В губы нельзя.

Я устал от всех этих обычных бесконечных войн

Стань моей причиной, по которой я вернусь домой

Бабки в дом, но пусто там, кто принесёт туда покой?

Билл любил дождь. Не такой, что с яростью лупит по асфальту и хочется поскорее спрятаться, а мелкий, почти моросящий, когда небо словно выдыхает усталость, и капли ложатся на кожу почти незаметно, прохладно, успокаивающе. Под таким дождём город становился мягче. Тише и честнее. Молодой человек стоял под козырьком, наблюдая, как вода стекает по асфальту тонкими дорожками, собираясь в лужи, в которых отражались сумеречные огни. Расплывшиеся, неоновые, слишком яркие для такой погоды. Капли цеплялись за его волосы, за ресницы, и Билл лениво смахивал их пальцами, размазывая вместе с влагой любимую чёрную подводку. Сегодня он пришёл раньше. Не потому что хотел. Потому что он уже бессознательно подчинялся привычному таймингу. Его тело уже жило по расписанию, вшитому глубже привычек. Клуб дышал вполсилы. Свет лишь мягко стекал по чёрному глянцу, по стеклу, по коже, оставляя всё в иллюзии подлинности. Воздух не был пропитан чужими желаниями, и тишина держалась хрупко, как пауза перед чем-то неизбежным. Билл уже хорошо знал, что будет дальше. К ночи сюда стечётся вся местная элита. Дорогие шмотки, холодные взгляды, толстые кошельки, которые привыкли покупать всё, что можно назвать красивым. И его самого в том числе. Он стоял среди этого почти чистого пространства, как тёмный фарфор под мягким светом, зная, что через пару часов на нём снова не останется ничего, кроме чужих прикосновений, чужих желаний и багровых отметин на бледной коже, которые потом хотелось отмыть с ярым остервенением. У Билла черная кожаная куртка, пропахшая любимым дождем, на которой еще остались маленькие капли, чуть шаткая походка и такой же черный, похожий на вороний, бездушный взгляд, которым он одаривает своих клиентов. Все было очень просто – они платили, а он просто отрабатывал то, что должен за стенами премиального привата. Билл не забудет того первого мужика в своей жизни, под которого пришлось лечь за крупную сумму. И терпеть грубые рывки в свое тело, пока он что-то там кряхтел сверху и сдавливал на шелковой постели нежные, нетипичные для мужской анатомии бледные запястья. Когда «нужно» оказалось сильнее «не могу». Лица, плывущие как отражения в мокром стекле, он не помнил. Помнил только белизну простыней, слишком чистых для того, что происходило на них. Помнил ощущение, будто его жизнь на время перестала принадлежать ему и просто перешла в чужие руки вместе с огромными долгами, ответственностью, страхом и отчаянной надеждой, которую он не успел спрятать. После он долго стоял в ванной и смотрел на себя так, будто видел впервые. Не узнавал ни взгляд, ни былую ровную осанку, ни тишину внутри, которая стала оглушительнее любого страшного взрыва. И всё же он вернулся в этот чертов бордель, именуемый элитным клубом. Потому что на третий день в больнице ему почти равнодушно озвучили приговор, который уже не подлежит обжалованию. — Операция возможна. Но сумма… для вас это, скорее всего, нереально. Слово «нереально» прозвучало особенно издевательски. Как будто речь шла не о жизни его младшего брата, который все еще находился в коме, а о чём-то бытовом, незначительном, легко заменяемом. Хотя для парня единственным и самым близким человеком был именно этот мальчишка, который доигрался, как и приговаривал старший. Билл тогда вышел из больницы под дождь. Не открыл зонт, впрочем, который и не носил вовсе. Не ускорил шаг. Просто шёл, пока вода не смешалась с волосами, с ресницами, с подводкой, превращая его лицо в размытый, почти нечеловеческий вид. Именно тогда впервые появилась мысль, послужившая не как решение, а как падение. Простая. Грязная. Неизбежная. Если я не найду деньги — он умрёт. Когда его выбирали из еще десятка таких мальчиков, он научился входить в комнаты так, будто уже ничего не чувствует и все ради героического поступка. Смотреть так, будто его взгляд ничего не стоит. И уходить так, будто внутри ничего не остаётся. Только щедрая пачка баксов, которую он бережно складывал на счет «Для любимого брата». Только ночью, возвращаясь под тот же дождь, который он теперь любил почти болезненно, Билл позволял себе короткую, тихую, почти незаметную сладость, выпущенную с травящим дымом из легких. Ему даже сейчас казалось, что рядом стоит этот дредастый юнец, который вот-вот сворует сигарету у старшего, за что немедленно схлопочет подзатыльник. Сначала за плохую оценку. Потом за драку. Потом за сигарету и очередной выговор от учителя. За хулиганство и дурную компанию. Ведь отца Билл мало помнил перед тем как он ушел, а мать совсем скоро забеременела Томом от какого-то алкаша, но Билл предпочитал не рассказывать это ему. Затем эта женщина фактически отказалась от них, продолжив мотаться по квартирам, где лишь бы были бутылки и какая-нибудь дурь. Билл был главой их маленькой, но дружной братской семьи, незаметно от матери переделав ему документы, чтобы фамилия у них была едина. — Посмотри на себя, — когда-то бросила она, скользнув презрительным взглядом по его тонким запястьям, по глазам, на которых уже тогда было слишком много теней. — Ни мужик, ни баба. Чёрт знает что. Он тогда не ответил. Просто запомнил. Он думал о Томе, даже когда его имел какой-нибудь очередной мужик с пылким, агрессивным темпом. О том, как малой смеялся раньше. Как слишком громко хлопал дверями, когда обидится и психанет как типичный подросток. Как однажды сказал: «Я быстро научусь водить, вот увидишь». Он действительно научился. Только не тому, что нужно. И теперь каждый вечер Билл возвращался туда, где его тело было товаром, а имя — просто удобной подписью под чужим желанием, потому что где-то в стерильной палате всё ещё лежал мальчик, который не должен был платить за чужую скорость. Он проводил у койки брата целые дни, слушая неутешительные слова врачей, совместимы ли с жизнью полученные травмы. И даже если совместимы, для операции нужна неимоверная сумма, которая парню даже и не снилась. Шел понурой, тяжелой походкой под дождливым небом, прикрывая лакированную укладку черным капюшоном, думая что делать дальше. Какой-то мужик предлагал ему путь в гей-клуб, объяснив тем, что с такой ангельской внешностью его ждут толпы платежеспособных клиентов. На что Билл дерзко показал ему средний палец и зло сверкнул подкрашенным чернотой взглядом. Объявление, одно за другим. Требуется начинающий менеджер по заполнению документации. Бестолковые магазины. Еще какая то контора за городом, до которой хер как добираться за смешную зарплату. Даже если Каулитц будет копить ее и ничего не жрать целых три года, все равно не хватит. Деньги нужны сейчас, иначе жизнь Тома может в любой момент оборваться. Он там, совсем один, изуродованный, беспомощный и в окружении страшных аппаратов, которые как-то удерживают его в этом мире. Деканат, отчисление из списков. Билл знал, что на нормальную ставку его никуда не возьмут без полного высшего образования. Даже с неоконченного второго курса. — Составишь мне компанию, красавчик? — он услышал сбоку голос. Женский. Тихий, без привычной липкости и тягучей игривости, которой обычно пропитывают такие фразы. Билл поворачивает голову не сразу и даёт себе ту самую секунду, за которую успевает надеть нужное выражение лица. Чуть ленивое, чуть отстранённое, с тенью насмешки в уголках губ. Ровно такое, за которое здесь платят. И только потом смотрит. Она сидит за столиком одна. Тёмное платье ложится по фигуре без лишней демонстративности, что слишком сдержанно для этого места. Тонкие пальцы обхватывают ножку бокала, но она не пьёт, лишь едва касается губами стекла, будто это часть ритуала, а не желание. Каштановые волосы, струящиеся по плечам локонами, уложены идеально. Слишком идеально. По брендовой сумке и браслету из розового золота только остается понять, что она не просто любопытная гостья. И взгляд. Он не цепляется за тело Билла, не скользит по нему, как это делают другие. Останавливается сразу на глазах. Слишком прямо. — Ты мне? — спокойно уточняет он, делая шаг ближе и ставя стакан с виски в сторону. Загадочная девушка чуть склоняет голову, будто рассматривает его под другим углом. Не оценивает, а изучает. — А здесь есть ещё один «красавчик» с подведенными глазами? — в её голосе мелькает что-то почти похожее на улыбку, но она не доходит до губ. Затем она осекается, – ох, извини, я наверное ошиблась. Должно быть, ты больше по «другим» клиентам... Билл усмехается краем рта. Привычно. — Ошибаешься, я могу все, – слегка пьяно поясняет он, – Смотря сколько ты готова за это заплатить. Обычно после таких слов следует игра. Торг. Лёгкая провокация. Но она просто тянется к сумке, достаёт карту и кладёт на стол без паузы, без демонстрации, без попытки произвести впечатление. Как будто деньги для неё не инструмент, а фон. Она привыкла платить за все. — Мне не нужен «красавчик», — тихо говорит она, поднимая на него взгляд. — Мне нужен ты. Что-то в этих словах цепляет, что Билл даже на момент зависает. Слишком точно и в лоб, слишком… лично. — Тогда тебе придётся уточнить, кто «я», — легко отвечает он, наклоняясь чуть ближе. — Потому что обычно это зависит от суммы. Она смотрит на него чуть дольше, чем принято. И в этом взгляде нет желания, которое он привык считывать за секунды. Нет нетерпения и голода. Только странное, почти болезненное внимание. — Вот это я и хочу понять, — тихо произносит она. Пауза затягивается. Где-то за спиной нарастает музыка, свет становится ярче, клуб начинает наполняться голосами, смехом, движением и той самой элитой с холодными глазами и толстыми кошельками, для которых он тут существует. Но здесь, за этим столиком, на секунду становится тише. Билл выпрямляется. Смотрит на неё уже без тени улыбки. Впервые за долгое время не до конца понимает, в какую именно игру его хотят сейчас втянуть. Хотя если ему за секс платит женщина, то ничего проще не бывает. Все до одури естественно, если конечно у нее нет каких-то своих особенных предпочтений. — Как тебя зовут? — спрашивает он. — Эвелин. Имя ложится мягко, чисто. И почему-то остаётся где-то под кожей. — Пойдём, — добавляет она спустя секунду, поднимаясь и встряхивая каштановым водопадом на плечах. Не приказывая, но и не сомневаясь, что он пойдёт за ней в свободный приват. И Билл идёт. *** Его зрачки загорелись чернотой, когда эта девушка облизнула свои губы и повела его ладонь к собственным формам, облаченным в дорогой брендовый лифчик с брюликом посередине. Билл даже не верит, что не все его клиенты уродливы внешне и удивляется, что это нежное создание забыло в этом подпольном борделе. Будто это не она пришла снимать его, а он ее. Вообще, отваливали денег за то что он сверху, обычно меньше, однако эта девушка пообещала даже больше. Практически впервые ему попалась не какая-нибудь очередная тяжёлая, липкая от чужих духов тетка или раздражающе самоуверенный мужик, жирнее, противнее и старше его вдвое, а… нормальная. Живая. С аккуратной фигурой, с лицом, на котором ещё держалось что-то своё, не до конца стертое чужими прикосновениями и деньгами. И прямо сейчас она тянулась к нему навстречу, активнее двигаясь, оглушая стонами. Он брал ее на столике у зеркала, на полу, где она только желала. Сбивчивое дыхание, тихие звуки, которые терялись в плотной тишине привата, всё равно цеплялись за слух и оседали тяжелым слоем внутри. Билл ухватывается за её бёдра чуть сильнее, чем нужно не из желания, а скорее чтобы удержаться самому. Поймать ритм, в котором проще не думать. Девушка елозит щекой о простынь и просит сильнее сжать ее шею, ускоряясь. Так, чтобы перед глазами плыли синие звезды. Всё происходит как должно. Слишком правильно. Слишком отточенно. – Быстрее... – шепчет она, уже на грани с нирваной. Требует, чтобы этот мальчик был с ней как можно более груб. Он ведёт, ускоряет толчки, тараня ее тело каменной плотью, пока она уже сжимает простыни и готова кончить, доводит до нужной точки почти автоматически, цепляясь за её реакцию, как за ориентир в темноте. Кожа начинает саднить от мелких царапин, которые ее ноготки оставили на крепком татуированном торсе, и буквально вскипать от такого запредельного жара. Потому что так проще. Она тянется к его влажной коже, когда уже кончила. Мягко улыбается и разворачивает ладонью его лицо ближе к себе, подаваясь вперед. – В губы нельзя, – отрезает молодой человек и начинает спешно поднимать свою одежду с пола. Резче, чем хотел. Тишина в комнате становится плотнее. — Почему? — её голос звучит тихо, но не обиженно. Скорее искренне. Он замирает на секунду, держа в руках рубашку. Хочется ответить что-то лёгкое, отшутиться. Сбросить всё на правила клуба, на стандартные ограничения, на то, что «так принято» и что никому из клиентов он не позволяет целовать себя. Но слова застревают. — Потому что это не продаётся, — наконец говорит он, не поднимая взгляда. Она не отвечает сразу. Билл чувствует её взгляд, слегка застывший, не тяжёлый, не требовательный, а какой-то чересчур внимательный, как будто она пытается запомнить его именно таким. Без роли. Без маски. Он застёгивает рубашку, поправляет рукава, машинально проводит рукой по волосам, возвращая себе привычный облик, тот самый, за который платят. Только внутри что-то уже не складывается обратно так же ровно. — Ты всегда такой? — тихо спрашивает она. Он усмехается краем губ, наконец поднимая свой коронный хищный взгляд. — Какой? — Будто тебя здесь нет. Билл снова зависает, а потом отводит взгляд. — Время вышло, — сухо бросает он. И делает шаг к двери, чувствуя, как за спиной остаётся её взгляд, бесподобен тем, алчным. Не такой, как у других. Конечно же, она приходила ещё. И в один из таких дней, когда дождь снова размазывал город по стеклу, превращая его в дрожащую, неустойчивую картину, Билл, преисполненный каким-то отчаянным, почти болезненным героизмом, сорвался с места и помчался в больницу. Деньги в кармане казались тяжелее собственного тела не из-за суммы, а из-за того, чем за них пришлось заплатить. Каждая купюра будто хранила чужие прикосновения, чужое дыхание, чужую грязь, но его это больше не волновало. Всё это теряло значение перед одной единственной мыслью: успеть. Удержать. Не дать Тому сорваться туда, откуда не возвращаются. Больничные коридоры встретили его привычной стерильной пустотой и запахом, от которого невозможно отмыться даже спустя часы. Билл подошёл к кассе, положил на стойку деньги чуть резче, чем следовало, будто хотел избавиться от них как можно скорее. — Вот, — коротко бросил он. — За операцию для Тома Каулитца. Женщина за стеклом бросила быстрый взгляд на бумаги, затем на экран, и её лицо на секунду изменилось — едва заметно, но достаточно, чтобы внутри Билла что-то неприятно дёрнулось. — Часть счёта уже закрыта, мистер Каулитц, — спокойно произнесла она. Он не сразу понял смысл. Слова будто дошли с задержкой, как звук в пустом зале. — Кем? — переспросил он, нахмурившись. Женщина пожала плечами, уже возвращаясь к своему привычному равнодушию. — Она предпочла остаться анонимной. В этот момент что-то внутри него сдвинулось, как если бы треснул лёд под ногами, но ещё держал вес. Мысли начали перебирать варианты один за другим, цепляясь за логику, за случайности, за любые объяснения, которые не выглядели бы слишком личными. Кто эта самая она? Ощущение было слишком знакомым, как и запах какой-то цветочной херни в волосах его уже постоянной клиентки. Слишком точным. Он забрал часть денег обратно, почти не чувствуя их в руках, и на автомате кивнул, пробормотав что-то невнятное. Ноги сами понесли его дальше по коридору, к палате, где лежал Том, но теперь каждый шаг отдавался в голове глухим эхом. Анонимно. Слово осело внутри неприятной тяжестью, потому что в его жизни попросту не было людей, способных на такие жесты просто так. Не было никого, кто мог бы позволить себе подобное. Кроме… Он резко остановился посреди коридора. Мысль, которая до этого только намечалась, вдруг обрела форму, и от этого стало почти физически не по себе. Эвелин. Билл медленно выдохнул, чувствуя, как внутри начинает нарастать что-то тяжёлое, тягучее, не имеющее чёткого названия. Это не была благодарность. И даже не злость, пока ещё нет. Предчувствие того, что всё оказалось связано сильнее, чем он хотел. Билл заметил её раньше, чем она успела позвать. Теперь он всегда замечал её раньше. Среди одинаковых лиц, одинаковых жестов, одинаковых желаний она всё так же оставалась чужеродной деталью, слишком спокойной, слишком собранной, будто этот клуб был для неё не местом, а временной декорацией, в которой она по какой-то причине задержалась дольше, чем планировала. Он подошёл сам, без привычной игры, без той ленивой улыбки, за которую платили. Просто остановился рядом, глядя сверху вниз. — Скучала? Эвелин подняла на него взгляд, и в этом взгляде не было ни намёка на флирт. Какой-то незнакомый и непонятный ей прицел, будто он хочет вызвать на разговор. — Да, — ответила она спокойно, почти буднично, сжимая ножку бокала с бренди. В приватной комнате всё ощущалось иначе. Воздух оседал на коже плотнее, тишина изолировала от посторонних сует, а пространство словно запоминало каждое их предыдущее слово. Билл не торопился, позволяя паузе растягиваться, наблюдая за тем, как она снимает имиджевые перчатки со своих изящных рук — медленно, аккуратно, как будто ей важно было занять руки, чтобы не сказать что-то слишком рано, а затем расстегивает пуговицы его рубашки, одну за одной. — Я была в больнице, — добавила она тише. Слова легли тяжело, как будто их вес был больше, чем смысл. Билл усмехнулся коротко, сухо, пытаясь вернуть контроль над собой, который сейчас ему, на работе, просто необходим. — Только не говори мне, что ты больна какой-нибудь хренью, которой можешь меня заразить, – равнодушно отмахнулся брюнет. Но она покачала головой. — Я видела тебя там. У брата. И вот теперь уже стало трудно держаться за привычную дистанцию. Реальность, которую он старательно делил на две части, клуб и больницу, тело и Том, вдруг начала смешиваться в некомфортном для него исходе. — Ты следишь за мной? — голос стал ниже, зрачки даже потемнели, налившись удушливым гневом. — Нет, — спокойно ответила она. — Я узнала тебя уже после. Точнее, того мальчишку... Пауза затянулась, как натянутая струна. Когда девушка заговорила снова, слова прозвучали так, будто уже не могли остаться несказанными. — Часть счёта в больнице была закрыта мной. В этот момент мир не рухнул, а просто сдвинулся в иное измерение, потерял устойчивость, как если бы под ногами внезапно стало пусто. Билл смотрел на неё молча, пытаясь уловить хоть намёк на ложь, на игру, на что-то, что можно было бы отвергнуть, однако в её лице не было ни защиты, ни оправдания. Только усталое, почти болезненное спокойствие. — Зачем? — спросил он наконец таким голосом, в котором не осталось ни насмешки, ни привычной холодности. Она медленно вдохнула, будто готовясь к следующему шагу, который уже невозможно отменить. — Потому что это моя вина. Глухо, тяжело. Как в суде. — То происшествие на перекрестке, машина… — продолжила она, глядя прямо на него. — Та, которая столкнулась с той, где ехал твой брат. Она оформлена на меня. Билл не сразу смог отреагировать, так и приклеившись к стене. Замер, уставившись на нее. Внутри что-то переворачивалось медленно, болезненно, как будто его сознание отказывалось принимать эту связку, её лицо, её голос, её прикосновения, и тот момент, который разрушил всё. — Ты была за рулём? — спросил он глухо. — Нет, — ответила она. И тише добавила: — Но там был мой бывший муж. Глава округа, из-за которого, конечно дело замяли и быстро откупились. Том вместе со своими двумя товарищами учился вождению на родительской тачке одноклассника, когда они пошли на этот смелый шаг и поехали кататься по городу. Только те двое отделались лёгкими ссадинами, а Тому достался удар в стекло от вылета другой машины на встречку и кома. Этого оказалось достаточно. Вся конструкция, на которой держалась его реальность, вдруг начала трескаться – деньги, которые он приносил, ночи, которые он проживал, причина, ради которой он вообще оказался здесь. Всё внезапно оказалось связано с ней. Слишком тесно. Слишком неправильно. Он провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть это ощущение, но оно только глубже въедалось. — Значит… — он усмехнулся, но в этом не было ничего живого, — ты платишь мне и платишь за операцию моего брата, который сейчас при смерти благодаря тебе? Как благородно. С издевкой, с чем-то тёмным, вязким, не имеющим чёткого названия, — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Эвелин сделала шаг ближе, осторожно, как будто приближалась к чему-то хрупкому. — Да, — ответила она тихо. — Именно поэтому я не могла молчать. Он смотрел на неё долго, слишком долго, пытаясь понять, что именно чувствует — злость, отвращение, благодарность или что-то ещё, гораздо более опасное. Но ответа не было. Только тяжёлое, давящее ощущение, что границы больше не существуют. Она подошла почти вплотную, подняла руку медленно, давая ему время отстраниться, но он не двигался. Её пальцы коснулись его щеки осторожно, почти невесомо, что в этом прикосновении не было ничего от сделки, ничего от роли. Только человек. — Билл… — тихо произнесла она, и в этом имени было слишком много. Он смотрел на неё так, будто пытался удержаться за что-то привычное и уже наработанное со временем, за холод, за отстранённость, за ту простую и понятную формулу, в которой всё всегда было ясно: она платит — он даёт. Но эта формула больше не работала, рассыпалась, как дешёвое стекло или кокаин на столике в общей зоне клуба. — Зачем… ты это сделала? — прозвучало ниже, глуше, чем он ожидал. Не грубо, а просто потерянно. Эвелин не отвела взгляда, только её пальцы чуть сильнее задержались на его коже, будто она боялась, что он исчезнет, если отпустить. — Потому что могла, — ответила она сначала почти привычно, но тут же покачала головой, словно сама отвергла этот ответ. — Нет… не поэтому. Она чуть ближе наклонилась, и теперь между ними почти не осталось воздуха. — Потому что это не должно было случиться, — тише. — Ни с ним. Ни с тобой. В этих словах не было громкой вины. Она не оправдывалась, не искала прощения — и от этого её признание звучало ещё тяжелее. Как факт. Как приговор, который она уже вынесла себе сама. Билл безжизненно усмехнулся. — Деньгами решила всё исправить? Хотел уколоть, вернуть дистанцию, снова сделать её просто одной из многих тех девочек, которых ему уже доводилось здесь иметь дерзко и грязно, доводить до оргазмов, от которых цветная россыпь в глазах блещет. Она не отшатнулась. Не обиделась. — Нет, — спокойно сказала она. — Я знаю, что это не исправляет. Тишина повисла между ними – странная, вязкая, почти нереальная. Билл вдруг остро почувствовал, как всё вокруг теряет чёткость, свет, стены, звук за дверью. Будто он оказался внутри какого-то медленного, искажённого кадра, где всё происходит чуть не так, как должно. Сюрреализм, в котором его жизнь вдруг переписали без предупреждения. Эвелин сделала ещё полшага ближе. — Останься сегодня, — тихо произнесла она. — Просто… останься. Без интонации заказа, просто просьба. Билл машинально бросил взгляд на столик, где уже лежали деньги аккуратной, почти демонстративной стопкой. Как он и привык. — Я их не возьму, — коротко сказал он. Это было странно и почти неправильно. Нарушением всех правил, на которых держалась его новая жизнь, но он не стал ничего объяснять. Мглу в его душе уже плавно озаряла маленькая надежда на то, что его брат будет жить, какую бы херню он не творил. Эвелин заметила это. Её взгляд дрогнул едва заметно, что в нём промелькнуло что-то тёплое, почти болезненное. Она снова потянулась к нему. На этот раз ближе. Слишком близко. Её губы почти коснулись его осторожно, неуверенно, как будто она впервые позволяла себе этот жест не из желания, а из чувства, которое сама до конца не понимала и которое не приходило к ней в окружении других мужчин. Потому что она видела в нём не тело и не красивую оболочку. Что-то другое. Живое. Раненое, по своему болезненно-прекрасное. И, может быть, слишком настоящее для этого грязного, унизительного места. Но в самый последний момент он остановил её. Пальцы легли на её запястье — не резко, но твёрдо. Он отстранился, глядя на неё долго, будто пытался удержать расстояние не только между их лицами, но и между всем, что внезапно стало слишком близким и хрупким. — В губы нельзя, — тихо повторил он. В этот раз это звучало уже не как правило. Как граница, за которой он просто не выживет.