Euphoria

кровать вздымалась, как палуба в шторм, ее жалобный скрип сливался с хриплым стоном, вырывавшимся из груди альфы. каждый толчок был яростным утверждением, глухим ударом в самую глубь, туда, где податливая плоть омеги раскрывалась, принимая и обволакивая. тэхён, пригвожденный этим неистовством, выл протяжно и гортанно, его острые когти впивались в холст широкой спины, выписывая на нем кровавую вязь — немые руны одержимости и боли. островок из запахов и тканей, пахнущий острой корицей и тягучим коньяком вперемешку со свежим дождём и тёмным мёдом, было повержено в хаос. подушки сброшены на пол, одеяло свисало, как побежденное знамя. в самом центре этого урагана тэхён лежал, запрокинув голову, и его глаза — не просто возбужденные, а лихорадочно-яркие, с каким-то хищным, опьяненным блеском — не отрывались от лица чонгука. это был вызов, молитва и торжество в одном взгляде. ритм не замедлялся, становясь только грубее, властнее. тяжелые, налитые жаром яйца альфы с глухим, пошлым звуком шлепались о влажную кожу ягодиц, каждый раз заставляя все тело омеги вздрагивать. и из сорванного, беззвучного на мгновение рта тэхёна вырывалось нечто среднее между всхлипом и рыком — хриплый, надорванный звук, в котором не было ничего человеческого, только чистая, животная отдача стихии, их настигшей. чонгук склонился к омеге, выцеловывая чувственные, пухлые вишнёвые губы, ещё горячие от их голодных поцелуев, в которых языки не танцевали, а сражались за первенство, за каждый вздох. отступив на миг, он провёл мокрую дорожку поцелуев по уголку рта, по резцу челюсти, по тонкой струнке шеи. его руки мягко, но неумолимо закинули смуглое, стройное бедро омеги себе на плечо, открывая взгляду и губам сокровенное. там, в полумраке, сияла влагой призывно сжимающаяся розовая дырочка, источающая густой, медовый аромат его смазки. чонгук, не в силах удержаться, провёл плоским, горячим языком по дрожащему входу, собирая солоновато-сладкий нектар, заставляя всё тело тэхёна выгнуться в немом вопле. довольно ухмыльнувшись в кожу его бедра, он услышал ответ — низкое, глубокое, удовлетворённое урчание, вибрирующее в груди тэхёна. его омега, его муж, ластился к нему сейчас, как маленький, но жадный волчонок, потираясь щекой о его плечо, требуя всего его внимания, всего его огня, всего его без остатка. всё произошло в одно мгновение. альфа, упиваясь вкусом, лишь глубже толкнул язык в узкие, пылающие стенки, намереваясь выпить до дна этот опьяняющий нектар, как вдруг — его грубо, с неожиданной силой отпихнули прочь. мир перевернулся. прежде чем он успел осознать, его мощное тело швырнули на смятую простыню, лишив веса и опоры. над ним возвышался тэхён, и в его глазах бушевала не омежья покорность, а дикая, первозданная буря. одной сильной рукой он зафиксировал крепкие, бледные бёдра альфы, заведя их себе за спину с пугающей лёгкостью. пальцы другой, щедро смазанные его собственной, обильной влагой, скользнули к запретному теперь входу чонгука. чонгук вздрогнул, когда палец, покрытый тёплой, скользкой смазкой самого тэхёна, грубо нарушил его границы, проникнув внутрь. он рванулся, пытаясь вырваться, брыкаясь и упираясь, но захват был железным. и сквозь удушье доминантных феромонов он почуял знакомую, но чудовищно искаженную ноту — ту самую, что в иные дни звала его заботиться и защищать. теперь она требовала сдаться, признать власть того, кто сейчас с вызовом смотрел на него сверху, вводя второй палец с тихим, влажным звуком. это был не бунт. это был переворот. — детка, что ты творишь? — хрипло вырвалось у чонгука, но вопрос повис в воздухе, не найдя адресата. перед ним был не его омега. в глазах тэхёна горели алые всполохи — дикий, нечеловеческий свет, свидетельствующий только об одном: рассудок давно уступил место чему-то древнему и неумолимому. его сущность требовала одного — валить альфу, доминировать, втрахивать его в мягкую, уже жаркую от их тел постель до потери сознания, до полного стирания границ. чонгук попытался отстраниться, уйти от этого юркающего, требовательного языка, но тщетно. язык омеги был повсюду — он не просто ласкал, он трахал его растянутую, чувствительную дырку, настойчиво входя и выходя, одновременно испивая оттуда их смешанные соки — солёную смазку чонгука и его собственную, едва уловимую теперь влагу. каждый ловкий толчок жгучего языка был насмешкой, вызовом и утверждением новой, перевёрнутой иерархии, где альфа лежал на спине, а омега пировал над ним. острые, мелкие зубы впивались в кожу, оставляя на теле альфы алеющие печати. это были не просто укусы — это были метки принадлежности, немые, но огненные послания всей стае. мой,— кричала каждая ранка. мой вожак, мой альфа, моя плоть, моя добыча, которую я сам себе выбрал. чтобы никто — особенно юные, пахнущие весной и тоской омеги, что невольно обмазывались слюной при одном его появлении, — не смели даже мыслью коснуться того, кто принадлежит ему, тэхёну. а сам тэхён, не отрываясь, языком продолжал свою сладкую пытку. каждый ловкий, безжалостный толчок во влажную, уже покорную плоть был рассчитан на то, чтобы довести чонгука до самого края. и против собственной воли, против гордой непробиваемой сущности, из груди альфы вырывались стон за стоном — низкие, безудержные, оглушительные. эти звуки, полные отчаяния и наслаждения, были такими громкими, что, казалось, их могли уловить лишь ветер да, возможно, члены стаи, ушедшие сейчас на охоту. в их отсутствии лесная поляна и логово остались без двух своих столпов — без вожака, и без его мужа, второго вожака, чья власть сейчас утверждалась столь дерзким и неожиданным образом. руководство же охотой легло на плечи хосока — альфы, младшего брата чонгука, который, возможно, даже не подозревал, какую тихую революцию переживает в это самое мгновение его старший брат. бурно, с надрывным стоном, кончив от грубых и безжалостных ласк омеги, чонгук на миг ощутил пустоту и усталость, в которых попытался ухватиться за рассудок. инстинкт альфы, уязвлённый и смущённый, рванулся на поверхность — он попытался перевернуться, сменить позицию, взять контроль в свои руки. но его попытка с треском провалилась. прежде чем его мышцы успели напрячься для рывка, тэхён, с почти обидной лёгкостью, сильными руками перевернул его на живот. мир снова сменил ориентацию. теперь чонгук оказался в классической, унизительно подчинённой позе — на коленях, с вынужденно выпяченными округлыми ягодицами, которые тут же оказались в теплой власти ладоней омеги. тэхён с глухим, довольным звуком принялся мять упругую плоть альфы в своих руках. его пальцы впивались в мышцы, нежно и в то же время требовательно разминая их, заставляя чонгука вздрагивать от возмущения и — что было хуже всего — от нарастающего, безудержного удовольствия. волны чувствительности, уже разбуженные недавним финишем, снова накатывали, горячие и неотвратимые. и в этом чонгук, стиснув зубы, не мог солгать сам себе: в этом глумливом, доминантном прикосновении была своя жгучая сладость, которой он, его непреодолимая гордость, не мог не желать, даже ненавидя. горячие, влажные губы прижались к его взмокшей спине, оставляя на коже нежные, но требовательные поцелуи-укусы. тэхён прижал его к своей груди, и чонгук почувствовал каждый удар сердца омеги сквозь собственную спину — быстрый, ликующий пульс. затем — давление, огромное и неумолимое. тэхён, не спеша, но и не колеблясь, приставил свой огромный член, увитый прожилками и узорчатыми венами, к дрожащему входу между бедер альфы. чонгук замер, затаив дыхание, а жалобный всхлип, сорвавшийся с его губ, был полон противоречий — мольбы и вызова, отчаяния и ожидания. услышав этот звук, тэхён на мгновение застыл. но лишь на мгновение. затем, подавив в себе резкий порыв, он вошел медленно, с мучительной, почти невыносимой аккуратностью. горячая, узкая плоть альфы облепила его со всех сторон, туго и жгуче. из груди чонгука вырвался рык — блаженный, насыщенный наслаждением, и в то же время протестующий, полный глухого недовольства таким порабощением. внутри самого тэхёна, в самой его глубине, где таилась истинная, неукротимая сущность, разлилось густое, тёплое удовлетворение. его альфа, его гордый, необузданный вожак, не просто подчинился — он склонился. не просто принял, а встал на колени перед его волей, перестав брыкаться и отрицать очевидное. и теперь эта власть, тяжёлая и сладкая, лежала в его ладонях, как награда, как доказательство: именно он, тэхён, смог накинуть узду на бурлящую стихию чонгука и усмирить её. это обладание было полнее любой физической связи — это было торжество духа над духом, воли над волей. тэхён, порывисто перевернув чонгука на спину, застыл на мгновение, чтобы голодными глазами впитать эту картину. под ним лежал его альфа — затраханный до предела, до самой грани сознания, с размытым взглядом и полуоткрытыми губами. и он… он так правильно смотрелся. именно так — растрёпанный, покорённый, принадлежащий лишь ему. в его руках. в тесном гнезде, которое тэхён собственноручно свил из мягчайших тканей одежды мужа, припасённых шкур и запахов, смешавшихся в один — их общий. не в силах больше сдерживаться, он наклонился, и их рты встретились в жадном, неистовом поцелуе. языки сплелись, не танцуя, а сражаясь, исследуя, отнимая друг у друга каждый вздох, каждый стон, который тут же рождался глубоко внутри от его резких, грубых толчков. кровать — новая, привезённая из города, символ какой-то другой, далёкой жизни — отчаянно, с противным скрипом качалась в такт, протестуя против этой дикой, всепоглощающей страсти, что грозила разнести её в щепки. но ничто уже не могло их остановить. только этот ритм, только это слияние, только этот вкус друг друга на губах. тэхён, будто жрец, читающий мантру, водил кончиком носа по пьянящему рельефу тела под собой. каждое движение было медленным, глубоким вдохом, погружением в чистую, острую эссенцию альфы — его солоноватый пот, тёплая кожа, сокровенный, терпкий запах, который сейчас был гуще и откровеннее, чем когда-либо. затем, с животной настойчивостью, он прижимался к нему щекой. колючая щетина терлась о твёрдый бицепс, гладкую поверхность грудной клетки, оставляя невидимые, но жгучие полосы. это был не знак нежности. это было заявление, тихое и беспощадное. его собственный, пахнущий дождём и тёмным мёдом запах переплетался с запахом чонгука, ткущий новую, единую ауру. потому что где-то в самой глубине, в первозданных уголках своей сущности, тэхён носил одно незыблемое правило: то, что его, — неприкосновенно. а чонгук, со всем своим буйством, своей силой, своей теперь такой податливой властью, был его самым главным, самым ценным сокровищем. и эти нежные, шершавые прикосновения щекой были самой надёжной печатью, самой чёткой границей, которую никто не смел переступить. не останавливая своего движения, доведя ритм до точки, где мир для чонгука сузился до белого шума и размытого потолка над головой, тэхён наконец позволил себе реванш. с низким, победным стоном он вышел из податливого, горячего владения, и собственное, белесое семя выплеснулось на разморенное тело альфы, отметив его теплыми, влажными полосами от живота до грудной клетки. не теряя ни секунды, тэхён склонился снова. его язык, длинный и обжигающе горячий, провёл по собственной, только что оставленной метке. он облизывал, собирая семя с соляной кожи чонгука, движением медленным и нарочито чувственным — от дрожащего основания шеи, по грудным мышцам, вниз, к еще пульсирующему животу, к самому паху. на его губах играла дикая, самодовольная усмешка. и в этот момент слабость альфы оказалась обманчива. чонгук, всё еще лежащий в изнеможении, закинул тяжелые руки на его, тэхёна, плечи. тонкие, но сильные пальцы вплелись в смоляные, влажные от пота волосы и с непререкаемой силой притянули голову омеги вниз. их рты сошлись в новом поцелуе — необузданном, солёном на вкус от слёз, пота и семени, полном вызова и полной, абсолютной отдачи. в этом жесте, в этом поцелуе, чонгук не просто принимал — он вверял себя. снова и полностью. в эти самые руки, что только что так безжалостно им владели. — в следующую твою течку, — самодовольно усмехнувшись, альфа толкнул язык за щеку, — я тебя затрахаю до полусмерти. тёплое дыхание омеги коснулось его уха, а губы почти слились с хрящом. — тогда в следующий твой гон, — прозвучал тихий, но чёткий шёпот, — я тебя выебу в ноль. — и тут же острые зубы нежно впились в ту же чувствительную точку, вырывая у альфы непроизвольный, сдавленный стон. — договорились, — прорычал чонгук, и в его голосе звучала не просто готовность, а жгучее нетерпение. он не стал ждать ответа, а сам вовлёк тэхёна в новый поцелуй — голодный, безрассудный и нетерпимый, в котором уже кипели отголоски их будущих битв за первенство.