней на Олимпиаде и думает, что она понравилась бы Изабейби. С Софой легко расстаться — она останется в телефоне, воспоминаниях и маячащих Играх. С Лизой все как-то труднее. Эмбер знает, что в России Лизу зовут Императрицей — она и правда совершенно магнетически-королевская; но по-английски это прозвище звучит не так — не так, как из уст того же Гуменника, когда тренировка официально окончена, и можно дурачится, смеша своего почти-тренера шутками, произнесенными глубоким, ровным голосом, и дружескими подколками. И называть ее можно не так уважительно и профессионально, как требует социальная дистанция во время работы, а восхищенно-родно: Лизон, Лизка, Императрица.  Эмбер бы так не смогла — не может; Лиза — это максимум, что она может использовать, и Эмбер этого достаточно, честно. Лиза — звучит приятно, домашне, мило, уютно. По-семейному, будто Эмбер допущена не только в ряды ее друзей (она надеется, что допущена хотя бы в ряды друзей), но еще и в родной, семейный круг.  — Вы вместе с Петром улетаете? — Эмбер тормозит — слишком резко, срезая верхний слой исчерченного льда — около бортика, на который опирается Лиза, и, прислонившись к нему тоже, спрашивает, как бы между делом, как бы поддерживая диалог. — Да, этой ночью, — простое, радостное, не отягощенное чем-то “да”, без подтекстов и сожалений — о чем Лизе вообще жалеть, она классно провела время, набралась опыта, поработала с Рафом, да и в принципе она такая оптимистичная и легкая — Эмбер рада, что она может оставаться такой, после всего, что было, после всего, что есть. — Не увидимся вплоть до Милана.  — Ты будешь в Милане? — слишком резко, слишком взволнованно, но сердце невольно делает кульбит — или полноценный четверной аксель, будет смешно, если оно научится делать его раньше самой Эмбер. Слова бегут быстрее мыслей — она корит себя за тупой вопрос, но Лиза ничего не замечает, она все такая же расслабленная и спокойная. Грациозно-спокойная. По-королевски спокойная. — Да, позвали быть специальным корреспондентом, конечно, я согласилась, — Лиза смотрит вдаль катка, не на нее, а Эмбер, повернув голову, не может отвести взгляда от ее профиля. Цветы в груди мешают дышать. Эмбер знает, что по-русски они называются fialki, и она тренировалась произносить это правильно — вдруг когда-нибудь решится сказать Лизе или кому-то еще, кто знает русский; она сама зовет их fialki, про себя, для себя, потому что так кажется правильнее. Viola — это далекое, бездушное название; fialka — прямо сейчас, тут, перед нею, рядом с нею. — Представляешь — пока выступала, пока соревновалась, ни разу так и не съездила. А теперь — позвали. Что же, буду корреспондировать! И без зазрения совести есть булочки и итальянскую пасту. — Круто. Удачи! Мне кажется, ты будешь крутым корреспондентом. Самым крутым корреспондентом, — голос дрожит, но Эмбер рада. Правда. Несмотря на то, что это может помешать соревноваться. Эмбер будет рада увидеть ее — еще раз. И так скоро. — Дашь мне интервью, если я подойду? — Лиза поворачивает голову к ней, и пучок у нее совсем ленивый, держится на честном слове и чьих-то молитвах, возможно, Гуменниковских, а щеки у нее в красных пятнах от температурного режима, а не активных нагрузок, как у них, и холодный свет катка делает ее кожу мраморной, но скорее болезненной, чем аристократичной, и болезненность разбивается только об складки носогубки от улыбки и розовые губы, которые она сегодня не красила. — Конечно. Эмбер знает о ней так много, так много, но этого все равно недостаточно.  *** Эмбер смотрит ее прокаты, и кажется, что скоро они отпечатаются у нее на обратной стороне век.  Копировать других — это тоже метод обучения, Эмбер знает, но все равно смущается, когда в свободное время на льду заходит на тройные аксели, вспоминая, как их делала она, или повторяет вращения — четкость поз вообще не такая, недостаточная, Эмбер уверена, но проходить через них так, как это делала она, волнующе, приятно, смущающе и дорого сердцу.  Когда она видит Лизу на Олимпиаде, хочется сказать ей “Эй, я посмотрела все твои программы, я их разобрала на атомы и повторила, вживаясь в твою роль, и ты такая молодец, такая умница, такая легенда,” — но она — конечно же — уже все это знает. Ее спокойствие, спокойствие стоящего рядом Гуменника — они уверены в силах так, будто приехали побеждать — в одиночном, в парном, какая разница? Какая разница, что Лиза завершила свою легендарную карьеру, хотя могла бы катать еще долго, а Петр со своим русским паспортом, без флага, один среди мужчин одиночников от своей страны, точно пролетит мимо пьедестала, как бы чисто, как бы красиво, как бы технично не откатал. Просто потому что — не дадут ему заслуженные баллы.  Все знают. Он знает. И все равно катает — чисто, красиво, технично. Выигрывает чужую любовь.  У Эмбер только цветы и кровь, следы от которой плохо видно на красном платье — но слишком хорошо на льду; у нее взгляды, улыбки, время, не проведенное вместе, время, что у них отобрали; расстояние — от центра катка до первых рядов — для прессы; расстояние — от кика до фотозоны; расстояние — “Санкт-Петербург — Колорадо-Спрингс”.  Эмбер обнимает Софу чаще, чем может обнять Лизу — потому что Лиза не так часто в олимпийской деревне, потому что живет она в отеле в Милане, потому что на катке, под сотней камер, ее не обнимешь так, будто они сто лет знакомы, будто на равных правах и условиях, будто ближе, чем… кто бы они ни были.  Эмбер видит ее — в последние дни, но еще до закрытия, до последних официальных торжеств, но уже после не одного бокала шампанского, — она в компании Рафа, строгого, но рядом с нею мягчеющего, прогуливающегося неспешным шагом, с руками, сложенными сзади, будто он философ или лектор, а рядом увязавшаяся за ним его студентка, смотрящая ему в рот — но он видит в ней что-то, не свою наследницу, наверно, но равного в любви к стихие человека.  Это вселяет какую-то призрачную надежду — тонкую, невесомую, но надежду. — Ты останешься тренировать с Рафом? Будешь его помощницей?  — А? Нет, — Лиза спокойно, неотягощенно ничем, ни каплей грусти, ни каплей сожаления, говорит свое легкое “нет”, — я не буду. Мне не предлагали, да и я хочу остаться дома, тренировать в родных стенах. Мне нравится команда Мишина, я там всех знаю, все знают меня. Я уже там, на своем месте, просто скоро буду официально. Забираю последние крупицы опыта у гения, — Лиза усмехается, хотя Эмбер видит и мимолетную улыбку до этого — улыбку слов о доме, любви к нему.  — Здорово. Так… увидимся на соревнованиях? Приедешь тренером? Лиза смеется — вот теперь уже и тяжело, и грустно, и несмешно как-то. — Если ты сменишь паспорт, увидимся. А так… У нас только Россия-Матушка, нынче все остальные дороги закрыты. Будем ждать и верить, что что-то изменится. У Эмбер комок в горле — может, метафорический, может, fialki, — слезы на глазах, зуд в носу. Но это все фоново, это все потом догонит ее — сейчас вот Лиза рядом.  Когда приходит время прощаться, Эмбер обнимает ее, не зная, в последний ли это раз, старается запомнить — какая она маленькая, теплая, живая, как от нее пахнет свежими, ненавязчивыми духами, какие у нее мягкие волосы, приятные ладошки, как она притягивает ее к себе ближе, делясь, наверно, чем-то — это ведь тоже библейское, христианское, все, в первую очередь, людям, а потом себе.  Эмбер запоминает ее такой — не сломленной, хоть и поломанной, живой, настоящей, крохотной, но сильной, как fialka. Цветущей, как ее легкие. Улыбается смущенно ей вслед, маша рукой, и думает, что и с цветами вдоль трахеи можно жить. Живет же. И будет жить.