Инь и Ян: Выход из тени

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Именно столько времени прошло с того момента, как двери телетрапа в аэропорту Инчхон закрылись, отрезав Аню от Чонгука. Мир, как и ожидалось, взорвался. Фотография их поцелуя на фоне вспышек камер стала вирусной за считанные минуты, облетев все таблоиды планеты. Акции HYBE сначала нервно дрогнули вниз, а затем, к шоку аналитиков, взлетели на несколько пунктов вверх — искренность и дерзость макнэ вызвали небывалую волну уважения даже у самых консервативных критиков. Правила игры действительно изменились. Но за триумфальными заголовками и рекордными сборами первых концертов в Америке скрывалась другая, изматывающая реальность. Реальность часовых поясов, нестабильного интернета, хронического недосыпа и мучительной, вытягивающей жилы тоски. Аня сидела в глубоком кожаном кресле на последнем этаже пятизвездочного отеля «Aman Tokyo», гипнотизируя взглядом огни ночного мегаполиса за панорамным окном. В руке она лениво покачивала бокал с терпким бордо. На ней не было ничего, кроме огромной черной футболки Balenciaga — той самой, которую она тайком вытащила из чемодана Чонгука в утро его отлета. Попасть сюда было сложнее, чем проникнуть в Форт-Нокс. Когда Аня поняла, что еще одна неделя без него просто сведет ее с ума, она купила билет на первый же рейс до Токио. Но как сюрпризом пробраться в президентский люкс мировой звезды, охраняемый лучше, чем покои императора? Пришлось использовать старые связи. Менеджер Ходжин, с которым они вместе прошли через ад медийных скандалов в прошлом, сдался не сразу. «Аня, ты с ума сошла? Служба безопасности меня уволит!» — шипел он в трубку. Но Аня знала его слабости. Пакет эксклюзивных зерен ямайского «Блю Маунтин», обещание поговорить с акционерами о его премии и один очень веский аргумент: «Ходжин, если он не выспится нормально хотя бы одну ночь, он рухнет на сцене во время соло. Ты видел его мешки под глазами?» Ходжин сдался. Он лично провел ее через служебный лифт для персонала прямо в пентхаус, отдав дубликат магнитной карты, и сбежал, перекрестившись. Экран телефона, лежащего на стеклянном столике, загорелся. Аня поставила бокал и потянулась к аппарату. Чонгук (23:14): Я в гримерке. Третий день в Tokyo Dome — это смерть. Мои ноги превратились в желе. Чонгук (23:15): Хочу к тебе. Эта кровать в отеле размером с аэродром, я ненавижу на ней спать один. Чонгук (23:16): Скучаю так, что физически больно, малыш. Аня прикусила губу, чувствуя, как сжимается сердце от его слов. Она быстро набрала ответ, стараясь сохранить деловой тон. Аня (23:17): Бедный мой Гуки 💔 Тебе нужно в горячую ванну и спать. Выпей снотворное, если совсем никак. А я тут схожу с ума с документами. Через четыре часа экстренный совет директоров в Сеуле, инвесторы рвут на части из-за нового квартального отчета. Ответ пришел почти мгновенно. Чонгук (23:18): Не перерабатывай. Ты забываешь есть, я знаю. Могу я прислать голосовое? Просто хочу услышать твой голос перед сном. Аня улыбнулась, чувствуя себя самой коварной женщиной на свете. Аня (23:19): Не могу говорить, сижу в переговорной с юристами. Напишу, как закончу. Люблю тебя. Езжай в отель. Она отложила телефон и перевела взгляд на часы. Должен быть с минуты на минуту. Аня приглушила центральный свет, оставив лишь мягкую подсветку у бара и торшер в углу гостиной. Воздух в номере уже успел пропитаться легким ароматом ее духов — ваниль и сандал. Она подтянула под себя ноги, поправила край футболки, едва прикрывающий бедра, и замерла в ожидании. Тишину разорвал щелчок электронного замка. Дверь тяжело открылась, и в коридоре загорелся свет. Аня затаила дыхание. Послышался глухой звук — это Чонгук бросил на пол тяжелую спортивную сумку. Затем тихий, болезненный стон. Он стянул куртку, даже не удосужившись повесить ее на крючок, и просто бросил поверх сумки. Шаги по толстому ковру были тяжелыми, шаркающими. Он шел в гостиную, как зомби, стягивая на ходу черную маску и кепку. Он остановился на границе света и тени. Его волосы были влажными после душа в гримерке и торчали в разные стороны. Под глазами залегли темные тени, а плечи поникли так, словно на них покоился вес всего мира. Три часа непрерывных танцев, живого вокала и бешеной энергетики перед пятидесятитысячной толпой выжали из него все соки. Чонгук поднял руку, чтобы потереть шею, и вдруг замер. Его ноздри дернулись. Он втянул воздух раз, затем другой. Спина мгновенно выпрямилась, как от удара током. Аня сидела в кресле совершенно неподвижно, наблюдая за тем, как меняется его лицо. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по полумраку гостиной, наткнулся на кресло и остановился. Чонгук моргнул. Один раз. Второй. Он явно решил, что у него начались галлюцинации от переутомления. — Совет директоров перенесли, — тихо произнесла Аня, и ее голос прозвучал в тишине номера громче выстрела. Чонгук перестал дышать. Его глаза, секунду назад мутные от усталости, внезапно расширились и потемнели так стремительно, что радужка полностью затопила белок. — Аня?.. — его голос был хриплым, сорванным после концерта. Он сделал неуверенный шаг вперед, словно боясь, что мираж растает. Она грациозно поднялась с кресла, поставив бокал на столик. Край его футболки скользнул по ее бедрам. — Привет, мировая... Она не успела договорить. Усталость, тяжесть в ногах, вымотанность — всё это исчезло за долю секунды, сметенное колоссальным выбросом адреналина. В три широких, хищных шага Чонгук пересек комнату. Он врезался в нее, сгребая в охапку с такой отчаянной силой, что выбил воздух из ее легких. Его руки железным кольцом сомкнулись на ее талии, отрывая от пола. Аня тихо вскрикнула, инстинктивно обхватывая его торс ногами и цепляясь пальцами за его широкие плечи. — Боже... Боже, ты здесь! Ты настоящая! — судорожно выдыхал он, утыкаясь носом в изгиб ее шеи. Он вдыхал ее запах шумно, жадно, как человек, вынырнувший на поверхность после минутного пребывания под водой. — Ты лгунья. Ты маленькая, бессовестная лгунья! — Я хотела сделать сюрприз, — прошептала она, путаясь пальцами в его волосах. Чонгук отстранился лишь на пару сантиметров, чтобы посмотреть на нее. Его грудь тяжело вздымалась. В глазах горел первобытный, собственнический огонь, смешанный с абсолютным обожанием. — Я убью Ходжина, — прохрипел он. — А потом я убью тебя. Но сначала... Он не дал ей ответить. Его губы обрушились на ее рот с яростью изголодавшегося зверя. Это не был нежный поцелуй-приветствие. Это была катастрофа. Столкновение двух комет. Его язык властно вторгся за линию ее губ, сминая их, подчиняя себе. Он целовал ее грубо, жадно, кусая нижнюю губу и тут же зализывая укус. Аня застонала прямо ему в рот, чувствуя на языке вкус его пота, кофе и какой-то безумной, искрящейся энергии. От той собранной бизнес-леди, что писала ему сообщения десять минут назад, не осталось и следа. Она плавилась в его руках, отвечая на поцелуй с не меньшим отчаянием. Три недели без него превратили ее саму в оголенный нерв. Не прерывая поцелуя и всё еще держа ее на весу, Чонгук развернулся и вслепую пошел в сторону спальни. Он врезался бедром в косяк, глухо ругнулся сквозь зубы, но даже не подумал замедлить шаг. Переступив порог спальни, он швырнул ее на огромную, идеально застеленную кровать. Аня пружинисто отскочила от матраса, ее волосы рассыпались по белоснежным подушкам. Чонгук навис над ней, тяжело дыша. Его взгляд скользнул по ее фигуре, затянутой в его собственную футболку. Ткань задралась высоко, обнажая стройные бедра. — Ты носишь мои вещи, — рыкнул он, и этот факт, казалось, свел его с ума окончательно. Одним резким движением он стянул через голову свое худи, отбрасывая его куда-то в темноту. Затем взялся за пряжку ремня. Металл звякнул в тишине. Аня завороженно смотрела на то, как лунный свет из окна выхватывает рельеф его мышц и черную вязь татуировок на правой руке и груди. За эти три недели он стал еще суше, еще рельефнее. Каждое движение было наполнено хищной, опасной грацией. Аня приподнялась на локтях, ее глаза потемнели от желания. — Сними это с меня, — прошептала она, бросая ему вызов. Чонгуку не нужно было повторять дважды. Он запрыгнул на кровать, нависая над ней на четвереньках, как хищник над добычей. Его руки скользнули под край футболки, горячие ладони обожгли кожу на ее животе. Аня вздрогнула и выгнула спину. Он стянул с нее футболку одним рывком и отбросил в сторону. Секунду он просто смотрел на нее, обнаженную, разметавшуюся на его кровати, и его кадык тяжело дернулся. — Три недели, — прошептал он сбившимся голосом. — Я три недели засыпал в пустых кроватях. Я думал, что свихнусь. — Я здесь, Гуки. Я с тобой. Он рухнул на нее, прижимая своим тяжелым, пылающим телом к прохладным простыням. Его губы обжигали. Он покрывал лихорадочными, жадными поцелуями ее шею, ключицы, спускаясь к груди. Каждое прикосновение его языка, каждый укус, оставляющий на ее коже легкий саднящий след, кричали об одном: он изголодался. Эта разлука, пусть и короткая в масштабах их судеб, стала для него физической пыткой, и сейчас он дорвался до своего единственного лекарства. Аня прерывисто дышала, выгибаясь навстречу его губам. Ее руки скользнули по его широкой спине, оглаживая напряженные мышцы, влажные от пота. Она чувствовала каждую клеточку его тела, каждый судорожный вдох. — Гуки... — выдохнула она, когда его пальцы скользнули по внутренней стороне ее бедра, находя самую чувствительную точку. Он не ответил словами. Вместо этого он посмотрел ей в глаза — взгляд темный, глубокий, лишенный всякого самоконтроля. Одним безошибочным, выверенным движением он довел ее до грани, заставляя тихо, сладко вскрикнуть. Аня вцепилась ногтями в его плечи, чувствуя, как перед глазами плывет комната. Чонгук избавился от остатков своей одежды с такой скоростью, словно она горела на нем. Прохладный воздух кондиционера коснулся их разгоряченных тел, но уже в следующую секунду Чонгук навис над ней, раздвигая ее колени. Он вошел в нее резко, глубоко, до самого конца. Оба издали синхронный, задушенный стон. Ощущение того, как они снова становятся одним целым после недель пустоты, было настолько оглушительным, что у Ани на глаза навернулись слезы. Она обхватила его ногами за талию, притягивая к себе так близко, как только возможно, желая стереть даже миллиметр пространства между ними. — Моя... — хрипло выдохнул Чонгук, упираясь лбом в ее лоб. — Моя Аня. Он начал двигаться. Сначала медленно, давая им обоим осознать реальность происходящего, впитать это чувство. Но адреналин и накопившаяся тоска быстро взяли свое. Его толчки стали быстрее, жестче, отчаяннее. Кровать тихо скрипела в такт его движениям, а тишину огромного токийского пентхауса нарушали лишь влажные шлепки тел и их сбивчивое дыхание. Аня полностью потерялась в этом ритме. Она отвечала на каждый его толчок, отдаваясь ему без остатка. В его движениях была жадность собственника, но одновременно с этим — невероятная, пульсирующая любовь. Он словно пытался выжечь из ее памяти каждую ночь, которую она провела без него, и стереть из своей души те часы одиночества в чужих отельных номерах. Темп нарастал. Чонгук переплел их пальцы, прижимая ее руки к подушкам по обе стороны от ее головы. Его мышцы напряглись до предела, на шее вздулась венка. — Смотри на меня... — потребовал он сквозь зубы. Аня распахнула затуманенные глаза. — Я так люблю тебя, — прошептала она, и эти слова стали спусковым крючком. Чонгук сорвался первым. С глубоким, рычащим стоном он вбился в нее в последний раз, замирая, когда волны мощного оргазма прокатились по его телу. Аня последовала за ним секундой позже, вскрикивая его имя, когда сладкая судорога скрутила низ живота, разлетаясь по венам тысячами искр. Несколько долгих минут они лежали неподвижно. Чонгук рухнул на нее, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Его сердце билось так громко и быстро, что Аня чувствовала эти удары своей грудной клеткой. Она нежно гладила его по влажным волосам на затылке, успокаивая, возвращая в реальность. Наконец, он с трудом перекатился на спину, увлекая ее за собой и укладывая себе на грудь. Он обнял ее обеими руками, укрывая их краем смятого одеяла. — Боже... — выдохнул он в потолок, и в его голосе слышалась пьяная, счастливая улыбка. — Я думал, что умер на сцене. Оказывается, я просто ждал воскрешения. Аня тихо рассмеялась, целуя его в ключицу. — Твое выступление было потрясающим. Я смотрела прямую трансляцию в самолете. Чонгук перевел взгляд на нее. Его пальцы лениво вычерчивали узоры на ее обнаженном плече. — Так значит, экстренный совет директоров? Инвесторы рвут на части? — хмыкнул он, приподнимая бровь. — Ну, совет директоров действительно был в графике, — с невинным видом ответила Аня, проводя пальцем по его груди. — Я просто перенесла его на следующую неделю. А потом купила билет, взяла такси из Нариты и подкупила Ходжина. — Чем ты его подкупила? — рассмеялся Чонгук. — Он же трусиха. Он боится нашего безопасника как огня. — Кофе «Блю Маунтин» и обещание выбить ему премию. Чонгук откинул голову на подушку и разразился тем самым глубоким, искренним смехом, которого Аня не слышала с самого Сеула. Смех вибрировал в его груди, отдаваясь в ее теле теплом. — Напомни мне никогда не вести с тобой переговоры, — отсмеявшись, сказал он и крепче прижал ее к себе. — Ты опасная женщина. — Я женщина, которая знает, что ее мужчине нужно выспаться, — Аня стала серьезной. Она провела ладонью по его щеке, стирая следы усталости. — Ты вымотан, Гуки. У тебя мешки под глазами. Как твои колени? Он тяжело вздохнул, и на мгновение маска суперзвезды спала, обнажая просто уставшего парня. — Ноют. Хореография для нового альбома просто убийственная. А на стадионах приходится бегать от края до края, чтобы каждый фанат мог меня увидеть. Но... — он замялся, глядя ей в глаза, — когда я выхожу на сцену и слышу их крики... это того стоит. Я просто скучал по тебе. Слишком сильно. — Я знаю, — она поцеловала его в нос. — И я буду приезжать. Я обещала тебе, помнишь? Расстояние — это просто география. Мы найдем способ. Я буду красть тебя у твоего расписания, я буду врываться в твои гостиничные номера в Токио, в Лондоне, в Нью-Йорке. Ты не отделаешься от меня так легко. В глазах Чонгука вспыхнула такая безграничная нежность, что у Ани перехватило дыхание. — Я и не хочу отделываться, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Ты — мой лучший сюрприз в жизни. Они пролежали в тишине еще около часа. Адреналин от встречи окончательно спал, уступив место мягкой, тягучей усталости. Аня слышала, как дыхание Чонгука становится всё более ровным и глубоким. Но вдруг его желудок издал громкий, предательский урчащий звук. Аня прыснула от смеха. Чонгук недовольно застонал, не открывая глаз. — Я не ел с обеда, — пробормотал он обиженно. — Менеджер отобрал у меня рамён перед концертом, чтобы я не отек. Изверг. — Кажется, пришло время воспользоваться привилегиями президентского люкса, — Аня потянулась за своим телефоном и футболкой Чонгука. — Что хочет заказать мировая звезда в два часа ночи? Он приоткрыл один глаз, хитро блеснув им в полумраке. — Стейк. И ведерко мороженого. И еще одну порцию тебя на десерт. Через сорок минут они сидели прямо на полу гостиной, завернувшись в белые отельные халаты. Перед ними на стеклянном столике стояли тарелки с превосходным мраморным мясом, картофелем фри и слегка подтаявшим шоколадным мороженым. За окном мерцал огнями неспящий Токио, а в номере было тепло, уютно и невероятно спокойно. Чонгук ел с аппетитом проголодавшегося подростка, забавно надувая щеки. Аня смотрела на него, попивая вино, и чувствовала, как внутри разливается абсолютное счастье. Да, этот год будет сложным. Да, впереди их ждут перелеты, разница во времени, папарацци и усталость. Но если они могут вот так сидеть на полу в чужом городе, есть картошку фри в два часа ночи и смеяться над тем, как Ходжин трясся от страха у лифта — они точно справятся со всем. Когда тарелки опустели, Чонгук откинулся на спинку дивана и потянул Аню к себе на колени. Он обнял ее со спины, положив подбородок ей на плечо, и посмотрел в окно на огни Токийской телебашни. — Спасибо, что приехала, — сказал он тихо и абсолютно серьезно. — Ты даже не представляешь, сколько сил ты мне дала. Завтра я разорву этот Токио Доум. — Я верю в тебя, Гуки. Всегда верила. Он закрыл глаза, вдыхая аромат ее ванильных духов. И впервые за три недели погрузился в глубокий, спокойный сон без сновидений, зная, что его самое главное сокровище находится прямо здесь, в его руках.