Икона

Голова неприятно покалывала где-то в области висков. Бетонные веки все никак не хотят подниматься. В гортани отвратительное ощущение заложенности. Оно удушает. Голова, словно тяжелый мешок с камнями, приклеенный к пружине-шее, прокатывается в бок по холодной твердой стене позади. Ужасное состояние. Я все-таки открываю глаза, это даётся довольно трудно, но сильная жажда и ощущение ваты во рту берут своё. Я сижу в углу знакомой мне комнаты. Серой, угрюмой комнаты. Вокруг меня и вдоль стены расставлены бутылки. Стоят они хаотично, некоторые опрокинуты. Этот беспорядок кажется мне странным. Он словно не такой. Другой. Отличный от тех что я обычно могу создать, и то ненадолго. Виски снова напомнили о себе, уколов мой, еще не до конца проснувшийся, мозг иглами. Мир слегка поплыл, когда я с небольшим усилием перекатил свой мешок-голову все по той же стене в ровное положение. Неаккуратные лоскуты затанцевали в расфокусированных глазах. Блик от чего-то сверкнул прямо мне в лицо, ослепляя еще на пару секунд. Я проморгался. На обратной стороне век — солнечный зайчик. Ярко, резко, неприятно. Глаза сухие, словно их высушили феном и еще раз прошлись полотенцем, чтоб наверняка. Я вновь открыл их и заметил еще одну странность, помимо бутылочного урагана вокруг. Икона. Она стояла прямо напротив меня, в противоположном углу моей небольшой угрюмой комнаты. Что-то странное зашевелилось в груди, когда взгляд моих полусонных глаз встретился с очами святыни. Не знаю от чего, но меня пробрало до мурашек, что я чуть поёжился. Я попытался встать, но ничего у меня не вышло. Ноги, словно длинные подушки, набитые синтепоном, не хотели слушаться, да и вообще как будто были отрезаны от целостного тела. Лик святого продолжал наблюдать за мной. На секунду мне показалось, что он дышит, что его грудь вздымается, как и моя, что глаза его закрываются, но это была лишь иллюзия. Мой мозг перебирал осколки воспоминаний за прошедший день, который в моей памяти был обрезан на половине. Как и предыдущие дни, этот я провел в квартире никуда не выходя. А зачем? Еда есть, вода и… не только она тоже есть. Зачем куда-то выходить? На улице осень, а значит сыро, а значит холодно. Зачем выходить? Я продолжал перерывать свой беспорядок в воспоминаниях, словно библиотекарь кропотливо расставлял книги по пыльным шкафчикам. Так.. Я выпил бутылку пива, посмотрел телевизор, потом… звонок в дверь. Точно. Такой назойливый и нежданный, как комар над ухом. Я открыл дверь, на пороге стоял.. Себастьян. Холод от него сочился в мою квартиру, обволакивал меня, ярко контрастируя с почти что горячим воздухом душного помещения. Я очень удивился, что он вот так пришел без приглашения, но он выглядел настолько растерянным, что я все же решил его впустить, хоть изначально и не планировал. Мы прошли на кухню. Он скинул с себя полугрязную ветровку и бросил её на стол, а сумку через плечо накинул на спинку стула. Мне сразу показалось странным его поведение: сама походка, дрожащие, почти что деревянные руки, отрешенный взгляд, поджатые губы — в нем меня смущало всё, но я не стал спрашивать напрямую, дожидаясь, пока он сам расскажет мне о цели своего внезапного визита. Мы сидели молча. Я смотрел на него, на его чуть мокрые кудри, прилипшие ко лбу, и только сейчас заметил, что Себ слегка промок, хотя его куртка казалось мне сухой на вид. На улице, скорее всего, дождь. Он смотрел на стол, обводя неизвестные узоры на нем пальцем. Губы не размыкались. — Выпить хочешь?—вдруг ни с чего предложил я. Алкоголь должен развязать ему язык. Он лишь смазано промычал «Да» и чуть качнул головой, не отрывая глаз от своих никому неизвестных узоров. Я подошел к холодильнику, достал от туда какой-то виски, что одиноко стоял в углу, и поставил его на кухонную столешницу. — Есть будешь?— спросил я, осматривая свои запасы, которых мне должно было хватить еще на неделю. Себ лишь негромко промычал, а после добавил дрожащим голосом кроткое «нет». Это насторожило меня еще больше. Голос был сдавленным, как будто боялся сказать чего-то лишнего, хотя в подобном он себе никогда не отказывал. И что же у него произошло? Я открыл шкафчик, достал от туда два граненных стакана, поставил их перед ним. Виски в них напоминали темное машинное масло. Иногда я чувствовал себя машиной. Пустой, холодной машиной, которая не заведется, пока её не заправить. И вроде все логично. Но топлива становилось все меньше, а машина требует больше. Поэтому и в стакане масло вместо бензина. Просто чтобы поддерживать тонус. Чтобы не заржаветь. Себ жадно отпил несколько огромных глотков, осушая стакан наполовину. Наверно и у него топливо иссякло. Он поморщился, рвано выдохнул и посмотрел на виски, что колыхались от одного стеклянного краю к другому. Его компьютер, что находиться в черепной коробке, снова завис, забыв про окружающую среду. — Это.. Марк.—голос был тихим, больше похожим на шелест листьев за окном.— Можно я у тебя на ночь останусь?— Он наконец-то поднял на меня взгляд, и тут я понял, почему он все это время прятал глаза. Голубая радужка ярко контрастировала с красной роговицей. Темные круги под глазами были полувлажные, и это, скорее всего, были не капли от дождя, небольшая складка на внешнем краю глаза была растёрта до хорошо заметной красноты. Этот взгляд я будто бы видел только недавно. Он давил, въедался в меня, но при этом вызывал чувство сожаления. Себ смотрит на меня. Смотрит в ожидании ответа. Я сделал глоток. Алкоголь обжёг слизистую. В носу защипало. Я поморщился. Глаза все также смотрели на меня. — Да.. хорошо.— Я не был в силах отказать. Он выглядел как котёнок, который прибился к последнему прохожему на улице. Беззащитный, хрупкий, цепляющийся за меня, как за последнюю надежду. — Спасибо.— прошептал он, вновь отпивая из стакана. Мы молчали. Долго, напряженно. Молчание ощущалось вязким, клейким, густым. Оно оседало на кончиках пальцев, в горле, на языке. — Почему ты пришёл ко мне?— через некоторое время спросил я, снова заполняя наши стаканы едкой жидкостью. — У меня..— он замялся, прикусывая губу.— У меня трудная ситуация. — Настолько, что ты уже и до меня дошёл?— я усмехнулся, надеясь, что он поддержит мою шутку, но здесь всплыла очередная странность— в ответ кроме горькой полуулыбки больше я ничего не получил. Секундное веселье на моём лице вновь сменилось хладностью. — Так ты расскажешь?— я посмотрел на него исподлобья. Его глаза забегали, пальцы за тарабанили по столу, нога отбивала бешенный ритм под ним. — Это мои проблемы.— выпалил он, глядя на дрожащую гладь золотистой жидкости.— Я, лучше, пойду.— он схватил свою ветровку и сделал характерный рывок, чтобы встать, как я крепко ухватил его за запястье, не давая пошевелиться, и ровным тоном произнёс: — Не хочешь— не говори, но раз уж ты пришёл ко мне..— последние слова я специально выделил.—.. то на это есть весомая причина. Он присел обратно, сверля мою руку, которую я не хотел убирать, взглядом. — Я дам тебе небольшую комнату.— Я встал со стула и потащил его за собой, крепко держа за руку. Комната не была большой, скорее даже меньше среднего, поэтому назвать её «комнатушка» будет более правильно. Тут я обычно не ночевал, и она была скорее именно для таких случаев. — Вот кровать.— я указал на небольшую раскладушку, стоящую в углу под зашторенным окном.— Чистого постельного у меня нет, так что.. — Ничего страшного.— отозвался Себ.— мне итак сойдет. Он кротко кивнул, подходя к кровати, а затем присел на неё. Я уже собирался уходить, как остановился в дверном проёме и сказал: — Если что-то будет нужно— я у себя в комнате. Обычно брошенная из формальности фраза обрела для меня гораздо весомое значение, когда с кровати послышалось тихое: — Спасибо.— сказанное полушепотом. Я закрыл дверь. Непонятное чувство разъедало меня изнутри. Наверно, это была обида. Он ничего не рассказал. Ничего. Я для него просто способ избавления от временных проблем. Просто инструмент. Хотя чего я ожидал. Мы не настолько близки, чтобы он изливал мне душу. Мне не проблематично поселить его на ночь-две, поэтому пусть живет. Мне плевать, что там у него. Хотя кому я вру. Я вернулся на кухню. На столе стояла почти пустая бутылка виски. Я долго смотрел на неё, долго переваривал все эмоции, что кипели во мне, все сомнения, что всплывали в мутном разуме. Как будто кинолента, на которую записывался фильм воспоминаний резко оборвалась, и ценные кадры просто утекли в небытие. Я пытаюсь пошевелиться. Ноги всё ещё не хотят подчиняться. Я постарался пошевелить затекшей рукой. В ней что-то есть. Я что-то сжимаю. Переведя взгляд, я вижу очередную пустую бутылку. Сколько же я выпил? Откинув её, я пытаюсь встать. Голова трещит по швам, вестибулярный аппарат даёт сбои. К горлу подкатывает ком. Тошнота. Она ударила в голову как только я встал, заставляя меня прислониться к стене вновь. Мерзко. Мне становится мерзко от этого ощущения. Оно накатывает волнами, внезапными и от этого более пугающими. Глубокий вдох. Выдох. Слюна во рту ощущается слишком явно. Мне приходиться глотать её всё чаще, всё активнее. Привкус чего-то горького осел на кончике языка. Я наконец-то делаю первые шаги на негнущихся ногах, которые потрясываются, когда их отрываешь от земли. Я не знаю сколько я пролежал тут, не знаю сколько сейчас времени, какое число, какой день недели. Но одно я знаю точно — Себ должен быть здесь. Мне надо его проверить. Он, скорее всего, у себя в комнате. Я поплёлся к ней, подпирая стену рукой. Все вокруг кружиться, словно после карусели. Я иду. Предметы перед глазами расплываются. Иду. В глазах темнеет. Иду. Наконец я оказался перед нужной мне дверью. Я облокотился на неё. Стоит ли стучать? Не думаю. Тревога подкралась ко мне. Её колючие лапы легли мне на горло. Моя рука скользнула к ручке, под весом тела она с лёгкостью опустилась, впуская меня в темное помещение. Нос чует застоявшийся запах увядающих лилий, такой приторно сладкий, от чего же противный. Себастьян лежит на кровати, разглядывая разводы на потолке. — Себ? Ты как?.— мой посаженный голос глухо отбивается от стен, возвращая мерзкое шуршание обратно к ушам. Ответа нет. Словно на ходулях, я подхожу к кровати. Муха пролетела и ударилась об моё лицо. Ещё одна. И ещё. Рой назойливых насекомых кружил вокруг меня, как у брошенного куска мяса. Я нависаю над Феттелем. Глаза смотрят на меня. Смертельно холодный взгляд устремлен в одну точку. Поблёкшая радужка разъедает меня как тогда, на кухне. По глазному яблоку ползёт личинка. И ещё. И ещё одна. Крылатые падальщики отложили яйца в носу, во рту, по краям глаз. Личинки пожирают относительно свежую плоть. От края губ к подбородку ведёт засохшая кровавая нить, которую облепили жирные мухи. Бледные губы застыли в предсмертном крике. Мне кажется, что они шепчут мне. Что он хочет мести. Мухи оседают у меня на пальцах. Я не могу их отогнать. Тело в оцепенении. Их маленькие противные лапки касаются моей кожи, они пачкают её остатками выделений с другой, они оставляют на мне мёртвую метку, штамп смерти. Мохнатые лапы касаются лица: щёк, лба, губ, оставляя на них мерзкий поцелуй. Петля тревоги на шее становится всё уже. Мокро. Солоно. Дорожка от глаза к подбородку чешется, щиплет. Глаза намокли. Они начинают печь. Мир расплывается. Акварель, которой он был написан, потекла. А я… наконец-то вспомнил. Вспомнил ещё несколько золотистых стаканов. Вспомнил обжигающее чувство в груди, вспомнил мысль, которая возникла внезапно, и как искра зажгла во мне огонь желания. Как я зашёл к нему, как начал говорить. — Сеппи, ну что случилось?—как я сел рядом с ним, как чувствовал жар его тела. Как он приподнялся на локтях. Как сказал дрожащим голосом: — Марк, пожалуйста.. я не могу об этом говорить… Вспомнил его сонный вид, чуть слипшиеся веки, дремоту на его лице, его беззащитность. Вспомнил жгучую нужду внизу живота и звериное желание плоти. Вспомнил как прижался к нему всем телом. Как мои руки скользнули по его бедрам под футболку. Как губы накрыли его, как жаркие поцелуи стали переходить в лёгкие покусывания. Я вспомнил его дрожащие руки, его растерянные, полные ужаса глаза. То, как он попытался закричать, но я заткнул его вязким поцелуем, а потом плотно прислонил свою громадную ладонь к его тонким прыгающим губам. Как по щеке покатилась слеза. Как он укусил мой палец, который я пытался протолкнуть ему в рот. Как в голову ударила кровь, и как я ударил его. Как его голубые глаза блеснули во тьме, как я повис над ним. Как он попытался выбраться из-под меня, но мои ладони крепко удерживали его запястья над головой. Как я оставил дорожку из поцелуев по солёному пути скатывающихся по его мраморным щекам капель, как покусывал и слегка приподнимал кожу в районе шеи, вспомнил его одновременно сладкий и солёный привкус. Вспомнил как чувствовал учащенное биение его сердца, как он брыкался подо мной, как молил меня перестать, и как с его мокрых, распухших от поцелуев губ срывались невнятные: «Прошу», «Умоляю», «Не надо», — такие склизкие, тёплые, живые. Вспомнил как приятный узел под штанами затягивался всё туже, как через всхлипы и мольбы я слышал своё имя, как он произносил его рвано, на выдохе. Как мои глаза помутнели. Как он попытался убежать, но было уже слишком поздно. Как голова стала тяжёлой, как руки обхватили его тонкую шею, как они сжали его. Я вспомнил кривой изгиб его синих губ, который останется на его лице навечно, вспомнил последние мокрые капли, скатившиеся по его бледным щекам. Я вспомнил его взгляд. Такой же, как и сейчас, но не пустой—полный ужаса и мольбы о пощаде. Вспомнил щелчок, и как он стал таять у меня в руках. Как я сжимал его горло до тех пор, пока ярость не перестала застилать глаза. Я вспомнил всё. Все гадкие мысли, что роем мух жужжали в тот момент в моём извращенном разуме, все желания, что я хотел воплотить с его хрупким, почти что фарфоровым телом. Как после всего этого я пошёл за очередным бокалом, как я опустошил пару-тройку бутылок спиртного, как я пытался забыть его крики, пытался утопить их вместе с тем фактом, что мне это принесло головокружительное удовольствие. Как я только пил и спал, стараясь не вспоминать этот отвратительный эпизод. Тошнота подступила к горлу. Мерзкое нечто вырвалось наружу, оставляя после себя в полости рта терпкую горечь. Лицо, шею и некоторую часть туловища Себастьяна покрыла омерзительная субстанция. Её нездоровый зеленовато-коричневый вид, смешивался с мёртвым оттенком его лица, вызывая волну новых позывов. Едкий запах аммиака ударил в нос. Из моего рта вновь хлестнула горькая жидкость. На губах и подбородке осталась её часть. Я рывком вытираю её рукавом своей кофты и, шатаясь, выбегаю из комнаты ужасов, которая, увы, стала моей реальностью. Мне нужно забыть. Снова всё забыть. Как страшный сон. По подбородку стекает кислая слюна. Она мерзко срывается с него и попадает на мою кофту, а часть ударяется об пол. Я, придерживаясь стены, бегу на кухню. Ноги расходятся, словно на льду. Чуть не падая, я открываю холодильник — пусто. Шкафы — пусто. Даже в тайнике — пусто. Жидкое забвение исчезло. Машинное масло иссякло. Ржавчина покрывает меня. Полуползком я врываюсь в ту самую комнату, где очнулся. Все бутылки пусты. Нет ничего. Только реальность. Только кошмар. Скользя взглядом по комнате, мои глаза цепляются за одну вещь. Икона. Глаза святого смотрят на меня. Они пожирают меня. Он все видел. Он видит меня насквозь. Он знает. Он помнит. Этот взгляд. Голубые глаза. Невинность. Беззащитность. Он видит меня. Он хочет возмездия. Я вижу, как он моргает, как его пшеничные кудри падают на лоб, как по щеке катиться слеза, как в глазах блестит мольба о пощаде. Я вижу его, а он видит меня. Мы видим друг друга. Как по команде, я хватаю бутылку, что стоит около моих ног, с треском разбиваю её о стену. Острые края блестят в тусклом свете лампы. Солнечный зайчик отпечатался на задней части века. Он смотрит. Резкое движение. В глазах темнеет, изо рта по подбородку уже не катиться слюна. Изо рта вытекает кровь. Последние силы испаряются ядовитыми парами. Я падаю на пол. Сглатывать солёную красную жидкость приходиться все чаще. Её слишком много. Она попадает в лёгкие. Я утопаю в ней. Топлю в ней свой грех. Кровавая лужа подо мной становится всё больше. Моё лицо побагровело, волосы стали влажными, клейкими. Мой взгляд упал на него. На его взгляд. Уже холодный, оценивающий. Он смотрит на меня. Я улыбаюсь. Он помнит. Но я теперь точно всё забуду. Навсегда.