Боль жизни ведёт не по той дорожке... Или может ты?

Дарк не спал вторую ночь подряд. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как общежитие живёт своей ночной жизнью: где-то капала вода из незакрытого крана, за стеной мерно храпел сосед, этажом выше двигали стул — медленно, с протяжным скрипом. Звуки складывались в привычную симфонию, к которой Дарк давно привык. Как и к бессоннице… Она появилась ещё в школе — незваная, нежеланная, но на удивление постоянная, из-за вечного пренебрежения лечь спать в угоду играм или еще не убитому желанию учиться. Тогда Дарк понял простую вещь: ночь — это свобода. Ночью никто не смотрит на тебя оценивающе, не ждёт правильных ответов на глупые вопросы, не требует быть нормальным. Ночью можно просто лежать, смотреть в потолок и не притворяться. Можно в чате с рандомами не сдерживаться. Можно сбросить маску, которая за день прирастает к лицу так, что вечером её приходится отдирать почти с мясом. Сейчас ночью он позволял себе думать о том, о чём не разрешал себе думать днём. О Чоусене. Это было глупо. Неправильно даже. Наверное, даже немного опасно — но Дарк ничего не мог с собой поделать. Чоусен поселился у него в голове без спросу, как бездомный кот, которого не звали, но который пришёл и остался. Дарк прокручивал в голове его движения, слова, случайные взгляды — те, что Чоусен бросал на него в столовой, в аудитории, в коридоре, и тут же отводил, стоило Дарку заметить. Он коллекционировал эти моменты, как другие коллекционируют марки или монеты, — бережно, почти благоговейно, складывая в воображаемую шкатулку где-то глубоко внутри памяти. И Чоусен застрял в нём занозой — маленькой, зудящей, которую невозможно вытащить, не оставив раны. Да и не хотелось её вытаскивать. Потому что без неё внутри стало бы пусто и непонятно, чем эту пустоту заполнять. Дарк пробовал — отвлекался на учёбу, на книги, которые считал бессмысленными, на глупые разговоры с однокурсниками, — но ничего не помогало. Чоусен всегда возвращался. Особенно по ночам. Где-то далеко, этажом ниже, он, наверное, тоже не спал. Дарку хотелось в это верить — не потому, что он желал Чоусену бессонницы, а потому, что сама мысль о том, что они оба бодрствуют в этой огромной спящей коробке, делала его чуть менее одиноким. Около часа ночи раздался крик. Дарк сначала подумал, что ему показалось. Воображение у него было богатое, услужливое — оно часто дорисовывало то, чего не было на самом деле: шаги в пустом коридоре, чей-то шёпот за стеной, голос отца, хотя он не звонил уже полгода. Но звук пришёл снова — глухой, надрывный, выдирающийся из горла с такой силой, будто кричащему не хватало воздуха. Дарк сел на кровати. Сердце ёкнуло — не от страха, а от узнавания. Это был голос Чоусена. Он не думал. Вообще. Отключил голову — ту часть мозга, которая отвечала за рациональность, за последствия, за “Дебил, а что ты ему скажешь, когда войдёшь?”. Просто встал, натянул пижамные штаны — было плевать, как он выглядит, — и вышел в коридор босиком. Пол обжёг ступни холодом, но Дарк не заметил. Он чувствовал только, как внутри разрастается что-то огромное, горячее, почти удушающее. Беспокойство. Страх. И злость — глухая, первобытная — на того, кто посмел напугать Чоусена. Даже если этим “кем-то” была его собственная фантазия. У двери крик повторился — теперь ближе, громче, и от него у Дарка сердце выпрыгнуло. Соседняя дверь приоткрылась. В щель высунулось заспанное, помятое лицо парня — Дарк даже не помнил, как его зовут, хотя учились они в одной группе. — Чего орёт? — спросил он сипло. — Вторую ночь уже. Спать невозможно. — Иди спать. Я разберусь. — ответил Дарк. Не грубо. Скорее устало. Так устало, что парень только моргнул и закрыл дверь, не сказав больше ни слова. Наверное, что-то в лице Дарка подсказало ему, что спорить не стоит. Дарк остался один в полумраке коридора. Одинокая лампочка под потолком мигала, как нервный тик. Он протянул руку к ручке — заперто. Тогда он вытащил из кармана старую пластиковую карту, ту самую, что давно перестала быть кредитной, но отлично справлялась с дешёвыми общажными замками. Руки не дрожали — удивительно, учитывая, как колотилось сердце. Пара движений, короткий щелчок — и дверь подалась. В комнате было темно, только прямоугольник тусклого оранжевого света от уличного фонаря лежал на полу, разрезая пространство пополам. Пахло кофе — тем самым из Пятёрочки по акции, этот запах мало с чем спутать можно, но Чоусен пил эту “дрисню” по мнению Дарка, литрами — и чем-то ещё, едва уловимым: тревогой, потом, страхом. Только странно, что этот страх пах ели уловимо горькими нотками. Чоусен лежал на боку, сжавшись в комок, подтянув колени к груди. Одеяло сползло на пол, подушка сбилась в изголовье. В свете фонаря его лицо было почти серым, лоб блестел от пота, а губы — искусанные, потрескавшиеся — что-то беззвучно шептали. Иногда с губ срывался то ли стон, то ли всхлип, и тогда плечи Чоусена вздрагивали, как от удара током. Дарк замер у кровати. “Кто тебе снится? Что тебя так пугает?” — прошло в мыслях как резко начавшийся пожар. Чоусен выглядел маленьким. Хрупким как ваза. Совсем не тем язвительным, колючим парнем, который днём отмахивался от него в столовой. Тот Чоусен был крепостью с опущенным мостом и пушками, нацеленными на любого, кто попытается подойти слишком близко. Этот — дрожащий, бормочущий во сне, с мокрыми от слёз ресницами — был кем-то другим. Кем-то, кого Дарк не знал, но отчаянно хотел защитить… или захватить. Он сел на край кровати — осторожно, почти нежно, чтобы не скрипнули пружины. Матрас прогнулся под его весом, и Чоусен на секунду затих, будто почувствовал чужое присутствие. Но не проснулся. Дарк замер, задержав дыхание, чувствуя себя преступником на месте преступления. Но он не делал ничего плохого. Он просто был здесь. Просто смотрел. Просто ждал. Это ведь нормально, когда друг беспокоится. Чоусен дёрнулся, выдохнул хрипло — и затих. Дыхание постепенно выровнялось, лицо разгладилось. Кошмар отпустил его — ненадолго, на час, может, на два, — но отпустил. Дарк сидел почти полтора часа. Не двигался, не включал свет, не касался. Просто смотрел — на спутанные волосы, в которых запутался свет фонаря; на синеватые тени под глазами, похожие на синяки; на искусанные губы, которые иногда вздрагивали во сне. Он чувствовал себя хищником, застывшим перед броском, — но бросаться было некуда. Жертва и так была его. Или он сам был её жертвой. Дарк уже не понимал, где заканчивается приятность общения и начинается что-то другое — более глубокое, более тёмное, почти невыносимое в своей нежности и страхе потерять. Когда дыхание Чоусена стало ровным, по-настоящему спокойным, Дарк позволил себе выдохнуть. Плечи, всё это время напряжённые, как струны, медленно отпустило. Боль в спине, которую он не замечал, вдруг напомнила о себе — он слишком долго сидел в неудобной позе, боясь пошевелиться. В темноте он протянул руку. Медленно, почти торжественно. Пальцы зависли в сантиметре от лица Чоусена. Дарк не коснулся — провёл пальцами по воздуху, обводя контуры: линия скулы, изгиб подбородка, мягкая впадина под нижней губой. Он знал, что это неправильно. Знал, что Чоусен, проснись он сейчас, влепил бы ему пощёчину и вышвырнул бы из комнаты. Но ничего не мог с собой поделать. “Если бы ты знал, — подумал он, — как я смотрю на тебя, когда ты не видишь”. Он убрал руку. Встал. Подошёл к окну, глядя на пустую улицу. Там, внизу, мокрый асфальт блестел в свете фонарей, и одинокий голубь сидел на карнизе соседнего дома. До рассвета оставалось часа три. Дарк мог уйти сейчас — вернуться к себе, лечь в холодную постель, сделать вид, что ничего не было. Но не ушёл. Потому что боялся: Чоусен снова начнёт кричать. И — если честно, если совсем честно, — потому что не хотел оставлять его одного. Даже когда тот не просил и когда Чоусен не знал, что он здесь.

***

Чоусен проснулся в три часа. Дарк почувствовал это за секунду до того, как тот открыл глаза, — по тому, как изменился воздух в комнате. Он стал плотнее, напряжённее. Чоусен дёрнулся, сел на кровати, и его глаза — тёмные, расширенные от ужаса, ещё не до конца проснувшиеся — заметались по комнате, пока не наткнулись на Дарка. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на него в ответ. Спокойно. Даже слишком спокойно для человека, который только что два часа просидел на чужой кровати без разрешения. — Дарк?.. Ты охренел? Голос был хриплым, сорванным — то ли после крика, то ли после долгого молчания. Но в нём уже прорезалось привычное раздражение, и Дарк мысленно выдохнул: Чоусен возвращался к себе, к своему привычному состоянию боевой готовности. Это было хорошо. Это означало, что кошмар отступил. — Ты кричал во сне, — сказал Дарк ровно. — Соседи жаловаться начали. — И ты решил прийти? — Чоусен потёр лицо ладонями, то ли пытаясь проснуться окончательно, то ли прячась от пристального взгляда. — Ты не просыпался. Я беспокоился. — после полу минутного молчания ответил Дарк. Это была правда. Не вся, но правда. Дарк действительно беспокоился — так, как не беспокоился ни о ком и никогда. Беспокоился до дрожи в пальцах, до спазма в горле. При мысли, что Чоусену больно, страшно, одиноко в его собственной голове, у Дарка внутри всё переворачивалось, как старая мебель при землетрясении. И он ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть рядом и смотреть. Чоусен опустил руки. Посмотрел на Дарка — пристально, с тем самым выражением, которое означало, что он пытается понять, врёт тот или нет. Дарк выдержал взгляд. Врать ему не приходилось — он говорил правду, просто не всю. — И сколько ты здесь сидишь? — Неважно. — Дарк. — Часа два. Может, немного больше. Чоусен выдохнул — длинно, с присвистом, как спускает воздух проколотая шина. Откинулся на подушку и прикрыл глаза. Дарк видел, как дрожат его руки — пальцы цеплялись за одеяло, сжимали его и разжимали, сжимали и разжимали, — и как ходит кадык, когда он сглатывает. — Ты ненормальный, — сказал Чоусен тихо. — Ты в курсе? — В курсе. Они помолчали. Тишина была не враждебной, но тяжёлой, плотной, как вода на глубине. Дарк чувствовал, как между ними натягиваются невидимые нити, как воздух в комнате густеет от невысказанного. — Отпусти меня, — сказал Чоусен вдруг, и его голос стал совсем тихим, почти шёпотом. Дарк только сейчас понял, что до сих пор держит его за запястье. Когда он успел его схватить? Наверное, когда Чоусен проснулся и попытался отодвинуться. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости — крепко, но не больно, как держат птицу, чтобы не улетела, но и не раздавить. Он разжал пальцы. Не сразу — дал себе секунду, чтобы запомнить это тепло, эту дрожь, этот пульс под кожей. Частота ударов была выше нормы — сердце Чоусена всё ещё колотилось после кошмара. Или после пробуждения рядом с Дарком. Кто знает. Дарк отступил на шаг, потом ещё на один. Отошёл к окну. Нужно было расстояние. Хотя бы немного воздуха между ними, иначе он мог сделать что-то, о чём потом пожалел бы. — Ты каждую ночь так кричишь? — спросил он, глядя на улицу. Собственное отражение в стекле казалось чужим — бледное, с горящими глазами, с неестественно спокойным лицом. — Не твоё дело. — Это моё дело. Дарк повернулся. Их взгляды встретились. — Всё, что с тобой, — моё дело. Он сказал это и сам удивился, насколько это было правдой. Не эффектной фразой, не попыткой казаться значимым. Просто фактом. Таким же неоспоримым, как то, что солнце встаёт на востоке, а вода мокрая. Дарк не мог не знать. Не мог не замечать. Не мог не быть рядом — даже когда его не просили, даже когда его прогоняли, даже когда он сам себе казался безумцем. Чоусен ничего не ответил. Только посмотрел на него — долго, странно, с выражением, которое Дарк не смог расшифровать. А потом отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Дарк вышел. Закрыл дверь мягко, почти беззвучно, будто боялся разбудить не только соседей, но и что-то другое — что-то хрупкое, что только-только зародилось между ними в этой тёмной комнате. В коридоре он прислонился спиной к стене. Холод бетона через тонкую ткань футболки немного отрезвлял. Руки дрожали — не от холода, а от напряжения, которое наконец начало отпускать. Дарк посмотрел на свою ладонь — ту, что только что держала чужое запястье. На коже ещё осталось ощущение тепла и пульса. Он спрятал руку в карман, будто это могло стереть память о прикосновении. Спать не хотелось. От слова “вообще”. Он спустился на первый этаж, вышел на крыльцо. Утренний воздух был сырым и холодным, пах осенью — прелой листвой, мокрым асфальтом, дымом от чьей-то сигареты. Дарк достал пачку из заднего кармана штанов — в школьные годы корил себя за то, что оставляет их так, сейчас же был до жути благодарен себе за это. Пришлось повозиться с упаковочной плёнкой, но в итоге абсолютно новая пачка была распакована, а одна сигарета из ее содержимого была использована по назначению. Аккуратно вложил конец меж губ и зажёг. Несмотря на новые сигареты, которые он выкурит за первые 2 недели, зажигалку не менял уже как год, из-за чего она работала перебойно. Руки всё ещё дрожали, и пламя зажигалки плясало на ветру, не желая зажигать кончик сигареты. Он курил и смотрел на окно Чоусена, что любезно выходило с передней части здания. Там горел свет, маленький, тусклый — значит, не спит. Значит, сидит в своей постели, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Или ходит из угла в угол. Или снова плачет — беззвучно, чтобы никто не услышал. “Что ты прячешь, Чоусен?” — думал Дарк, затягиваясь горьким дымом. Чоусен всегда что-то прятал. Дарк чувствовал это кожей, нутром, каждой клеткой своего странного, неправильно устроенного мозга. Деньги уходили не на еду — это было понятно по тому, как редко Чоусен покупал себе что-то в столовой, да и впринцепи они часто вместе ходили закупаться в магазин, как носил одну и ту же куртку, протёртую на локтях, как штопал носки вместо того, чтобы купить новые. Но уходили на что-то — регулярно, пунктуально, будто он платил невидимый налог. Дарк не лез. Пока. Но он знал: однажды ему придётся узнать. Потому что не знать было невыносимо. Он докурил, затушил сигарету о перила, сунул окурок в пустую банку из-под колы, которую кто-то оставил на скамье. Пошел обратно, перепрыгнул через турники, прошёл через пункт вахтёрши, которой давно не было на посту, поднялся к себе. В комнате было темно и тихо, только ноутбук, оставленный на кровати, едва слышно гудел — не выключил, когда уходил. Экран погас, но вентилятор ещё работал, и этот звук был почти успокаивающим. Радовало также и то, что помимо парня и его мыслей в этой комнате никого не было. С самого начала как только заселился к нему пытались подселиться, несколько человек — сбежали через 2 недели. После этого никто и не изъявлял желание. Дарк сел на кровать, поджав под себя ноги — привычная поза, в которой он проводил большую часть своих бессонных ночей. Открыл ноутбук. Экран вспыхнул голубоватым, безжалостным светом, и Дарк на секунду зажмурился. Когда открыл глаза, его лицо отразилось в тёмном стекле за экраном — красные волосы казались чёрными, тени под глазами стали ещё глубже, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы зависли над клавиатурой. Он знал, что делает что-то неправильное. Знал, что Чоусен никогда бы не разрешил ему копаться в своей жизни. Знал, что если тот узнает — будет скандал, возможно, конец их странной, ещё не оформленной связи, которая держалась пока на нитях. Но Дарк не мог остановиться. Он должен был знать. Должен был понять. “Ван Чоусен”. Он вбил в поисковик фамилию и имя. Потом добавил город — тот, что был указан в его документах при поступлении. Потом год. Страница за страницей, ссылка за ссылкой. Дарк переходил по ним с методичностью, от которой самому становилось не по себе. Первые результаты были скудными. Чоусен не вёл соцсети — вернее, когда-то вёл, но забросил их года три назад. Последняя фотография в профиле — школьный выпускной — фотография сделана явно на вечеренке выпускников. Дарк открыл её в полном размере и долго всматривался, пытаясь найти в этом улыбающемся, открытом парне того Чоусена, которого знал сейчас. Тот же разрез глаз, та же линия губ. Но взгляд — другой. На этой фотографии он был живым. Беззащитным. Без той тяжести, что появилась позже, осела в уголках глаз, в складке между бровей, в неестественно прямой спине. Дарк сделал скриншот. Сохранил в отдельную папку, которую создал специально для этого — для Чоусена. Для его фотографий, его следов, его прошлого. Он не знал, зачем это делает. Просто не мог пройти мимо — как коллекционер, нашедший редкий экспонат. Потом он нашёл страницу одноклассников — это было сложнее, пришлось ковыряться с номером телефона и парой мессенджеров, ведь страница Чоуса не имела даже подписок на других людей. Они были пустыми, без постов, но с подписками на других людей. Дарк переходил по ним — на страницы тех, кто учился с Чоусеном до армии, тех, кто знал его другим. Один парень — с фотографией на фоне моря, в модных очках — писал в своём блоге два с половиной года назад: “Мой друг сегодня ушёл в армию. Говорят, возвращаются другими. Надеюсь, он справится” Дарк перечитал эту фразу раз десять, не меньше. “Возвращаются другими”. Что это значило? Каким другим? Тем, кто кричит по ночам и не помнит об этом утром? Тем, кто прячет деньги неизвестно куда? Нет, не таким… Тут явно что-то глубже. Он закрыл вкладку. Нашёл ещё одну. Аккаунт девушки — той, что была подписана на Чоусена и на чьих фото он иногда мелькал в отметках. В её постах часто встречалось его имя: “Чоусен сегодня опять забыл тетрадь, пришлось делиться”, “Чоусен подрался на перемене, но его не наказали, потому что он якобы хороший”, “Чоусен, ты идиот, но без тебя скучно” — всё приписками к довольно смешнвм совместным фотографиям. Дарк листал эти старые, полудетские записи, и внутри поднималось что-то уродливое, горячее. Ревность. Глупая, иррациональная ревность к прошлому, которого он не видел. К людям, которые знали Чоусена до того, как он стал вот этим — закрытым и колючим. К девушке, которая называла его по имени и, возможно, имела на это право. Он закрыл страницу. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Продолжил поиск. В городской газете нашлась короткая заметка — на несколько абзацев, — о призывниках, отправляющихся в армию. Список фамилий. Чоусен был в нём — где-то в середине, между каким-то Архименко и Голубевым. Больше ничего. Ни фотографий, ни подробностей. Только сухие строчки казённого текста: “…отправляются для прохождения срочной службы… желаем успехов… возвращайтесь живыми и здоровыми” и другие бла бла бла. “Возвращайтесь живыми и здоровыми” — Эта фраза смутила. Очень. Дарк перечитал трижды. Попытался представить Чоусена там — в казарме, на плацу, с автоматом наперевес. И не смог. Чоусен существовал для него только здесь и сейчас — в общаге, на продавленном стуле у окна. Всё остальное было чужой, незнакомой жизнью, в которую Дарк не имел доступа. И от этого хотелось то ли закричать, то ли разбить кулаком стену. Он продолжил копать. Набирал номер телефона в поисковике, искал старые объявления, случайные упоминания в чужих постах, зарегистрированные аккаунты на сайтах, которые никто никогда не удаляет. Собирал информацию, как мозаику — по кусочку, по осколку, надеясь, что когда-нибудь картинка сложится. Нашёлся старый форум, где Чоусен — ещё школьник лет 14, судя по наивным вопросам — спрашивал про поступление. Нашёлся комментарий под каким-то видео, где он спорил о музыке. Нашёлся лайк под фотографией кота. Ничего важного. Ничего, что объяснило бы хоть что-то. Дарк откинулся на спинку кровати. Ноутбук нагрелся и гудел, как рассерженный шмель. Глаза болели от напряжения — сухие, воспалённые, с лопнувшими сосудами. Он потёр их ладонями, надавил до цветных кругов, но легче не стало. “Что ты прячешь, Чоусен?” — подумал он снова, как мантру. Это было невыносимо — не знать что-то о человеке. Он закрыл ноутбук. Не выключил — просто опустил крышку, оставив экран гаснуть медленно, словно засыпать. В комнате стало светлее. Только полоса света от фонаря, что еще не перешел в выключенный режим от наступления утра, пробивалась сквозь щель в шторах, рисуя на стене кривую дорожку. Дарк сидел неподвижно, глядя в эту полосу, и чувствовал, как внутри разрастается тоска — глухая, тянущая, как зубная боль. Он хотел знать всё. Каждую деталь, каждую мелочь, каждую случайную встречу, которая сделала Чоусена тем, кто он есть. Не чтобы использовать против него. Не чтобы шантажировать или манипулировать. А чтобы быть ближе. Ближе, чем кто-либо был когда-либо. “Если ты не расскажешь, — подумал он, — я найду сам. Перерою весь интернет, весь город, всю твою жизнь. Потому что ты не оставляешь мне выбора”. Это звучало как угроза. Но для Дарка это было обещанием. Через час он снова открыл ноутбук. На этот раз — чтобы найти старый фотоальбом, залитый кем-то из матерей одноклассников Чоусена. Листал его, останавливаясь на каждом снимке, где был Чоусен: на перемене, в столовой, на физкультуре, на выпускном — в неловком костюме, с букетом цветов и зеленой лентой через плечо. Последняя фотография была самой яркой. Чоусен стоял у школьного крыльца, на фоне голубого неба, и улыбался — открыто, беззащитно, так, как сейчас не улыбался никогда. Дарк сохранил и этот скриншот. Потом закрыл ноутбук, убрал его в сторону и лёг, глядя в потолок. Руки всё ещё дрожали. Не от холода — от напряжения, которое не отпускало его уже несколько часов. “Я найду, — пообещал он себе в темноте. — Я найду всё. А потом — просто буду рядом. Чтобы ты знал: ты не один. Даже если тебе кажется, что ты один. Даже если ты сам в это не веришь”. Он закрыл глаза. Сон не шёл — Дарк и не ждал его. Просто лежал, перебирая в голове обрывки информации, имена, даты, фотографии. Всё, что он узнал о Чоусене этой ночью, складывалось в новую, неполную, но уже пугающую картину. Чоусен был не просто уставшим парнем со странным прошлым. Он был тем, кто что-то потерял. Тем, кто пытался забыть — и не мог. “Я узнаю, — подумал он, переворачиваясь на бок. — А потом — решу, что с этим делать”. Утро наступило быстрее, чем он ожидал. Хотя чего тут ожидать, когда лёг за 2 сама когда надо вставать. Но Дарк не спал ни минуты, но чувствовал себя странно бодрым — так бывает, когда переступаешь через какую-то невидимую черту усталости и попадаешь в пространство, где сон уже не нужен. Почти по привычке встал и заварил кофе, перелил его в термос. Он натянул куртку, спустился сначала на второй этаж к Чоусену, оставив подарок, а после уже на первый этаж, вышел на крыльцо. Утренний воздух был свежим и колючим, пах мокрой землёй и бензином от проехавшей машины. Дарк сел на лавочку у подъезда — ту самую, обшарпанную, с облупившейся краской, — закурил и стал ждать. Он продрог до костей за те сорок минут, что просидел на скамейке. Ветер забирался под куртку, кусал за шею, заставлял ёжиться и прятать нос в воротник. Но Дарк не уходил. Боялся пропустить момент, когда Чоусен выйдет. Хотел быть первым, кого он увидит этим утром, — не потому, что это имело какое-то значение, а просто потому, что без этого утро казалось неполным. Когда Чоусен наконец появился в дверях, Дарк уже докуривал вторую сигарету. Выглядел он… ужасно, если честно. Бледный, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что они казались нарисованными углём. Но в руках у него был термос. Тот самый, который Дарк оставил под его дверью. Опять. “Ты не выспался. Выпей”, — написал он тогда на клочке бумаги. Коротко, без сантиментов. Но кофе внутри был горячим и горьким — таким, каким Дарк его пил, а Чоусен принимал и тоже пил. Чоусен подошёл, сел рядом на лавочку. Не поздоровался — просто сел, поставил термос между ними, посмотрел на серое небо. — Спал? — спросил Дарк. — Нормально. Враньё. Дарк видел это по его лицу, по тому, как подрагивали пальцы, по тому, как он кутался в свою тонкую куртку, будто мёрз даже в такую не самую холодную погоду. — Кофе пил? — Допился. Дарк посмотрел на него — долго, пристально, тем самым взглядом, от которого у Чоусена, он знал, иногда бежали мурашки по спине. Хотел спросить: “Почему ты врёшь мне? Что ты прячешь? Кто тебе снится по ночам?”. Но не спросил. Потому что сам не готов был отвечать на встречные вопросы. — Горький? — спросил он вместо этого. — Отвратительный, — ответил Чоусен почти весело. — Как всегда. — Будешь ещё? Чоусен помолчал. Опустил взгляд на термос, покрутил его в руках — Дарк заметил, что на крышке остались следы от губ, и от этой детали почему-то защемило в груди. — Завтра, — сказал он. Дарк кивнул. “Завтра” было обещанием. Маленьким, хрупким, но обещанием. Он не знал, что именно Чоусен имеет в виду: выпить ещё кофе? Прийти на эту же лавочку? Остаться рядом хотя бы на несколько минут? Но этого было достаточно. — Пошли, — сказал он, вставая. — Лекция через десять минут. Они пошли по утренней улице рядом — плечо к плечу, так близко, что Дарк чувствовал тепло чужого тела даже сквозь две куртки. Он не касался — просто шёл вплотную, на той опасной границе, где личное пространство заканчивается, а чужое ещё не начинается. И Чоусен, что удивительно, не отодвигался. Вдруг тот развернулся и шлёпнул его по затылку. Открытой ладонью, без злости, но ощутимо — так, что Дарк слегка пошатнулся от неожиданности. — Ты чего? — спросил он, поворачивая голову. — За кофе, — ответил Чоусен. — Горький и отвратительный. Я ещё когда пил, пообещал себе, что дам тебе по башке. Дарк посмотрел на него. Внутри что-то дрогнуло — не злость, не обида. Что-то тёплое, почти нежное, что он прятал так глубоко, что сам забыл, как оно выглядит. Он не ответил. Просто пошёл дальше, чуть быстрее, чтобы Чоусен не заметил улыбку, которую никак не получалось спрятать. Они шли по утренней улице, мимо мокрых деревьев и сонных прохожих, и Дарк думал о том, какой это странный, невозможный, удивительный момент. Чоусен ударил его. За кофе. Он решил, что кофе был отвратительным, и понял, что Дарк заслужил получить по затылку. Это было глупо. По-детски. Так по-человечески, что у Дарка щемило в груди при мысли об этом. Он шёл и украдкой смотрел на Чоусена — на его спутанные волосы, на бледную кожу, на то, как он ёжится в своей вечной тонкой куртке. И знал, что будет делать это снова и снова. Сидеть у его кровати бессонными ночами. Слушать, как он кричит во сне. Приносить кофе, иногда киви и пирожные. Получать по затылку может. И ничего не объяснять. Потому что Чоусен не готов. Потому что сам Дарк не готов. Потому что между ними всё ещё зияет пропасть из невысказанного, из боли, которую каждый носит в себе молча, из тайн, которые пока нельзя раскрыть. Но они идут рядом. Плечо к плечу. Два странных, сломанных, невыспавшихся человека на пустой утренней улице. И это уже что-то.