Капитаны

Март 1985-го. Первая улыбка Саше пошел второй месяц. Возраст, когда младенец перестает быть просто «живым свертком» и начинает понемногу интересоваться окружающим. Кроватка его стояла в углу комнаты, подальше от сквозняка, но поближе к батарее. Над ней висела каруселька — дефицит, выменянный Женей у знакомой продавщицы в «Детском мире» на коробку хорошего кофе. Там крутились пластмассовые зайцы с облупленными носами и один косолапый мишка. Саша мог лежать и смотреть на них подолгу, сосредоточенно хмуря лобик и пуская пузыри. В эти моменты в комнате стояла особая, вязкая тишина, нарушаемая только его гулением — низким, утробным, похожим на воркование голубя за окном. Сергей возвращался со службы, когда на улице уже зажигались фонари. От него пахло казенным мылом, железом и тем неуловимым ветром, который всегда приносишь с плаца или из промерзшего ангара. В тот день повезло. Коваленко, хмурый полковник с усталыми глазами, сам недавно ставший дедом, буркнул: «Костенко, не мозоль глаза. У тебя там пеленки, а тут мы сами управимся. Вали домой, пока я добрый». В гастрономе Сергей взял молоко в треугольных пакетах и «Птичье молоко» для Жени. Конфеты выбрал подороже — решил, что имеет право на маленькую блажь. Войдя в подъезд, он еще на лестнице услышал запахи: сладковатый борщ (Женя клала туда много свеклы и томила долго) и резкий, медицинский запах детской присыпки и прокипяченного белья. — Тише, — Женя вышла в прихожую босиком, с растрепанным пучком на голове, в старой рубашке Сергея. Она приложила палец к губам. В полумраке коридора было видно, как у нее блестят глаза. — Полчаса провозились. Только-только отключился. Сергей стянул сапоги, стараясь не шуметь шнурками, и, сняв тяжелую шинель, в одних носках прошел в комнату. Половицы предательски скрипнули. Он замер, но Саша не проснулся. Сын спал, раскинув ручки в позе «ласточки». Кулачки были крепко сжаты, словно он и во сне держал оборону. Губы чуть приоткрыты, и на них поблескивала капелька слюны. Ресницы — невероятно длинные, темные полумесяцы на пухлых, еще покрытых младенческим пушком щеках. — Красивый, — шепотом выдохнул Сергей, касаясь теплого деревянного бортика кроватки. — В меня, — так же тихо отозвалась Женя, обнимая его со спины и прижимаясь щекой к его лопаткам. Она была теплая, домашняя, мягкая. — В тебя, — согласился он, накрывая ее руки своими. — Это хорошо, что в тебя. А то ходил бы лопоухий, как я, девчонки бы дразнили. — У тебя нормальные уши, Костенко, — она уткнулась носом ему между лопаток. — Мужские. А подбородок-то твой, смотри, упрямый какой. И разрез глаз... Сереж, он улыбался сегодня. — Да ну? — он повернулся, заглядывая ей в лицо. — Рефлексы, Жень. У них в этом возрасте от газов. — Нет. Не рефлексы. Он на меня смотрел и улыбался. Я ему погремушкой звякнула, а он посмотрел — и растянул рот вот так... — она показала. — Сознательно. Сергей только хмыкнул, но в груди защемило. Он устал, хотел есть, но готов был стоять так вечность. Ужинали на кухне при свете маленькой лампочки, оставив дверь в комнату приоткрытой ровно на ширину ладони, чтобы слышать любой шорох. Женя, подперев щеку рукой, рассказывала про подвиги дня: очереди в молочной кухне, протекающий кран и визит тети Зины с третьего этажа. «Капусту принесла. Говорит, если кормящая мать будет есть тушеную капусту, у ребенка животик болеть не будет. Парадокс, конечно, но капуста вкусная. С лучком». Они почти доели борщ, когда из комнаты донеслось сначала кряхтение, а потом требовательное, обиженное «Агу-э-э-э». Готовность номер один. Женя дернулась встать, но Сергей положил ладонь на ее руку: — Сиди. Доедай. Я сам. Он вошел в комнату. Саша лежал с открытыми глазами, личико его кривилось, готовое вот-вот разразиться ревом. Это пограничное состояние между сном и голодным возмущением. — Ну-ну, маленький, — Сергей наклонился, и его большие ладони с въевшейся в кожу смазкой осторожно подхватили тельце, обернутое в байковую пеленку. — Чего шумишь? Мама отдыхает. Я теперь дежурный по палате. Принимай пост. Он прижал сына к груди. Саша перестал хныкать и замер. Его мутноватые, еще не набравшие постоянного цвета, серо-зеленые глаза уставились прямо в лицо Сергею. Взгляд был цепкий, не младенческий, изучающий. В этот момент в маленькой голове явно шла сложная работа: тактильные ощущения — жёсткая ткань кителя, запах не мамин, голос ниже — и система опознавания «свой-чужой». Сергей даже дышать перестал. — Свой, — сказал он глухо, словно пароль. — Свой. Я папа. Ну? Па-па. Саша моргнул. А потом уголки его крошечного рта, влажные от слюны, дрогнули и медленно поползли вверх. Беззубый рот растянулся, на щеках прорезались ямочки, а глаза превратились в узкие щелочки. Это была не та гримаса, которую он корчил, когда «ходил по-большому». Это была настоящая, тёплая, безмятежная улыбка. Адресная. Сергею. У него перехватило горло, словно туда загнали ком ваты. — Женька!!! — голос сорвался на хриплый фальцет. — Женя! Иди сюда! Ну скорее же! Женя влетела, вытирая руки кухонным полотенцем, испуганная: — Что? Что случилось? Уронил?! — Смотри! — Сергей развернул сына лицом к ней. — Смотри, Жень! Он же... Он же мне! Саша, словно почувствовав, что зрительская аудитория увеличилась, улыбнулся еще шире, радостно загукал и дернул ножкой, задев отца по локтю. — Ой... — выдохнула Женя, и ее глаза мгновенно наполнились слезами. — Ой, Сереженька... Тебе первому... Он тебе первому улыбнулся. Они стояли посреди комнаты, и между ними, в руках Сергея, сиял этот маленький человек, довольный произведенным эффектом. Это было сильнее любой награды, крепче любого ордена. Просто улыбка ребенка, осветившая скромную квартиру в Припяти яснее прожектора на станции. Потом Саша зевнул, смешно прикрывая рот крошечным кулачком. Эйфория прошла, организм требовал продолжения сна. Сергей осторожно, как учебную гранату, опустил его обратно в кровать и укрыл одеялом. — Ты чего? — Женя заглянула ему в лицо, видя, как он смаргивает. В свете уличного фонаря блеснула влажная дорожка на щеке. — Да ну, ерунда, — буркнул он, отворачиваясь. — Соринка в глаз попала. — Костенко, — она обняла его, прижимаясь всем телом, — ты ревешь от счастья. Кто бы мог подумать. Боевой офицер. — Молчи, женщина, — он прижал ее к себе, утыкаясь носом в ее макушку, пахнущую шампунем и кухней. — Просто... Наш. Понимаешь? Наш сын. Они стояли так долго, слушая, как за стеной у соседей бубнит телевизор, а во дворе лает собака. Припять засыпала, укрытая мартовской промозглой сыростью. А в этой комнате, в свете ночника, засыпали трое самых счастливых людей на земле. Им казалось, что так будет всегда.